Вызов.

— Ты осмелился бросить мне вызов.- слышит Даниил сквозь сон. Веки у него тяжёлые, не разлепить, тело непослушное, горячее, и воздух вокруг словно болотная грязь, — гнилой, душный и липкий. — Ты осмелился, эчеленца, ещё тогда, в столице, со своей Танатикой, а теперь что, бессилен? Признай. Признай, сдайся, тебе не победить меня. Сердце у тебя холодное, не способен ты сочувствовать, не можешь любить, не хочешь мириться, не умеешь умирать. Смерть тебе не подвластна, жизнь — непонятна, так и замрёшь меж двумя понятиями, вынужденный умирать и начинать заново. Этот город — не твоя вотчина, зря ты приехал, бакалавр. Зря думаешь, что всесилен. Голос сочится ядом. Чума шипит ему прямо в лицо, смеётся, потешается, и улыбка у неё страшная, лицо её — маска Исполнителя, клюв её — хищная пасть зверя, который сожрёт всё на своём пути, пока не насытится кровью и плотью жителей города на Горхоне. — Все вы, трое, глупцы. Ты — слишком логичный, не веришь и не видишь, бродишь в потёмках. Второй, гаруспик, глуп, да ещё и сам себя угнетает чувством вины за смерть отца. Третья, чудотворница, — самонадеянна, и хоть талантлива, а всё равно мала, и не знает, что творит. Умрёте вы, хотите того или нет. Моя здесь вотчина, моя воля, только я ведаю пути каждого жителя. Вы лишь куклы, слепы ваши глаза, немы ваши рты, бессильны руки, слабы ноги, трусливы сердца. Приготовься умереть, бакалавр Данковский. Он вскакивает в холодном поту. По углам комнаты всё ещё мерещатся тени, за окном чудятся (или нет?) крики и стоны, горят костры и… что же это? Гроб? В его комнате? Что здесь делает гроб? — А я говорила, приготовься. Ты думал, привиделось? Глупый бакалавр. Даниил хмурится. Не может быть — перед ним Исполнитель, а говорит совсем как Чума. Или это и есть она? Неужто из сна в сон перескочил? Он незаметно щипает себя за руку, — больно, — и слышит смех: чужой, хриплый, каркающий: — Решил, что это сон? Нет, всё наяву, бакалавр. Как ты не поймёшь — это реальность, не дремота твоя болезненная. — Не может это быть реальностью. Глумиться вздумали надо мной. Думаете, раз из столицы приехал, обычаев ваших не знаю, так сразу и глупцом окажусь? Панацею создать не сумею? Недооцениваешь меня, если уж ты в самом деле Чума. — Пока будешь создавать панацею, много людей погубишь. Твоё желание восстать над смертью — иллюзия, мечта. Ей не суждено воплотиться в жизнь. — Много ты знаешь. Запугать меня думаешь, запутать между сном и явью, только не выйдет. Я уже столько насмотрелся и к стольким вещам привык, что не страшно мне. Я знаю, что делаю. Голос Данковского привычно уверенный и гордый. Он действительно знает, что делает. Знает, что происходит, а если не знает, то уверен, что разберётся, и стоящая перед ним фигура кажется ему не более чем фантасмагорией. У смерти нет лица. У смерти нет больше права голоса. Оттого и нет страха в холодном сердце. Оттого и не ползут мурашки по ровной спине. Бакалавр Данковский поднимается с постели, словно морок разгоняя полумрак перед собой. — Что ж, — смеётся птица, — если знаешь — иди. Но помни, ошибёшься — и придётся начинать заново. Чума исчезает так же внезапно, как и появилась. Вот только гроб всё равно стоит посреди комнаты, тьму за окном освещает огонь, и в шуме дождя раздаются стоны. В доме же стоит зловещая тишина. Он готов. Готов умереть ещё раз, потому что осмелился, и осмелится снова и снова, пока не найдёт средство, не отыщет ответы на все вопросы, и не победит саму смерть. Данковский выходит на улицу, на ходу повязывая платок на лицо, и с прищуром глядя в темноту. Холодно. Мокро. Гадко. Совсем как вчера. Вчера? А было ли это вчера? И будет ли завтра? Какие отравляющие мысли, ненужные вопросы, дурные сомнения. Вот только за спиной слышится знакомая хриплая усмешка, и дуновение осеннего степного ветра приносит ему дыхание песчанки. Начинается новый вечер.