Каждому свой ад. Каждому своё посмертие перед возрождением.

Монолог Аглаи у могилы сестры.

Каждое действие – как ритуал, каждый вдох – как насмешка над моралью. Бессмертник противен ему настолько же, насколько и приятен. Складовщик его не боится, но слегка опасается. И даже сейчас, когда театрал запрокидывает голову, как хотел, назад, и шарф змеится по его шее вниз, предводитель воров следит, не пропуская ни секунды.

Быстро шуршит по бумаге карандаш, ловко по камню ходит циркуль, уматывается Пётр день за днём, дышит гранитной крошкой, но, упорно выдалбливает из неподатливого и грубого камня знакомые черты — высокие скулы, слегка острый подбородок, ровный красивый нос. Сложнее всего даются губы, но не от того, что Пётр их не помнит, как раз наоборот, каждая черта музы отпечаталась под веками как дагерротип, и от этой памяти ему почти физически больно.

Чума шипит ему прямо в лицо, смеётся, потешается, и улыбка у неё страшная, лицо её - маска Исполнителя, клюв её - хищная пасть зверя, который сожрёт всё на своём пути, пока не насытится кровью и плотью жителей города на Горхоне.