Портрет для Нины

За окнами вовсю бушевала осень. Пётр и не помнил, чтобы она когда-то ещё была такой безумной и стихийной. Налетела в сентябре, смыла летнее тепло дождями, скосила летние травы ветрами, сорвала листья и закружила город в густом мареве цветущей твири. Буйная осень, холодная осень. Кап-кап-кап — бьются о каменную мостовую тяжёлые капли дождя, идущего третий день, тук-тук-тук — вторит ему долото архитектора, не разгибающегося толком гораздо дольше. Там, за дверью, мокнут строительные леса его дома. Опять не успел, не закончил за лето, заскучал, переключился на новые чертежи, а всё без толку, всё не то. Теперь за скульптуру взялся. Быстро шуршит по бумаге карандаш, ловко по камню ходит циркуль, уматывается Пётр день за днём, дышит гранитной крошкой, но, упорно выдалбливает из неподатливого и грубого камня знакомые черты — высокие скулы, слегка острый подбородок, ровный красивый нос. Сложнее всего даются губы, но не от того, что Пётр их не помнит, как раз наоборот, каждая черта музы отпечаталась под веками как дагерротип, и от этой памяти ему почти физически больно. Сантиметр за сантиметром, удар за ударом, день за днём, рождается под умелыми руками лицо Нины Каиной. Стаматин сверяется с эскизом, прерывается на короткие сны, пьёт вдвое больше, чем прежде, и совсем не выходит из дома. В зелёном твириновом тумане слышатся ему то голоса, то просто какие-то звуки. Город говорит с ним, прорывается сквозь запертые окна и стены, и однажды ночью, когда Пётр совсем того не ждёт, он слышит Нину. Одна рука, перед этим, у него оказывается в крови. Резец, во время работы, выскальзывает у архитектора из пальцев, глубоко задевая запястье, и хоть рану он считает пустяковой, бывало гораздо хуже, кровь всё равно капает, сочится, кровит на гордый и неподатливый камень. — Всякая работа требует своей жертвы. Даже такой. Стаматин весь вздрагивает, хочет было повернуться, но тут же замирает, остановленный: — Не оборачивайся. Перевяжи порез и продолжай. Он медлит, отстранённо наблюдая за тем, как бинт, вынутый из коробки с инструментами, ложится на раны, и прислушивается, но ни дыхания, ни шагов не слышит. — Совсем уже допился. — Бормочет Пётр себе под нос, почёсывая уже забинтованной рукой правую бровь, и бросая короткий взгляд на полупустую бутылку. Какая это за вечер? Вторая? — Разве? Сам же говоришь, что твирин слышать тебе помогает. Неужто собственные методы осуждаешь, Пётр? — Насмешливо спрашивает его то ли призрак Нины, то ли его собственная галлюцинация. Ему остаётся только вздохнуть, взять в руки резец и подняться с низкой табуретки, в сторону её ногой отодвигая: — Стало быть, осуждаю. Одно дело — слушать город, другое… Он облизывает сухие губы и внимательно следит за тем, как движется лезвие инструмента, уже не по намеченным линиям, а так, скорее доводя почти законченное творение до совершенства. Знает Пётр, что каким бы пьяным он не был, а голова с руками всегда будут работать в верном направлении, неразрывно и точно. — Мёртвых? Голос Нины такой же, как при жизни — уверенный и живой, но Петру от этого только хуже. Повернуться нельзя, — не увидеть, значит, ему Каину; заткнуть уши тоже нельзя — не хочется, хоть и больно. Остаётся только вести беседу, пока Нина здесь, и продолжать работу. — Ушедших. Я не могу считать тебя мёртвой. Никто не может. Смоляные пряди падают ему на лицо, он убирает их пальцами свободной руки за ухо, отходит от скульптуры на несколько шагов назад, смотрит на неё, а потом косит глазами в одну сторону, в другую, в попытке всё-таки оглянуться. Ни справа, ни слева никого нет. Пётр тяжело вздыхает и возвращается на место. «Лучше бы, — думает он, — мне привиделось что-нибудь. Что угодно. Какая угодно Нина. Только не эта безжизненная, сумасшедшая пустота» — Твоя пустота подвластна только тебе, — Нина словно подходит к нему вплотную, когда Стаматин старательно ровняет форму глаз скульптуры, — и только ты можешь её заполнить. Мы сами хозяева своей жизни, и даже я, желая помочь, не смогла бы с ней справиться. — Моя пустота пожирает меня, словно морское чудовище пожирает корабль, попавший в густой туман. — У всякого чудовища найдётся слабое место. Пётр в бессилии сжимает резец, потому что наружу у него рвётся только отчаянное «Я не могу ничего сотворить со дня твоей смерти!», но он молчит и переходит от глаз к носу. Нина права, и от этого только горше. Утешь она его, скажи что-нибудь другое, он бы и бровью не повёл, но Каины всегда видят и знают больше остальных, от того и говорят правильные вещи, когда прямо, когда загадками. Да и не в её характере кротко утешать. К счастью, не в её. За спиной слышится нетерпеливый вздох. Кажется Петру что вот-вот, и Нина сложит на груди руки, подожмёт губы и ответит ему что-нибудь эдакое. Что-нибудь точное, едкое в своей справедливости, но отсекающее его собственную горечь как отсекают лишнее долото и резец. Но Каина молчит. Стаматин ждёт ещё несколько секунд и тихо зовёт: — Нина? Но ответом ему служит густая ночная тишина и тиканье напольных часов, кажущееся в ней оглушительно-громким. Архитектор резко оборачивается, в надежде на чудо, но замечает уголком правого глаза лишь тень, скользнувшую по стене в окно. Часы бьют первый час после полуночи.