Порошково-белый, твириново-чёрный.

Марк выходит из театра, когда нижняя кромка свинцового октябрьского неба окрашивается в истерический красный. Каблуки его ботинок тихо стучат по брусчатке, холод пробирается под заношенное чёрное пальто, руки стынут даже в перчатках. Бессмертник натягивает шарф до самого носа, но не сутулится, не ёжится, а уверенно движется вперёд, и только трость выдаёт в его походке лёгкую, едва заметную хромоту — знак былых травм. Часы бьют шесть вечера. На полуобнажённые деревья налетает ветер, стряхивает с них красно-рыжие листья, и ветви беспокойно шуршат, словно перешёптываются о чём-то, рассказывают друг другу городские сплетни да секреты. Солнце опускается ниже, изжелта-болезненное, и чёрная фигура импресарио на его фоне кажется демонической, нездешней. Он идёт от Сердечника, сквозь Утробу и Жилку к Дубильщикам, от Дубильщиков собираясь повернуть к складам. Добираться по железной дороге ему не хочется. По мнению единственного и бессменного антрепренёра города, ходить там невозможно, — полно камней, скользкие от дождя шпалы комфортному передвижению не способствуют, да ещё и вот-вот должен начаться первый снегопад. Откуда он знает? — Марк спрашивает сам себя и сам себе улыбается в зелёный шарф, — знает и точка. По дороге он встречает детей, резвящихся в сквере, и на секунду замирает, внимательно их рассматривая. Он помнит, что двое из них, пятилетние близнецы в красных пальто, умрут этой зимой, ещё четверо малышей заболеют следующей осенью, и только трое подростков, сосредоточенно обсуждающих что-то на скамейке, точно переживут грядущий год. В том, что он будет, маэстро нисколько не сомневается. Компания, заметив наблюдателя, затихает, бросает свои игры, и поворачивается к нему. Взгляд у Марка из цепкого становится заинтересованным, дети же, совершенно синхронно, как куклы, из любопытных превращаются в обеспокоенных. Им кажется, они чувствуют, что Бессмертник что-то знает, что он пришёл не нарушить их в корне важную возню, но вмешаться. Им кажется, но неверно, потому что они очень давно сами играют по его правилам. Театрал смотрит на них с загадочной полуулыбкой ещё несколько секунд, отворачивается и продолжает свой путь. Близнецы в красном, в отличие от остальных детей, вернувшихся к своим занятиям, ещё долго смотрят вслед уходящему мужчине. Дойдя до «гнезда» Грифа, Марк опускает шарф с носа, открывает дверь и вплывает внутрь бесшумной тенью. Все прочие тени на складе вдруг словно подпрыгивают и прячутся по углам. Гриф, заметив его, вскидывает рыжие брови и поднимается навстречу, то ли как радушный хозяин, то ли как поставщик, довольный тем, что клиент сам пришёл за товаром, не потребовал никого к себе театр отправлять. Бессмертник улыбается в ответ, в голубых глазах вспыхивает хищный огонёк, незаметный издалека, но вполне различимый вблизи. Гриф этот огонёк не видит, но чует, как чует кровь земля, и приглашающе кивает ему в сторону своей каморки. В его амбаре непривычно пусто и тихо, и только приглушённый свет керосиновых ламп бросает на стены рыжевато-красные отблески. — Только за порошками своими пожаловал или ещё какое дело есть? — Сходу спрашивает он, усаживаясь за стол и принимаясь разбирать Марковы заказы. Перед импрессарио возникают свёртки в желтоватой бумаге, пять штук, как он и просил. — Чёрный твирин купил бы, будь он у тебя. — Марк делает вид, что на наличие искомого не надеется, а сам ждёт, когда Гриф всё-таки раскроет все карты и выдаст ему то, что он хочет. — Совсем что ли с ума сошёл, театраст? Ты его с этими заграничными порошками мешать вздумал? — Складовщик поднимает на него удивлённые зелёные глаза и сталкивается с совершенно гадкой, приторной ухмылкой. Такая ухмылка, по его мнению, то ли кулака просит, то ли отвернуться, плюнуть и махнуть рукой, пусть, мол, травится, если угодно. — А ты, что же, беспокоишься? — Бессмертник сидит ровно, но расслабленно, а глаза у него всё равно внимательные и холодные, — не стоит, я живучий. Беспокойство своё прибереги, оно тебе ещё пригодится. — Он тянется рукой к свёрткам, разворачивает все, и алый цвет бумажных коробочек на секунду ослепляет его, манит попробовать здесь же, раскрыть, втянуть в себя дурманящую белую дрянь и на несколько минут замереть в этой полутёмной комнате куклой с запрокинутой назад головой. Гриф молчит в ответ на его выпад, подсчитывая сумму, на которую закупается Марк, а потом деланно-недовольно поднимается с места, отворачивается и что-то ищет по ящикам. Чем-то оказывается внушительная зеленоватая бутыль чёрного твирина. Бессмертник цепляется за неё взглядом, тихо вздыхает, и из язвительного на мгновение превращается в благосклонного. Стало быть, всё-то у складовщика имеется, и твирин, и кокаин, и прочее, прочее. Он откидывается на стул, наблюдая за ним с хитрым кошачьим прищуром, и тянет: — Значит, есть у тебя чёрный твирин? Что же ты молчал? Видимо, действительно беспокоишься? Гриф поворачивается к нему с таким же издевательским оскалом и ставит бутыль на стол с глухим стуком: — Выдаёшь желаемое за действительное, Маркуша, но на меня своё «хочется» не вешай. Марк на секунду даже останавливается. Это он-то выдаёт? Вот шельма рыжая! — Ой ли? — голос импресарио становится манерным, — что-то ты размяк, Гриф. Видно же, потерять такого ценного заказчика боишься, вот и печёшься о моей скромной персоне, как можешь. Но ты не переживай, мне приятно, что кто-то так старается уберечь меня от меня же. Хоть это и совершенно бесполезно. Он увлечённо рассматривает свои чистые ногти, под конец фразы, меняя голос с манерного на приглушённый и задумчивый, словно его интерес к беседе угас. Марк знает, что Гриф не взбесится, как тот же Андрей, к примеру, а ответит что-то заковыристое или, наоборот, простое и точное. Такое, что не подкопаешься. Гриф же, наоборот, чувствует, что взбеситься хочет, а не может. Может только счёт на бумаге выставить и съязвить: — Жопу свою не пропей такими темпами. — За этим к младшему Стаматину, Гриф. Марк насмешливо фыркает, достаёт из кошелька деньги, выкладывает их на стол, — ровно три тысячи, — и открывает первую коробочку ловким движением руки. Гриф лишь скалится неприятно, толкая поближе к антрепренёру зеркало и опасную бритву. Не нравится хозяину складов, что Бессмертник Стаматиных упомянул. Хочет он, было, и здесь ответить поязвительнее, но увлекается наблюдением за тем, как сыпется порошок на гладкое стекло и как тихо скрежещет по стеклу лезвие. Чертит импресарио дороги, словно пути для кукол своих рисует, и не отрывается от процесса, весь сосредоточенный и увлечённый. Гриф смотрит на его узкие руки, на то, как Марк держит бритву, как достаёт из кармана пальто железную трубочку и склоняет голову, и завораживается. Каждое действие — как ритуал, каждый вдох — как насмешка над моралью. Бессмертник противен ему настолько же, насколько и приятен. Складовщик его не боится, но слегка опасается. И даже сейчас, когда театрал запрокидывает голову, как хотел, назад, и шарф змеится по его шее вниз, предводитель воров следит, не пропуская ни секунды. — Нравится смотреть? Может, присоединишься? — Марк, не глядя, указывает рукой на открытую коробочку, мол, угощайтесь, господин хозяин складов. — Позовёшь в театр, может и угощусь. — Доносится от Грифа. Марк ухмыляется в потолок, довольный: — Ах, Вам, Григорий, отдельное приглашение нужно? Что ж, ждите письма, позову, так уж и быть, отдельно, на ночную пантомиму. И разгибается обратно, закрывая коробочку и убирая все свёртки в карманы, а чёрный твирин пряча под пальто. Гриф поднимается за ним следом, и непонятно теперь, кто из них тень, а кто живой. — А впрочем, вот. — Марк достаёт из внутреннего кармана пальто новую программку. Гриф берёт программку из рук Бессмертника и внимательно смотрит на неё, остро чувствуя необходимость задать больше вопросов, чем следовало бы. Название постановки гласит: «На пороге смерти. Фатальная трагикомедия в двух актах.» — Это ты про первую вспышку постановку задумал? — Складовщик листает программку дальше, пробегает глазами по тексту и чуть заметно хмурится, — Ну и зараза же ты. Зачем комедию-то приплетать, столько людей померло. — Нет, это не о первой вспышке. Она своё отгорела, зачем старое ворошить. — Марк упирается тростью в пол и будто бы покачивается на каблуках, наблюдая за Грифом как кот за птицей. Ему нравится его замешательство, его вопросы, его непонимание. — Темнишь ты, Маркуша, не нравится мне это, ну да ладно. Приду, раз уж сам вручил. — Сегодня ночью, Гриф. Как придёшь, так поймёшь, о чём. И Бессмертник выскальзывает за дверь так же тихо, как вошёл, оставляя хозяина складов в одиночестве переваривать поданную ему информацию. Обратно он возвращается быстро, потому что в театре столько всего ещё нужно доделать. Город затихает в такт его шагам, дети уходят с улиц домой необыкновенно рано, и только стук вычурной трости по мостовой нарушает тревожную тишину вокруг. Ветер взметает листья вверх, гонит рябь по притокам Горхона, шевелит жухлую жёлтую траву, и небо на западе вспыхивает лихорадочным алым, словно вдруг заразилось песчанкой, и теперь сгорает в её смертельных объятиях. Марк прячет одну руку в карман пальто и недобро улыбается. Через год будет вторая вспышка.