Radio Losers

– И снова здрасьте, наши дорогие не-отвалившиеся и вновь присоединившиеся! Пришло время пояснить за сюрприз, которым мы терроризируем ваше любопытство с самого утра. Бев, детка, плесни-ка чайку! Ричи соединяет большой и указательный палец правой руки, оттопыривает мизинец и подносит ладонь ко рту, издавая долгий сёрбающий звук, а после – такой же долгий выдох наслаждения. – Благодарю за доверие. Новость в том, что с сегодняшнего – технически, со вчерашнего – дня в рядах Неудачников произошло пополнение. Эдди! Каспбрак вздрагивает под направленными на него взглядами. Он сотни, тысячи раз находился под прицелами камер, но это ощущается совсем иначе. Сейчас он видит лица, принадлежащие конкретным, настоящим, живым людям, и все вдруг становится пугающе реальным. Он видит одобрение в глазах Бена и Беверли, видит приподнятые уголки губ чуть щурящегося Стэна, видит Ричи, улыбка которого слегка напоминает оскал из-за плотно сжатых челюстей, видит его глаза – его огромные темные глаза за толстыми стеклами очков, видит его пальцы, нервно барабанящие по столешнице… Он смотрит на Ричи слишком долго и моргает, переводя взгляд на микрофон перед лицом. Собственное дыхание вдруг кажется ему слишком громким, оглушающим и хриплым. Грудь начинает спирать. – Эдди? Они все ждут от него чего-то, но в голове лишь звенящая пустота. Онемение и холод спускаются от линии роста волос до губ, которые шевелятся против его воли, произнося что-то… – … так вот, сижу я, соус барбекю у меня на титьках… В студии повисает гробовое молчание, сквозь которое прорезаются квадраты аккордов “Mr. Understanding” – сто пятьдесят ударов в минуту – и Эдди думает, что на этом его карьера радиоведущего торжественно завершена, а еще он думает: какого хуя только что произошло? – но замечает, как Ричи, не отрывая от него взгляда, медленно тянется к красной кнопке, добровольно еще на шаг приближая самого себя к очередной генеральной уборке дома. И тогда – тогда тишина взрывается смехом. Беверли прикрывает рот обеими руками, Бен буквально рыдает в столешницу, а Стэн явно старается удержать на лице спокойную улыбку, но его выдают подрагивающие плечи. Ричи смеется так сильно, что его глаза начинают слезиться. Он проводит пальцами под стеклами очков и высоко вздыхает. – Кажется, у меня появился конкурент на звание «клоуна класса». Еще одна подобная шутка, и мне придется вызвать тебя на дуэль, Эдс. У Эдди кружится голова, а спазм в груди перерастает в самый настоящий приступ астмы, и на этот раз никакие мысли о психосоматике не помогают. Несмотря на все это он хмурится и исподлобья смотрит на Тозиера. – Не называй меня так. По блеску в его глазах он понимает – это было ошибкой. Большой ошибкой. – Не ссорьтесь, – Бев пихает в бок Бена, скандирующего «драка!», – мы вернемся уже очень скоро, а сейчас, как и всегда в этот час – наша песня. Стэн увеличивает громкость проигрывателя, и Beck вновь начинает свою повесть об отрицании и нигилизме. Остальные отключают микрофоны и приступают к привычной рутине по отбору саундтрека сегодняшнего вечера. Эдди пользуется моментом, прислоняясь лбом к краю стола, доставая из кармана штанов ингалятор и делая глубокий вдох, заглушаемый гитарами. Хватка вокруг его грудной клетки постепенно ослабевает. Он разгибается, медленно наполняя легкие воздухом. – Феноменальное начало, мужик. Кстати, ты мешаешь мне пройти. Эдди вздрагивает, отодвигаясь и пропуская Ричи к его стеллажу. Тот задумчиво покусывает большой палец, скользя взглядом по рядам пластинок и беззвучно шевеля губами. – Зачем ты нажал на кнопку? Тозиер пару мгновений рассеянно смотрит на него, после чего пожимает плечами. Он вновь выглядит равнодушным – от недавнего приступа смеха не остается ни следа. – Это была скользкая шутка. – Но это была моя скользкая шутка. Ричи кривится, демонстрируя клыкастую улыбку. – Возможно, эта шутка была настолько хороша, что я захотел ее украсть. Эдди мало что понимает. Откровенно говоря, он не понимает ни черта, но Тозиер не произносит больше ни слова в его адрес вплоть до конца песни. Зато, как только она кончается… – Что ж, расскажи нам о своих текущих ощущениях, Эдди-спагетти. Или мне стоит звать тебя спагетти под соусом барбекю?.. – Не смей… – Позволь нашим слушателям привыкнуть к твоему чудному голоску. Ну же, каково это – впервые вещать на многотысячную аудиторию? Последние слова Ричи приводят его в чувство, как холодный душ. Эдди вздыхает и вдруг понимает, насколько непрофессионально себя ведет: его речь вновь ускорилась, стала почти такой же неразборчивой, как в школьные и университетские годы, а еще он наивно ведется на очевидные провокации, и черт бы его побрал, если это не часть проверки. Или ты просто параноик. Он выдыхает на счете восемь. – Не сказал бы, что это впервые. Я занимался чем-то подобным на… прошлой работе. Формат иной, но суть та же. На лице Беверли расцветает улыбка, и она тайком показывает ему большие пальцы. Эдди благодарно кивает, наслаждаясь удивлением на лице Тозиера. – И в чем же суть? – Ричи вскидывает бровь, неосознанно наклоняясь ближе. В его глазах застывает плохо замаскированный интерес. Эдди криво ухмыляется. – А в чем суть телевидения, подкастов, стриминга и прочих медийных радостей современности? Развлечение. Людям хочется веселья, слез, хочется почувствовать что-то – и они врубают что-нибудь посмотреть или послушать, в надежде, что это сможет их рассмешить или растрогать. Людям скучно – и они заполняют пространство, в котором находятся, шумом, издаваемым кем-то другим. Людям страшно – и они цепляются за любой источник любого рода сигнала, за любую болтовню, способную отвлечь их от мыслей в собственной голове… – Глубокое дерьмо, – шепчет Бен, глядя на него широко распахнутыми глазами. Бев согласно хмыкает в микрофон. Билл в аппаратной поднимает клавиатуру над головой, зажимая клавишу F, и в эфир врывается вокализ Imogen Heap. – О, да ладно вам, – Эдди смеется вместе с остальными, и его почти отпускает, – нас с пеленок учат тому, что бытие бренно. Так нафига сопротивляться? – Если радио делает кого-то счастливее – значит, в этом есть смысл, – соглашается Стэн. – А если кто-то счастлив делать других счастливыми посредством радио – смысл есть вообще во всем, – Бен пожимает плечами, не замечая теплого взгляда Марш. – Разве развлечения – не главное в жизни? Разве их выбор – не главный признак свободы? – Ричи корчит лицо, продолжая шепелявым говором типичного ярморочного зазывалы, – без них тоска… Не попробуешь – не узнаешь… Эдди ненадолго выпадает из разговора, вспоминая собственную юность и свободу, вскружившую голову после побега из полумертвого Дерри в Нью-Йорк, после освобождения из-под надзора гиперопекающей матери, после осознания того, что не все его таблетки на самом деле ему нужны – и что не все его проблемы можно решить таблетками. Свободу надраться посреди ночи вне общежития и свободу выкурить первую в жизни сигарету после выпускного экзамена. Свободу ошибиться, обмануться, потерять веру и страсть. Свободу поддаться уговорам друга, развалиться с его хорошим косяком после работы в недрах темной квартиры и ненадолго спрятаться от всех проблем, от всех «должен» и «обязан», от мыслей о том, что без гребаных мамочкиных таблеток жизнь кажется пустой, как аптечка, о том, что надо бы все же ее заполнить – аптечку, а не жизнь – и о том, что нет никакой свободы; ибо ты не можешь быть свободен, пока держишься за ручку двери пряничного домика изнутри, вот только домик сделан не из пряника, а из страхов и сомнений, выкрашенных в цвет разочарования и смирения, установленных на фундаменте из отрицания и одиночества. Глубокое дерьмо, думает Эдди. Давно я не наведывался к терапевту, думает он. – …и все же не сказал бы, что возводить «развлечения» в некий абсолют разумно, – Бен задумчиво разглядывает потолок, чуть вращаясь в кресле, – есть риск профукать все остальное. – Но что остальное, Бенджаминго? Что же такое обязательное должно присутствовать в жизни каждого, не принося никакого удовольствия? И главное – зачем? – Ричи наваливается локтями на стол, и его глаза возбужденно сверкают. Он резко поворачивается к Урису, и завитки волос над его лбом чуть пружинят от этого движения, – вот у тебя какое любимое развлечение, Стэн Бёрд-мэн? – Наблюдать за твоим саморазрушением, – не раздумывая, ровным голосом отвечает тот, и Ричи издает умиленное «о-о-о», прикладывая ладони к груди. – Видишь, Бенни, даже такие мелочи могут делать твою жизнь лучше – надо только смотреть под нужным углом. – О, это не мелочи, – Стэн улыбается, чуть сползая в кресле, – это шоу длиною в жизнь. – Окей, это начинает превращаться в травлю, – Тозиер поддевает очки указательным пальцем, подвигая их выше на переносице, и встречается взглядом с Эдди, – кажется, мы сможем мусолить эту тему еще пять-шесть выпусков, так что спасибо за отличное начало, Эдс. – Всегда пожалуйста, – Каспбрак елейно улыбается, щурясь, и подается чуть ближе, – Ричард. Беверли и Бен одобрительно гудят под размеренные аплодисменты Стэна. Эдди со злорадством отмечает, как желваки проступают на челюсти Ричи перед тем, как тот вновь берет себя в руки. – Что ж, раз уж как клуб Неудачников официально переименован в «клуб ненависти к Ричи Балаболу», я предоставляю право тебе, Эдвард-завоеватель, выбрать следующую композицию. Эдди рассматривает лежащие перед ним пластинки, улыбаясь при виде зеленоглазого мультяшного паровоза на одной из обложек. – Раз уж он переименован в «клуб выдающихся философов современности», – он приподнимает брови, постукивая пальцем по названию песни. Ричи щурится, вчитываясь, а затем снова смотрит на него – с растерянностью и неожиданным одобрением. – Гениальное решение, коллега, – он быстро извлекает пластинку из конверта и устанавливает ее в проигрыватель, проводя по поверхности щеткой-антистатиком, – и раз уж никто во всем гребаном мире не знает, что на самом деле происходит – да будет так! Голос Линды Перри растекается по помещению теплой волной, которой хочется подпевать, в которой хочется раствориться. И Эдди растворяется. Он не расслаблен полностью; на самом деле, его трясет изнутри с того самого момента, как Майк с хитрой ухмылкой завел его в студию за пять минут до эфира и усадил на свое место, пообещав вернуться – и бросив на произвол судьбы. Его все еще трясет; он принял последнюю бело-зеленую капсулу около восьми часов назад, и его нога уже полчаса беспокойно пружинит на носке под столом, где любой может увидеть, но тем не менее – он способен с этим справиться. Он впервые за долгое, долгое время действительно способен справиться с чем-то сам, и от этого осознания губы сами собой растягиваются в улыбке, обнажающей ямочки на щеках. Когда он открывает глаза снова, Ричи отводит взгляд, но Эдди замечает его кривоватую полуулыбку. В следующие пару часов Тозиер еще предпринимает несколько попыток задеть его, вывести из себя, но по какой-то необъяснимой причине это не вызывает раздражения или гнева. Ну, или вызывает, но над всем этим преобладает чувство какого-то извращенного удовольствия от происходящего. Каспбрак принимает правила игры – не безропотно, меняя и перекраивая их так, что в конечном итоге счетчик над окном в аппаратную показывает «94», и Ричи смотрит с явным неодобрением то на красные цифры на электронном табло, то на Эдди. Эдди знает, что это неодобрение – тоже одно из правил. – Что ж, это было любопытно, необычно… – И крайне депрессивно, – добавляет Стэн со своей характерной мягкой улыбкой. – …я хотела сказать – воодушевляюще, – Бев качает головой, досадливо поджимая губы, – и тем не менее, на этом нам пора откланяться – чуть раньше, чем обычно, но на то есть причины, поверьте. – А что у нас сегодня в ночном меню, Стэнли? – Новеллы Дафны дю Морье. – М-м… delicioso! – Ричи мычит, изображая поцелуй шеф-повара, – а как думаешь, твои слушатели позволят тебе немного опоздать?.. – Что происходит? – шепчет Эдди на ухо Бену, но тот лишь молча подмигивает, поигрывая бровями. – Если только немного. – Перфекто! Напоминаем, что вы слушаете Радио Неудачников на волне 104.3 FM. И вы обязаны знать эти голоса в лицо, даже если это не имеет смысла, так что еще раз: с вами был Ричи Балабол… – Ночная птица Стэн. – Бев Маршмэллоу. – Простой парень Бен… Они снова смотрят на него в ожидании, и все, о чем он мечтает в данный момент – не сболтнуть ничего ни про какой соус. – …и Новичок Эдди. Ричи морщит нос, словно кто-то на его глазах сожрал целый лимон с кожурой. Эдди фыркает. Беверли, с другой стороны, широко улыбается, одобрительно качая головой и заканчивая: – Не бойтесь быть одним из нас и помните: что бы не случилось – неудачники держатся вместе. Меньше чем через минуту, когда дверь студии распахивается настежь, Эдди сгребают в медвежьи объятия, и он едва может дышать; а еще понимает, что ноги его почти не держат – наверняка от пережитого стресса. – Я горжусь тобой, чувак, – Майк выглядит довольным, как папаша выпускника, толкнувшего финальную речь со сцены, – пиздец как горжусь! – И не только ты, – Беверли обнимает его тоже – не так сокрушительно, но с едва ли не большим энтузиазмом, – добро пожаловать в Клуб! – Быть неудачником круто, – Бен пару раз хлопает его по спине, а Стэн пожимает руку, неизменно улыбаясь одними губами, вежливо и чуть отстраненно. – От-тличная работа, Эдди, – Билл подходит к нему с другой стороны, кладя руку на плечо, – несм-мотря на ту часть п-про соус на ти-титьках. – Да, это… Спасибо. Всем вам. Но… разве мы не закончили слишком рано? И задержка Стэна… – О, – глаза Марш загораются, когда она лезет в карман за телефоном, – мы просто обязаны отметить твое боевое крещение. И это традиция, так что необсуждаемо. Китай? Неудачники согласно мычат, перебираясь на кухню, и взгляд Эдди задерживается на прислонившемся к дверному косяку студии Тозиере. Тот криво ухмыляется, приходя в движение, когда остальные окончательно покидают зону, именуемую гостиной. – Неплохо для первого раза, – он проходит мимо, направляясь к ближайшей из трех одинаковых дверей – по-видимому, к той, что ведет в подвал. – Эм… спасибо? Но ты не хочешь кое-что объяснить? Ричи замирает, уже взявшись за круглую ручку, и вскидывает бровь, глядя на Каспбрака. – Например? – Например, эти свои провокационные вбросы. Это какой-то тупой входной тест для новичков? – О, нет, – Ричи тихо смеется, опуская голову и поправляя съезжающие очки на носу, – нет, это просто я. Он вновь смотрит на Эдди без тени улыбки на лице, вопросительно приподняв бровь в ожидании новых претензий. Эдди чувствует себя идиотом. Он знает, что должен промолчать, но ведется – снова ведется, добавляя: – И что не так с этими дебильными кличками, которые ты раздаешь направо и налево? Глаза Тозиера театрально расширяются, и он прижимает ладонь к груди, всем своим видом демонстрируя глубокую обиду: – Тебе не нравится Эдди-спагетти? Досадно, ведь даже это лучше того, что ты выбрал в качестве рабочего имени. Он вновь ухмыляется, открывая дверь, и тогда – тогда Эдди поддается раздражению, покалывающему на кончиках пальцев. – Пошел ты! – выкрикивает он вслед скрывающейся фигуре, поджимая губы и сводя брови к переносице. В узкую щель между дверью и стеной выглядывает голова, бросающая ответное «сам пошел!», и в следующий момент Ричи больше нет. Эдди зол. Ну, может, не зол, но как минимум рассержен. А еще он вдруг находит себя одиноко стоящим посреди гостиной, пока остальные толпятся у кухонного стола, и опустошенность невесомо обрушивается на его плечи. Ему срочно нужна капсула, думает он, приближаясь к остальным, а потом видит, как Беверли ставит на стол бутылку текилы, выразительно поигрывая бровями и улыбаясь. – Еда прибудет через четверть часа. Эдди должен выбрать. Он не хочет пропускать прием лекарств, но в противном случае ему придется оставаться трезвым, и тогда нужно будет каким-то образом объяснять это остальным… Плюс – он так чертовски устал. И еще – так чертовски раздражен. И еще – он сегодня без машины. – Отлично, – он маскирует шумный вздох за широкой улыбкой, а затем отворачивается, чтобы поставить новый будильник на наручных часах.

***

– Давненько мы так не собирались, – Майк тянется к общему блюду с овощами, перегибаясь через стол, пока Билл разливает текилу по рюмкам. – Мы буквально три недели назад отмечали твой день рождения, – Стэн смотрит на него исподлобья, ковыряясь палочками в коробочке с лапшой, – а потом и мой. – Он и сказал – давненько, – с набитым ртом отзывается Ричи. – На твой день рождения мы ели торт. Торт, Стэнли. – Не просто торт, а домашний торт. Еще раз спасибо, Беверли. Бев отмахивает, но ее губы изгибаются в легкой улыбке. Майк кивает: – Хорошо, допустим. Но на мой день рождения мы были не в полном составе, потому что кое-кто предпочел дрыхнуть до полудня. – Никто не просил вас собираться в восемь утра, – Тозиер с недовольным лицом выкладывает из лапши креветку. – Даже Стэн пришел, Рич. А у него самый поздний эфир. – Видимо, Стэнни не заботится о таких вещах, как сон красоты. Он картинно взмахивает волосами, и Билл давится пивом от смеха. – Как бы то ни было – у меня тост, – Бев поднимает стопку, оглядывая остальных и вздыхая, – за Неудачников – которых сегодня стало больше! Все одобрительно гудят, чокаясь напитками. Эдди не может сдержать улыбку от разливающегося внутри тепла – то ли текила, то ли что-то еще, что-то давно забытое, а может, никогда не испытываемое прежде. – Так как вы, ребята, встретились? – спрашивает он, потому что чувствует потребность подумать о чем-то другом, кроме того, как у него бесстыдно сносит голову от всего происходящего. – Боюсь, тебе придется уточнить запрос, – хмыкает Стэн. – Думаю, разумно начать с начала, – Майк чуть задевает Билла плечом, и тот кивает, откладывая тарелку с зеленью. – Мы с Майком поз-знакомились в средней шк-коле. Ходили на р-радио-кружок и мечтали о св-воей собственной передач-че. – Кто же знал, что спустя пятнадцать лет мы бросим все свои дела и действительно займемся этим, – Хэнлон широко улыбается, и его глаза сверкают почти безумно, когда он кладет ладонь на плечо Денбро. Стэн тихо давится и коротко стучит по груди, не отрывая взгляда от содержимого коробки в своих руках. Эдди бросает на него беспокойный взгляд, но тот лишь отмахивается, ерзая на стуле. – Можете выпендриваться своей многовековой дружбой сколько влезет, но вам никогда не переплюнуть нас со Стэнни, – Ричи, сидящий по другую руку от Уриса, звонко целует того в висок, и Стэн закатывает глаза, но едва заметно улыбается. – У тебя губы жирные, недоумок. – Не такие жирные, как твоя мамаша. – Моя мама не жирная, и ты прекрасно об этом знаешь. – Остановитесь прямо сейчас, – умоляет Бев, покачивая стаканом с пивом. – Значит, вначале вас было двое? И вы оба… вели эфиры? – Эдди кажется, что он ходит по тонкому льду, и по плохо спрятанному сожалению на лице Билла он понимает, что попал в больное место. – Я ни разу не был дик-к-ктором. В школе сос-ставлял материал, часто писал чт-что-то свое, здесь взял на себя еще и бу-бумажную раб-боту. Связь с право-о-обладателями, юридические асп-пекты и все такое. – Нам нужен был еще один ведущий, потому что меня едва ли хватало на восемь-девять часов в сутки, а крутить все остальное время музыку изначально было против наших правил. Причем это должен был быть кто-то, способный трепаться большую часть дня, потому что работа с техникой отнимала слишком много времени. – Так мы наш-шли Ричи, – Денбро подмигивает Тозиеру, и тот салютует китайскими палочками. – Все так. Мы с Билли однажды зашли в какой-то бар и попали на его стендап… – Посадка была почти полная, так что вам несказанно повезло найти место для своих задниц, – Ричи опрокидывает в себя рюмку текилы одновременно с Эдди, который шумно вздыхает. Естественно, этот клоун занимался стендапом, думает он. Поди даже шутки сам себе не писал. – В общем, я очаровал их своим чувством юмора, и они уболтали меня присоединиться к Клубу. – И что же такого они тебе пообещали, что ты бросил свободный микрофон ради Безопасной Гавани? Ричи пару мгновений смотрит на него пустым взглядом, а затем пожимает плечами и трясет коробкой. – Бесплатную еду. – Балабол, конечно, был находкой. У нас появилась настоящая постоянная публика, но одного Ричи было мало – этот придурок мог по двадцать часов сидеть перед микрофоном, а потом валиться спать прямо под стол. – Сон красоты, ага? – Стэн ухмыляется, пихая Тозиера под ребра. – Следующей была Бев, – продолжает Майк, задумчиво глядя в потолок, – или Бен? Или одновременно?.. – Я была первой, – Марш горделиво выпрямляет спину, показывая Бену язык, и тот морщит нос. – Ты опередила меня всего на месяц. – Заткнись, умпа-лумпа номер два, – Ричи кидается в него скомканной салфеткой, получая тычок в плечо от Бев. – Не называй его так! – она поворачивается к Эдди и улыбается, – мы втроем учились в одном колледже. Я изучала дизайн, Бен – архитектуру, Майк – что-то, связанное с техникой… – Гуманитарии, – Хэнлон сокрушенно качает головой. – В общем, – Бев выразительно смотрит на него перед тем, как вернуть свое внимание Каспбраку, – мы посещали один театральный кружок. Сначала мы с Беном занимались костюмами и декорациями, а потом каким-то образом оказались на сцене – наверное, там нас и научили говорить. Ну, знаешь, внятно. – Заметно, – мычит Ричи в коробку с лапшой. – Майк отвечал за аудиоаппаратуру. Мы частенько зависали вместе после репетиций или спектаклей, и он рассказывал нам с Бев о том, как планирует однажды открыть свою радиостанцию, – Бен хмыкает воспоминаниям, бросая взгляд на Хэнлона, – он даже в шутку предлагал нам поучаствовать, если дело выгорит. – Поэтому, когда спустя десять лет мне захотелось сменить род деятельности, я вспомнила об этом предложении и связалась с ним. Потом Бен позвонил мне и сказал, что сошел с ума, потому что услышал мой голос по радио… – Так и было! – Хэнском трясет головой, широко распахнув глаза, – я чуть в аварию не попал! В любом случае, моя тогдашняя работа предполагала наличие уймы свободного времени, и я решил потратить его с умом. – Так что я сказала Майку: «хэй, а помнишь Бена из театрального кружка?», а он такой: «это который пятое дерево справа?»… – Заткнись, – Бен смеется, швыряясь в нее салфеткой, прилетевшей от Ричи. – …ладно, ладно. В общем, да. Сразу после моего краш-… – Бев осекается и бросает быстрый взгляд на Эдди, – после моей… адаптации к нам присоединился Бен. О боже… Ее глаза вдруг расширяются от ужаса, и она хватает сидящего слева Тозиера за предплечье. – Ты прав. Мы умпа-лумпы. – Я же говорил, – Ричи усмехается и снова салютует палочками. Эдди с ним согласен, но вслух он в этом, конечно, не признается. – Значит, ты был последним? – спрашивает он у Уриса, и тот кивает, пережевывая лапшу. В отличие от соседа справа, он не говорит с набитым ртом, за что Эдди начинает уважать его еще больше; однако из-за этого образуется неловкая пауза, и становится слышно, как Бен и Беверли спорят о том, кто, все-таки, номер один, а кто номер два. – На тот мом-мент мы б-б-были в эфире уже б-больше трех лет, – подключается Билл, и Стэн смотрит на него с нескрываемой благодарностью, – у нас, в-в-в общем-то, хватало люд-дей, но ноч-чное время пустовало, а позволять Ри-ичи снова спать под ст-столом мы не мог-гли. – Не спал я под столом, – обреченно стонет Тозиер, покачивая бутылкой пива, – я повесил гамак! – О боже, – тихо бормочет Эдди, и Стэн смеется. – Тогда Ричи мне и позвонил, – продолжает он, откладывая палочки, – зная его, я боялся, что он опять что-то поджег или кого-то задавил… – Опять?! – Это было один раз! – Ричи взмахивает руками, почти расплескивая содержимое бутылки, – и я успел затормозить! И это был пиздюк на скейте – так ему и надо, однажды точно дорвется… – …в любом случае, я взял трубку, а он вдруг предложил мне работу. Хотя обычно в наших отношениях все происходит наоборот. – И давно вы общаетесь? – Эдди пытается не звучать слишком скептично, но, кажется, проваливается. Ему действительно сложно представить, как кто-то – особенно кто-то вроде Стэна – может выдерживать общество Тозиера на постоянной основе в течение нескольких лет. Урис замечает это по его голосу, и его взгляд становится холоднее. – Мы не просто общаемся. Мы лучшие друзья. Кажется, с яслей, но здесь я могу ошибаться… – А вот и нет. Мой лучший друг – Бев, – Ричи не глядя дает пять Марш, а затем почти валит Стэна на себя, утягивая в удушающие объятия, – а Стэнли – моя мамочка. – Тогда полчаса назад ты буквально назвал свою бабушку жирной, – Урис закатывает глаза, выпутываясь из захвата и поправляя манжеты полосатой рубашки. Эдди молчит; ему кажется, что он губка, впитывающая в себя все, что ее окружает – и этого всего вдруг оказывается слишком много. Взгляд Тозиера, направленный на Стэна, в котором в противовес его словам столько тепла и преданности, что Каспбраку вдруг становится неловко и завидно. Еще один направленный на Уриса взгляд, принадлежащий Биллу, рассеянно кусающему нижнюю губу; он выглядит чуть бледнее, чем раньше, и палочки в его руках прыгают вверх-вниз, отбивая ритм по тарелке – девяносто-слеш-сто восемьдесят ударов в минуту. Взгляд Бена на Бев, которая теперь увлеченно спорит о чем-то с Ричи – взгляд, подобный тому, который Эдди увидел на этой же самой кухне в день их знакомства; взгляд, предназначенный для одного человека, взгляд, который внушает стыд всем случайным свидетелям. Взгляд Майка, направленный на него… Майк смотрит на него и подмигивает. Эдди краснеет, выдавливая скомканную улыбку, и опрокидывает в себя очередной шот. – И вот ты здесь. Наш седьмой Неудачник, – Хэнлон умиротворенно вздыхает, осматривая остальных, – у меня впервые такое ощущение, что все на своих местах. – Ты говоришь так про каждого новенького, – Ричи задумчиво замирает, поднимая вверх указательный палец, – кроме Бауэрса. – В жопу Бауэрса! – провозглашает Бев, поднимая бокал – и таким образом это становится их следующим тостом. – Кто это вообще такой? – тихо интересуется Эдди. Стэн улыбается ему с легкой снисходительностью, словно Эдди только что похвастался перед ним своим первым корявым рисунком с треугольным солнцем в углу листка. – Однажды ты узнаешь. А пока – просто пей. И Эдди пьет.

***

– …послушай, если ты знаешь, что это психосоматика – ты должен понимать, что эта хрень тебе не поможет… – Но она помогает! Что я, по-твоему, мазохист? – По-моему, ты сраный ипохондрик. Дай угадаю: у тебя есть отдельный чемодан под аптечку? – А если и так, мудила, что ты мне сделаешь? Нужно быть готовым ко всему – никогда не знаешь… – Скупать таблетки от всех болячек в мире – такой у тебя план подготовки? – Не от всех! Но если по городу гуляет вирус… – …если будешь читать о них в интернете – найдешь у себя все симптомы. Эдди замирает, стеклянным взглядом вперившись в переносицу Ричи. – Я не пользуюсь интернетом. – В смысле? – тот поддевает пальцем очки, и Каспбрак моргает, – совсем? Никогда? – Около года. Типа того. Ричи хмурится, поджимая губы. Эдди откидывается на спинку стула, запоздало замечая, насколько близко друг к другу они склонялись до этого. Он пытается вспомнить, с чего вообще начался этот спор. Кажется, они пили, пили и пили, потом Стэн покинул их, чтобы выйти в эфир, и Ричи переключился на следующего соседа слева, коим и оказался Эдди. В арсенале его идиотских шуточек нашлась одна про шкафы и спрятанные в них скелеты, и Каспбрак вдруг понял, что, если все будет продолжаться в том же духе, его постыдная тайна всплывет в очень и очень скором времени. Грудь сдавило, а мысли путались от выпитого, и он все время сбивался, пытаясь дышать под счет, поэтому в какой-то момент решил воспользоваться ингалятором, что не укрылось от внимания Ричи, и – да. Так все и было. Он рассеянно оглядывает неудачников, замечая, как Майк начинает клевать носом. Билл присоединился к Стэну несколько тостов назад, и их осталось всего пятеро. Он смотрит на Бев, которая в этот момент берет Ричи за руку и тянется к его губам. Бен едва не роняет челюсть, а потом Марш щипает Тозиера палочками, и тот отмахивается от нее, морщась и смеясь, и – Эдди снова тепло. Ему снова почти беззаботно и почти хорошо; текила действует на него не хуже прозака, поэтому он пожимает плечами, опрокидывая в себя новую рюмку. – Значит, ты, Бев, замужем, – с трудом ворочая языком и щурясь, чтоб сфокусировать зрение, интересуется он. – Была, – она помахивает пустым стаканом и улыбается, подмигивая, – а что, хочешь приударить? – В очередь! – Ричи целует тыльную сторону ее ладони, и она смеется, шлепая его тряпичной салфеткой по голове. – Просто интересуюсь, – Эдди вскидывает руки в примирительном жесте, – что насчет тебя, Балабол? – О, я был женат. Думал, ты слышал. – Что? – Каспбрак фыркает, запрокидывая голову назад, – поверить не могу, что кто-то мог бы выдержать тебя в своем личном пространстве дольше двадцати секунд! – Ему дольше и не надо, – тихо вставляет Бен, и в его лицо летят китайские палочки. – Правда? – Ричи задумчиво хмурится, постукивая указательным пальцем по губам, – странно, потому что – ну, знаешь, мы с твоей мамой были так счастливы… Бев прикрывает рот рукой, но ее смех все равно заполняет кухню и, кажется, доносится даже до студии, потому что Билл высовывается из аппаратной, приподняв брови от любопытства. – Ты его поощряешь! – шипит на нее Эдди, и Марш мгновенно затихает, состроив виноватое лицо; однако ее плечи продолжают трястись от сдерживаемого хохота, и Эдди ненавидит себя за то, что его собственные губы невольно растягиваются в улыбке. – Она просто считает меня смешным, – Ричи строит обиженное лицо и смотрит на него огромными глазами. Эдди сомневается, что видел такие большие глаза когда-либо прежде. Он думает, что дело в дурацких очках. Он не может отвести взгляд, – ты не считаешь меня смешным, Эдди-спагетти? – Нет, я считаю, что ты придурок. – Так, – Тозиер с грохотом ставит локоть на стол, протягивая ему раскрытую ладонь, – дуэль! – Ты хочешь побороться в армреслинге, чтобы доказать наличие у себя чувства юмора? – Радуйся, что мы не меряемся письками. Ладонь Эдди влажная, но ему плевать. Он хватается за руку Ричи, и та оказывается сухой и приятно теплой. Какого черта, думает Эдди. Мы пьем уже третий час, естественно, она теплая. Соберись, идиот. Пальцы Ричи бледнеют на контрасте с его собственной смуглой кожей. А еще он замечает аккуратно подстриженные ногти, и это что-то задевает внутри него, что-то, от чего он вздрагивает и переводит взгляд на лицо Тозиера. Темные глаза смотрят с вызовом, они смеются, но сам он напряжен – о да, этот бой явно не дается ему с легкостью. Завитки над лбом Ричи чуть подрагивают, и капелька пота ползет по скуле вниз. Здесь действительно жарко, думает Эдди. А потом в его голове становится пусто – прямо как перед тем, как он брякнул ту хрень про барбекю на титьках. – Как насчёт раздеться и поцеловаться? – так тихо, чтобы услышал только Ричи, говорит он. И это работает. Улыбка слетает с губ Тозиера, и на какое-то мгновение его глаза распахиваются так сильно, что Эдди видит светлые крапинки на темной радужке. Его рука поддается, и Эдди почти побеждает, слыша короткий удивленный вздох над ухом, а потом… – К тебе или ко мне? Он застывает буквально на мгновение, но этого оказывается достаточно. Ричи опрокидывает его ладонь и с победным криком вскидывает в воздух кулаки. Эдди понимает, что против него использовали его же оружие, и почему-то эта мысль вызывает у него иррациональную гордость. – Майк, а что там за комната на третьем этаже? Посередине. Между Бев и Стэном, – он путается в словах и почти ничего не видит, не прищурившись, но догадывается по голосу, что Хэнлон улыбается. – Могу показать прямо сейчас, если ты в состоянии подняться по лестнице. – Вызов принят, – фыркает он, но спустя несколько минут понимает, что вопрос был вполне уместен. Он шатается из стороны в сторону на каждом пролете, и где-то за его спиной пыхтят Бен, Бев и Ричи, зачем-то потащившиеся следом. Когда они все-таки покоряют Эверест, Эдди хочется рухнуть на ковер. Он снова использует ингалятор, показывая средний палец открывшему было рот Тозиеру, и встречается взглядом с улыбающимся Майком. – Зацени. Каспбрак подходит к распахнутой двери и заглядывает внутрь. Комната, в общем-то ничем не отличается от соседних – разве что кажется пустой из-за голых стен и мебели. И она действительно могла бы вместить в себя полторы его съемных квартирки. – Это твое. Если захочешь. Эдди смотрит на Майка распахнутыми глазами, смотрит на ключи в его протянутой ладони, а затем входит и изучает пространство внимательнее. Стены здесь светло-зеленые – судя по коридору, стандартная отделка – а в угол между дверью и кроватью должны отлично вписаться все его пластинки. Останется даже место для проигрывателя. Комната кажется прибранной, несмотря на то, что пустует. Щелей-порталов в тараканий ад тоже не наблюдается. В общем-то, больше ему ничего и не надо. В общем-то, он без ума, и ненавидит себя за это. – Это что, балкон? – сипит он, не глядя на Майка, потому что чувствует сейчас слишком много всего. – С пожарной лестницей. В качестве компенсации за то, что живешь буквально на пороховой бочке в виде моей комнаты, – Эдди слышит, как тот улыбается, и шумно вздыхает, беря себя в руки, – ну, что скажешь? Каспбрак еще пару мгновений рассматривает сквозь стекло розовые кусты у крыльца противоположного дома, а потом выходит в коридор, закрывая за собой дверь. – Не говори мне, что я зря драил то окно, – голос Бена звучит умоляюще. Майк тоже смотрит на него со смесью надежды и неуверенности. Эдди протягивает ладонь и забирает ключи, улыбаясь в ответ на нестройные радостные возгласы Неудачников. – Но это не значит, что я перееду завтра же, – он выставляет палец, прикрывая глаза, и под опущенными веками начинают танцевать звезды. – Разумеется, Эдди. Когда пожелаешь. – Но поторопись, – Ричи облокачивается на перила и едва не падает с лестницы, чудом удерживаясь на ногах, – в интернете пишут, что ожидается вторая волна Эболы, а у меня как раз закончились таблетки. Каспбрак шумно вдыхает и считает до десяти. Возможно, он пожалеет о своем решении. Наверняка, скорее всего, пожалеет. А может и нет. На счете восемь он улыбается.

***

Итак, это происходит постепенно. Никто особо не вводит его в курс дела – возможно, это часть той адаптации, о которой говорила Бев – но Эдди хватает пары недель, чтобы выучить простую схему жизни Радио Неудачников. В полночь, когда календарь на его наручных часах с тихим одинарным писком оповещает о начале нового дня, в эфир выходит Стэн. Это самые умиротворённые часы в сутках: глубокий голос Уриса рассказывает истории, запечатленные на страницах выбранной им книги, изредка прерываясь на дикторские комментарии и интересные справки. Музыка, которую он ставит, преимущественно инструментальная; она мягко подчеркивает произносимые им слова, вплетается в канву повествования, и Каспбрак поражается собственному отклику в виде внутреннего противоречия: часть его поддается усыпляющему воздействию мягкого голоса, а другая изнывает от интереса, вызванного тем, что этот голос произносит. Эдди редко попадает на блок Стэна и не задерживается дольше, чем на час – его ждет долгая дорога в съемную квартиру в другом конце Бруклина – но он знает, что Урису так или иначе не одиноко. Эти четыре часа в аппаратной с ним всегда проводит Билл; это единственная смена, которую Денбро никогда не пропускает. Эдди не хочет загадывать, почему, хотя ему отдаленно кажется, что он знает ответ. С восьми утра, когда страдающий бессонницей Нью-Йорк содрогается в очередной судороге начала рабочего дня, Бен, Бев и Майк проводят утренний эфир. Обычно они обсуждают новости, но не так, как это происходило на прошлой работе Эдди: каждое сообщение превращается в тему для мозгового штурма, который может закончиться абсолютно непредсказуемо – однажды новость о находке обломков рыбацкой шхуны в атлантическом океане переходит в обзор фильмографии ДиКаприо и заканчивается марафоном песен Селин Дион. Иногда на утренних эфирах присутствует Стэн, но его хватает лишь на пару часов, после чего он уходит спать. Ричи появляется еще реже, и Эдди лишь задается вопросом, как долго тот обычно спит и почему выглядит так, будто не спит вообще. Если он все же появляется – неизменно лишь под конец эфира – новостной блок превращается в стендап на злободневные темы, и Каспбрак, наблюдающий за всем этим из аппаратной, обреченно закатывает глаза, прикрывая лицо рукой – иногда для того, чтобы сидящий за стеклом Тозиер не увидел его случайную улыбку. В двенадцать Майк начинает заниматься ежедневной проверкой оборудования и сигнала, Ричи, в случае, если он почтил утренний эфир своим присутствием, с оглушительными зевками плетется в подвал, а в «машине для бога» появляется ее главный обитатель. Билл регулирует настройки мощности и следит за непрерывностью потока, изредка разбавляя болтовню Бев и Бена звуковыми эффектами, забитыми в виде горячих клавиш едва ли не на каждую кнопку клавиатуры. Полуденный эфир обычно представляет из себя марафон на определенную тему – вроде суженной и углубленной версии новостного блока. Иногда он посвящен какому-нибудь режиссеру, чей фильм выходит в прокат в ближайшие дни, или художнику, представляющему новую выставку. Часто речь заходит о моде, и тогда Эдди едва ли не с открытым ртом слушает Марш, которая умеет говорить об этом так, что даже Билл начинает искать в интернете особо интересные моменты, добавляя что-то в закладки. Все это вполне справедливо и по отношению к Бену, когда дело касается архитектуры (Эдди однажды забывает про кофе, заслушавшись про первый в Европе подводный ресторан, и тот покрывается противной пленкой, становясь до омерзения холодным; Каспбрак морщится, относя его на кухню, а когда возвращается в аппаратную, находит Денбро, зависшего на странице букинга). Единственная неизменная часть каждого совместного эфира Хэнскома и Марш заключается в их беспрестанных взаимных подколках на грани флирта. – Они похожи на женатую парочку, – говорит Эдди, наблюдая за тем, как Бев с высунутым от усердия языком тычет ручкой в пространства между пальцами распростертой на столе ладони Бена. – Скорее, на в-в-влюбленных школьник-ков, – хмыкает Билл, нажимая клавишу «у» и запуская в эфир возгласы неодобрения и свист, когда Марш попадает по костяшке мизинца. В четыре часа дня дом словно вымирает – но только не само радио. В это время Бев запирается в своей комнате и врубает музыку так громко, что ее слышно даже на втором этаже. Бен иногда проводит это время у себя, иногда строчит что-то в своем блокноте, съежившись на общем диване, а иногда покидает дом – из обрывков разговоров Эдди догадывается, что тот владеет бизнесом, требующим его непосредственного участия, и он понятия не имеет, как Хэнском умудряется совмещать это с работой на радио. А еще – какого черта он живет в тесной комнатке в старом доме посреди едва ли не самой пустынной бруклинской улицы. Стэн обычно спускается, чтобы позавтракать, и иногда задерживается в гостиной, склонившись над паззлом с птицами на журнальном столике. Несколько раз Эдди присоединяется к нему – Урис с мягкой улыбкой принимает помощь, хотя сам справляется куда лучше Каспбрака, который чувствует набирающую обороты тревожность при взгляде на пестрые и абсолютно идентичные кусочки картона. В дни, когда Стэн остается в комнате, Эдди позволяет себе растечься по синей обивке и уставиться в потолок в попытке очистить мысли и понять, куда и к чему движется его жизнь. Получается паршиво, и при любом исходе он так или иначе оказывается в аппаратной, наблюдая за ведущим эфир Ричи. Видимо, тот все же достаточно хорошо разбирается в технике – история про застревание в джунглях «выручай-комнаты» не в счет – и обладает хорошим кредитом доверия Билла, который проводит это время на чердаке, занимаясь бумажной работой или черт его знает чем еще, поэтому на первом этаже помимо Тозиера и Эдди обычно больше никого нет. Последний и сам не знает, зачем сидит здесь – его часто тянет подремать из-за короткого ночного сна и ранних подъемов. И тем не менее, почти каждый день все четыре часа Каспбрак наблюдает за тем, как Ричи травит свои идиотские штуки на радость тысячам слушателей. Должно быть, думает Эдди, он мазохист, ведь практически каждый раз, когда он сидит в аппаратной, Ричи посвящает ему как минимум парочку из них. С другой стороны, думает он, это своеобразная вендетта: счетчик Тозиера за все это время уже дважды успел обнулиться, их холодильник теперь был заполнен едой, а окна кухни сверкали чистотой. Так или иначе, он слушает Ричи – и слушает его даже тогда, когда уходит из студии, чтобы встретиться с психотерапевтом или просто проветриться; он может врать самому себе сколько угодно, но песенные подборки Балабола вне зависимости от темы в восьмидесяти процентах случаев из ста удовлетворяют вкусовым предпочтениям Эдди. Это самые плотные в музыкальном плане часы – за исключением, разве что, времени работы «комнатного диджея» – и это логично объясняет количество пластинок и кассет на этажерке Ричи. Удивительно, как при средней скорости проигрывания равной десяти песням в час тот успевает так много и так… интересно трепаться. Разумеется, за исключением шуток. Шутки Тозиера просто отвратительны. В восемь они вновь собираются все вместе – на этот раз со Стэном и Эдди. Их вечерний эфир чем-то напоминает утренний, потому что он крайне редко заранее посвящен чему-то определенному, но постоянно оборачивается дискуссией на какую-то тему. Однажды Ричи в голову приходит гениальная, на его взгляд, идея посвятить всем возвращающимся с работы слушателям минутку анекдотов про автомобилистов; минутка превращается в час, а эфир – в полный хаос, но Эдди понимает, что начинает к этому привыкать. Он понимает – не без ужаса – что это начинает приносить ему настоящее удовольствие, и пытается найти внутри себя другого Эдди – Эдди Каспбрака, ведущего программы Today на NBC, у которого на каждый выпуск – заскриптованный план с таймкодом, у которого перед глазами – телесуфлер, а на лице – отрепетированная улыбка, вызывающая внутреннюю тошноту. Он пытается найти его внутри себя и с изумлением понимает, что тот Эдди канул в прошлое, что тот Эдди – скелет в его гребаном шкафу, и что он должен сжечь этот шкаф к чертям, пока не стало слишком поздно. Пока никто не узнал. – А вот еще одна, – Ричи ерзает в кресле и поправляет очки, всматриваясь в мелкие буквы на экране смартфона, – «Доктор предложил мне пропить железо. Теперь у меня нет машины и гаража»... – То есть я был прав, когда думал, что ты не пишешь свои шутки сам? – Эдди скептически приподнимает бровь, сдвигая наушники на затылок, – интернет не для самодиагностики, а для анекдотов? – При всем моем желании, Эдс, я не смог бы придумать что-то настолько же гениальное в своей тупости, – Ричи скорбно поджимает губы и качает головой, – да и зачем изобретать велосипед? – Вынужден не согласиться с суждением относительно конкретного данного панчлайна. Несмотря на всю его абсурдность касательно способности заставить хоть кого-то рассмеяться, он несет в себе важную мысль о том, что железо полезно для организма. – Не знаю, как с железом, но от твоего занудства мой организм выворачивает наизнанку. Тозиер изображает рвотные позывы, и Эдди проглатывает очередное обсценное слово, вертящееся на языке – как и всегда в компании Балабола. – Бип-бип, Ричи, – выдает он, закатывая глаза, и – внезапно для него самого – остальные разражаются смехом. Ричи выглядит так, словно его окатили холодной водой, а Бев утирает слезы, навалившись на плечо Бена. – Не могу поверить, – Каспбрак впервые видит по-настоящему смеющегося Стэна, который задыхается в микрофон, силясь окончить фразу, – ты заставил его заткнуться на десять секунд и побил мой рекорд. Эфир взрывается звуком автомобильного гудка. Эдди оборачивается, глядя на хохочущего за толстым стеклом Денбро с клавиатурой в руках. Он вновь смотрит на Ричи, и тот смотрит на него в ответ. В его взгляде растерянность, ярость и что-то еще. Что-то… Эдди не успевает понять, потому что Тозиер переключает свое внимание на экран телефона, и каждый следующий выбранный им анекдот как назло оказывается хуже предыдущего. Его план мести проваливается, когда под конец эфира кто-то опять затыкает его новой стоп-фразой – и Эдди переполняет невероятная гордость, когда он понимает, что, как бы не обернулась жизнь, часть его навсегда останется с Неудачниками. Несмотря на то, что только в эти часы они все находятся по-настоящему вместе, дом никогда не ощущается пустым. То тут, то там Эдди натыкается на чьи-то личные вещи – книги, чашки, пластинки, сигареты; он слышит голоса, пока поднимается по лестнице, он часто оказывается в чьей-то комнате – обычно Бена или Беверли, и никогда – Билла и Ричи; бывают дни, когда поход «в гости» превращается в настоящие групповые посиделки, и они едва не опаздывают на эфир, вскакивая лишь по звонку таймера над дверью студии. Эдди больше не бывает один – даже когда он выходит из дома, радио в его машине невидимой тонкой нитью связывает его с Неудачниками. Они действительно всегда рядом, и внезапно Эдди понимает, что не чувствует дискомфорта. То, чего он боялся больше всего, откликаясь на предложение Майка о работе в подобных условиях, не происходит, и он больше не видит смысла отпираться во внутреннем споре с самим собой. Он неудачник. И впервые в жизни ему это нравится. Так что – да. Это происходит постепенно. В середине августа Эдди перевозит в студию свою любимую кружку. Он знает, что все это отдает сентиментальщиной – для него уже давно выделили неплохую чашку с забавным песиком – но ему нужен символ, якорь, что-то, способное его заземлить, окончательно уверить в реальности происходящего. Он борется с приступом астмы, рвано вздыхая посреди кухни и глядя на навесной шкаф. Он считает шаги, которые ему предстоит сделать, считает до десяти, выдыхая на счете восемь. Эдди вздрагивает, чувствуя чье-то присутствие, и его рука замирает на ручке кружки, только что поставленной на полку. Ему хватает полуоборота головы, чтобы чуть не уткнуться в плечо, обтянутое темной тканью рубашки с узором из маленьких оранжевых пальм. Ричи внимательно рассматривает нанесенный на керамику рисунок, слегка хмуря брови и щурясь. Эдди задается вопросом, насколько плохое у того зрение, потому что в его представлении через эти очки можно увидеть микробов на обратной стороне луны. Эдди чувствует запах его одеколона. Эдди слишком долго пялится на его профиль. Эдди отворачивается, натыкаясь на осуждающие взгляды семерых злых бывших Рамоны Флауэрс. – Вкус, – коротко, но веско произносит Тозиер, поджимая губы. Он единожды хлопает Каспбрака по плечу и уходит восвояси, оставляя того с пустой головой и нервно дергающейся ногой. Эдди не хочет об этом думать. Он не думает об этом ровно неделю, пока не приезжает поздно ночью на радио со всеми своими вещами и не находит развалившегося на диване в гостиной Ричи. – Ха, – говорит тот, когда Каспбрак переносит из багажника последнюю коробку с пластинками, – раньше, чем я ожидал. – Мне уйти? – огрызается Эдди. Его плечи неприятно ноют, и все, чего он хочет – поскорее упасть на матрас новой кровати и забыться сном покойника. Не забыв про постельное белье. Естественно. Вместо ответа Ричи вздыхает, поднимаясь на ноги и медленно разминая затекшую шею. Эдди отворачивается, вешая по большой наплечной сумке на каждую руку, и сдавленно кряхтит, поднимая одну из коробок. Ему приходится делать привал после каждого пролета, и между вторым и третьим этажом он начинает проклинать свое пристрастие к винилу. Когда от легкого удара коленом дверь с грохотом ударяется в стену, смежную с комнатой Бев, Эдди шипит, опуская поклажу на пол и сгибаясь пополам от облегчения. Завтра я буду хотеть умереть, думает он, ощущая тянущие мышцы поясницы. Возможно, стоило растянуть это на несколько дней, идиот. Когда он выпрямляется и поворачивается к двери, замерший в двадцати дюймах от него Ричи едва не роняет взгроможденные друг на друга коробки. Его очки сползают на самый кончик носа, и Эдди с неудовольствием отмечает, что большие глаза – не магия линз. – Что ты делаешь? – тупо спрашивает он, хотя все и так очевидно. Ричи цокает языком и ставит коробки на пол. Его руки напрягаются, и сухожилия выпирают на сгибах локтей. – Спасаю твою задницу и спину, Эдс, – говорит он, поправляя оправу указательным пальцем и выходя в коридор, – у тебя одного вещей как у волейбольной команды. Завтра скажешь мне спасибо. Завтра мы оба будем хотеть умереть, думает Эдди, бросая в широкую спину ставшее привычным «не называй меня так!». Вдвоем они справляются за два с половиной подхода. С половиной – потому что, когда Эдди спускается за последней коробкой, а затем возвращается наверх, он находит Ричи развалившимся и громко храпящим на своей новой кровати. – Издеваешься? – Каспбрак вытягивает из-под Тозиера подушку и бьет ею по голове – не сильно, чтобы не сломать очки. Ричи обнимает ее и опускает ниже. Его лицо – сама невинность, уязвленная и обиженная. – И это твоя благодарность? – он поджимает губы, изображая голос плаксивого ребенка, и из-за бликов стекол Эдди даже на секунду верит, что в его глазах стоят слезы, – так ты обращаешься с друзьями, Эдди-спагетти? – Мы не друзья, – фыркает Эдди, отбирая у него подушку и вновь ударяя – на этот раз по ноге, – спасибо – и выметайся. Ему кажется – должно быть, только кажется – что что-то в чертах Тозиера неуловимо меняется, проскальзывает какое-то микровыражение, которое он не успевает отследить. В следующее мгновение Ричи подрывается с места и делает два больших шага, останавливаясь в дверном проеме и оборачиваясь. – Как скажешь, Эдс. Но вот увидишь: я завоюю твое сердце. Он подмигивает и ухмыляется, но в его глазах – решимость, граничащая с безумием. Эдди сглатывает. Он чувствует, как колотится сердце. Он прячет руки за спиной, потому что знает, что они дрожат. Он не принимал прозак уже восемь часов. – Прости, но оно давно принадлежит твоей мамаше. Ричи замирает, и его рот распахивается от шока. Лишь на мгновение, после которого следует неверящий удивленный смешок. – Ты… недомерок. – Спокойной ночи, – говорит Эдди, захлопывая дверь прямо перед его носом и приваливаясь к ней спиной. И он совсем, совсем не хочет об этом думать.

***

Единственное правило, негласно соблюдающееся на «радио-вне-правил», гласит: эфир должен продолжаться несмотря ни на что. Понятия «выходные» здесь не существует в принципе, но в то же время каждый волен использовать время в личных целях, когда это по-настоящему требуется. Потому что любой отдельно взятый Неудачник незаменим, но все вместе они готовы прикрывать друг друга в любое время дня и ночи. За месяц, проведенный в их компании, Эдди становится свидетелем немалого количества ситуаций, ставящих вещание под угрозу срыва: однажды Ричи обливается обжигающим кофе (может, хоть теперь он перестанет закидывать свои ноги на чертов микрофон, думает Эдди, тем не менее покорно принося ему пачку салфеток); в другой раз Бев после приема у дантиста едва не отключается от боли во время полуденного марафона, и Бен мужественно доводит блок до конца практически в одиночку, пока тот же Эдди скармливает Марш две таблетки тайленола. Что бы ни происходило, волна 104.3 продолжает жить голосами своих дикторов, и отчаянная преданность делу, являющая неявной, но безусловной чертой каждого из них, безоглядно покоряют Каспбрака. И поэтому он не понимает, как они могут принять в свою команду кого-то со стороны. Даже если это старый друг Майка. Даже если это человек с каким-никаким опытом. Даже если он обладает необходимыми качествами. Эдди кажется, что, если бы сэр Пол – в те времена, когда он еще не был сэром – привел своего старого знакомого в ливерпульскую четверку и объявил, что теперь их будет пятеро, остальные бы не обрадовались. В один из последних по-настоящему жарких августовских дней Эдди спрашивает об этом у Хэнлона во время позднего завтрака, пока Беверли и Бен на весь Нью-Йорк спорят о символизме желтого цвета в сериале «Как я встретил вашу маму». Майк не отвечает ему – лишь смотрит со странной смесью гордости и грусти, и качает головой собственным мыслям. – Хэй, – они оба оборачиваются к Ричи, выглядывающему из-за угла гостиной. Он выглядит изможденным после утреннего эфира, который практически полностью провел в студии, немало шокировав этим Эдди, – думаешь, он готов? Тозиер явно обращается к Майку, и Эдди больше чем уверен, что говорит о нем; в животе начинает неприятно тянуть, а на лбу выступает холодная испарина, когда Майк улыбается и кивает. Ричи проводит руками по лицу под очками и шумно вздыхает. Когда он отнимает ладони, на его губах играет едва сдерживаемая и не внушающая доверие улыбка, а усталость словно улетучивается, оставляя едва заметную печать в складках у рта. – Хорошо, – говорит он и хлопает дверью, скрываясь в подвале. – О чем он? – Эдди сглатывает, поворачиваясь к Майку и даже не пытаясь скрыть панику в голосе. – Кто готов? К чему готов? Хэнлон снова молчит и качает головой, продолжая улыбаться. И есть в этом взгляде что-то настораживающее, что-то, за что Эдди пытается уцепиться. Но больше ничего не происходит. Через четыре часа Ричи привычно сменяет Бена и Бев в студии, а Майк уходит к себе, чтобы поработать над новой звуковой платой. Марш традиционно скрывается в комнате, врубая последний альбом Daughter, а Бен разваливается на диване с неизменным черным блокнотом и книгой «Все, что можно сделать и создать в четвертом измерении»*. Стэн заливает мюсли холодным молоком, а Билл яростно стучит по клавишам пишущей машинки на чердаке. И вроде бы все как всегда. И Эдди теряет бдительность. Он понимает, как сильно ошибся, с наступлением восьми вечера. – Приветствуем всех только что проснувшихся и отходивших пописать, с вами снова Клуб Неудачников… Ричи ерзает на стуле больше обычного, то и дело поправляя очки; его волосы топорщатся в разные стороны, словно после бойни на подушках, и он потирает руки, осматриваясь по сторонам. Когда его взгляд задерживается на Эдди, тот видит, что его глаза лихорадочно сверкают, и чувствует тошноту. – Сегодняшний вечерний эфир совершенно особенный, но мы не скажем вам почему – пока не скажем. Эдс, как ты себя чувствуешь? Вопрос выбивает его из колеи, и он моргает несколько раз, глядя в большие темные глаза за стеклами линз. – Теперь не очень. – Отлично, – Тозиер хлопает в ладоши и поджимает губы, – есть что добавить? – Какого… – Балабол, – Бен окликает Ричи, когда Бев с громким щелчком закрывает синий маркер, – у нас все готово. Ричи улыбается, выдыхая и будто расслабляясь. Он смотрит на Эдди, и его взгляд темнеет. – Да начнется шоу! – Что происходит?.. Вместо ответа Стэн хладнокровно прибавляет громкость, и ставшая привычнее, чем будильник, песня начинает свое путешествие из маленькой студии на окраине Бруклина в тысячи приемников по всему городу и за его пределами. Но в этот раз все по-другому: ни один из Неудачников не отключает микрофон, и Эдди запоздало замечает заранее подготовленные стопки с пластинками посреди стола. Следующее, что он замечает – взгляд Бев, которая переворачивает и ставит перед собой тетрадь с крупными буквами поперек листка. «Добро пожаловать на краш-тест-эфир, Эдди», – читает он и непонимающе смотрит на Марш, которая улыбается – загадочно и с предвкушением. – Что это значит? – шепчет он, и она перелистывает страницу. «Это значит, что сейчас ты целиком и полностью в нашей власти». О боже, думает Эдди. Я и правда в секте. «Мы все еще будем с тобой, – гласит следующее сообщение, – но сегодня тебе не стоит на нас полагаться». – Какого хуя? – одними губами спрашивает Эдди. Бев пожимает плечами и улыбается шире, показывая следующий лист. «Совет новичку: расслабься и постарайся испытать удовольствие». Прямо как в мой первый секс, думает Эдди. Так себе совет, думает он. – И что я должен делать? Марш быстро пишет что-то на одной из последних страниц, демонстрируя ее спустя мгновение. «То же, что и всегда». – Тогда в чем краш-тест? Она быстро листает заготовленные надписи в поисках нужной. «Увидишь. И помни: эфир должен продолжаться несмотря ни на что». И следом: «Кстати, слушатели не должны ни о чем догадаться». Дерьмо, думает Эдди. Я в дерьме. Он быстро достает ингалятор и делает рваный вдох. – Оки-доки, – говорит вдруг Ричи, и Каспбрак вздрагивает, понимая, что пропустил момент окончания песни. Его бросает то в жар, то в холод, а в кишках словно поселился монстр, тяжелый и свинцовый монстр, урчащий, как мотоцикл его соседа в Дерри, – так что ты там говорил, Эдс? До того, как мы ушли на заставку. – Не припомню, – мямлит он, и – ну, это не ложь. Ричи опасно щурится, и Эдди понимает: веселье только начинается. – Кажется, ты спросил «что происходит?». Не хочешь пояснить нашим слушателям, что ты имел в виду? Вот же мудила, думает Эдди, лихорадочно шаря взглядом по студии в надежде зацепиться хоть за что-то. Этим чем-то оказывается сборник хитов Марвина Гэя, и его осеняет. – Боюсь, на этот вопрос я ответить не смогу, как не смогли ответить многие великие до меня. – То есть ты считаешь себя великим, Эдуардо? – Не об этом речь, Балабол. Если углубляться в риторику, можно сойти с ума. Поэтому – только факты; а факты говорят, что одна из величайших композиций, занимающая четвертую позицию в списке пятисот лучших песен всех времен по версии журнала Rolling Stone, задает тот же вопрос самим своим названием. Тозиер хмурится, глядя на лежащие на столе пластинки, и замечает ту, о которой говорит Эдди. Он закатывает глаза, и Каспбрак расплывается в победной улыбке, продолжая: – Удивительно, как песня, написанная под впечатлением от полицейской жестокости и уличных беспорядков в конце шестидесятых, смогла стать настоящим гимном свободе и искренности. При этом не нужно быть долбаным критиком, чтобы понимать: эта песня – не протест, но гимн о любви, принятии и понимании. Его улыбка слетает с губ, когда он видит, как Тозиер выхватывает пластинку буквально у него из-под носа, передавая ее Беверли, которая, в свою очередь, вручает ее Бену. Все они смотрят на Эдди с хладнокровным азартом, и тот чувствует себя преданным. Когда пластинка в конце концов оказывается в руках Стэна, тот пялится на протянутую ладонь Ричи, а затем на Эдди. Снова на ладонь – и снова на Каспбрака. Эдди сглатывает, боясь прервать зрительный контакт. Ему кажется, что он нашел слабое звено в этой цепочке; словно подкрадываясь к дикому зверю, он произносит: – Как насчет позволить нашим слушателям убедиться в том, что эта песня занимает свое почетное место на пьедестале не напрасно, Стэн? Урис пару мгновений глядит на него, на пластинку в своих руках, а потом с тихим шуршанием аккуратно вынимает ее из конверта. – Как скажешь, Новичок, – он улыбается, заряжая проигрыватель и прибавляя звук, – Марвин Гэй, дамы и господа. Насыщенный, словно танцующий, характерный для соула бас заполняет студию, и остальные – впервые за блок – отключают микрофоны, но лишь для того, чтобы ополчиться на Стэна. – Какого черта? – Бен всплескивает руками, негодующе раздувая ноздри, – ты должен валить его, а не спасать – в этом вся суть! – Но это же Марвин Гэй, – жалобно тянет Стэн, теребя уголок бумажного пакета. – Нё етё зе мярвин гей, – Ричи кривляется, подражая его голосу, и сползает в кресле вниз, разочарованно вздыхая, – а я предупреждал, что он расколется первым. – О, заткнись, ради бога. – Я думал, ты еврей. – Заткнитесь оба! – Беверли трясет волосами и улыбается, – Стэн и сам не так давно был на месте Эдди, так что его можно понять. Я тоже не сильно наседала на Бена. – Ты порезала мои джинсы! Прямо на мне! Пока я читал новости! – Хэнском смотрит на нее распахнутыми глазами, неверяще качая головой. – Она и сказала – не сильно, – пожимает плечами Тозиер. – В любом случае – это только начало. Мы еще наверстаем. Так? Беверли смеряет взглядом каждого заговорщика, и они кивают, подбираясь, а затем дружно оборачиваются к Эдди. Того прошибает озноб. Он снова использует ингалятор. War is not the answer, поет Марвин, но Неудачники к нему не прислушиваются. Они наверстывают. – Дайте подумать… самое ужасное, что я ел в своей жизни – наверное, сушеные тараканы. – Ого, – Ричи морщится, скептически вскидывая брови, – бедное детство или голодное студенчество? – Туристическая вылазка на рынок в Камбодже, – Бен пожимает плечами, – на самом деле, не так уж и плохо, пока не начинаешь думать о том, где этот таракан побывал до твоего желудка. Стэн слегка зеленеет, прикрывая губы. – Что насчет тебя, Балабол? – Был ли я в Камбодже? Нет, но спасибо, что поинтересовался, Большой Бен. – Очень смешно, идиот. Я спрашивал, что было самым мерзким из того, что ты когда-либо пробовал? – Еда твоей мамаши, – Ричи фыркает, когда Хэнском нажимает на красную кнопку, и поворачивается к Эдди. На его лице тут же расцветает садистская улыбка, – что скажешь, Эдс? Эдди думает, что блеванет, если откроет рот. Его тошнит – возможно, отчасти от рассказов про тараканьи похождения Бена, но в основном из-за острого бьющего в нос запаха аммиака. Он старается сидеть ровно, боясь пошевелиться, пока Бев колдует над его волосами. И он понятия не имеет, чем она занимается – миска с голубоватой субстанцией, в которую Марш то и дело окунает кисть, не внушает доверия от слова совсем – но надеется, что его неподвижность позволит минимизировать урон. Не то чтобы он совсем не пытался сопротивляться. Именно поэтому его ноги сейчас крепко привязаны к ножке кресла. – Барсучий жир, – сипит он, потому что горло сдавливает от непереносимой вони. Глаза Тозиера расширяются от удивления, и он поджимает верхнюю губу, демонстрируя верхние зубы. А затем бросает быстрый взгляд в сторону аппаратной и кивает. – Это какой-то гастрономический шедевр для гурманов-извращенцев? – Это для роста и улучшения метаболизма, дебила кусок. Моя мама давала мне его в детстве. Я был, вроде как, довольно… субтильным. – Я вижу, – Ричи выразительно осматривает его с ног до головы, задерживаясь на волосах, – Бев, тебе не кажется, что желтый все же подойдет больше?.. – Что?! – Все под контролем, – Марш показывает ему большой палец и склоняется к микрофону Эдди, – и что, теперь она довольна результатом? Каспбрак замирает, уставившись в пустоту. Он не общался с матерью уже десять месяцев. Что-то в его лице заставляет Ричи выпрямиться в кресле и потянуться к очередной пластинке. – Довольна или нет – какая разница? Эта женщина подарила нам малыша Эдса, и только за это нам стоит быть благодарными. Следующая песня посвящается миссис Спагетти. Перезвони мне, детка. Он отключает микрофон, прибавляет звук и самолично нажимает на красную кнопку. Эдди слышит вступительный барабанный бой и хочет рассмеяться от нелепости ситуации и уместности выбранной композиции одновременно. Он хочет смеяться, но эхо произносит I miss you, miss you, и на глаза наворачиваются слезы. – Я думал, мы договорились валить, а не спасать, – Бен качает головой, но Ричи невозмутимо пожимает плечами. – Все любят Blink-182, Бен, – Стэн увлеченно рассматривает обложку, изучая треклист, – не пытайся побороть свою эмо-сущность. Вскоре Бев заставляет его нагнуться и поливает водой из бутылки. Потом снова красит чем-то менее воняющим и повторяет процесс. Мутные струи воды стекают в подставленное ведро, и сердце Эдди сжимается от ужаса. Он чувствует себя мокрым пуделем, продолжая что-то вещать, в то время как его плечи и спина становятся влажными от срывающихся с волос капель – полотенце ему, естественно, не предлагают. И когда, казалось бы, абсурд происходящего достигает апогея, Марш с улыбкой достает из кармана бутылек с черным лаком. Если честно, Эдди уже ничему не удивляется. Он покорно подставляет руку, стараясь не шевелить пальцами. Пока Бев дует на подсыхающие ногти, Ричи старательно, высунув кончик языка от усердия, выводит на тыльной стороне другой руки нечто, оказывающееся в конечном итоге человечком из членов. «Eddick» – гласит подпись под ним, и Каспбрак закатывает глаза. И тогда в его голову приходит мысль. – …так что все, кто по какой-либо – наверняка совершенно идиотской и неуважительной – причине никогда не слушал этот альбом, должны немедленно поднять свои задницы и дотащить их до ближайшего винилового магазина. Или хотя бы до интернета, хотя я этот подход не одобряю. Эта еда понравится вашим ушам. – Не могу не согласиться, – произносит Эдди, глядя наверх и безропотно позволяя Беверли орудовать подводкой. Стэн как раз ставит “Congratulations”, и за секунду до выключения микрофона Каспбрак успевает поймать взгляд Ричи и бросить, – у тебя есть вкус, Дик. Марш дергается от смеха, попадая карандашом ему в глаз, и Эдди шипит – но, черт возьми, оно того стоило. То, как Тозиер поджимает губы и то, как напрягаются желваки на его скулах, сполна окупает дискомфорт и вспышку ужаса от мыслей о конъюнктивите. – Спасибо всем, кто нас слушал, – говорит Бен, когда наручные часы Эдди показывают 23:57, – сегодняшний эфир – поистине… что-то с чем-то. – Но перед тем, как мы передадим бразды правления Стэну-Бёрд-мэну… – Да ради всего святого, Рич, это не моё… – …наш макаронный монстр хочет кое-что вам пожелать. Последние слова, Эдди-спагетти? Ричи скалится, держа перед его лицом ложку с барсучьим жиром. Майк у двери виновато переступает с ноги на ногу, пряча за спиной бутылку с остатками, и пожимает плечами – мол, здесь он бессилен. – Я ненавижу тебя, – одними губами говорит Каспбрак, и темные глаза напротив сверкают от предвкушения. Эдди вздыхает, обхватывая губами мгновенно прыгнувшую в открывшийся рот ложку и пытаясь как можно быстрее проглотить бесцветную массу. Его мгновенно начинает тошнить, но он находит в себе силы облизнуться и сладко улыбнуться в ответ на удивление на лице Тозиера. – С вами были Балабол, Ночная птица, Простой парень, Маршмэллоу и Новичок, – он на секунду отворачивается, чтобы кашлянуть, надеясь, что содержимое его желудка не покинет его вместе с воздухом. В следующее мгновение он снова улыбается, смаргивая выступившую на ресницах влагу, – спокойной ночи, и не забудьте принять свои таблетки! Когда микрофоны отключаются, Эдди едва не валится с ног под натиском объятий Неудачников. Все как в их первый совместный эфир, но на этот раз он чувствует на спине ладонь Стэна, а когда пытается повернуться, чтобы вдохнуть немного воздуха, почти утыкается носом в шею Ричи. – Ты справился! – Бев звучит, так, словно сейчас расплачется. Эдди не видит ее лица, и ему только остается надеяться, что это не так. Хотя часть его насладилась бы страданиями каждого из них. – Лучший краш-тест на моей памяти, – Бен смеется, пихая в плечо Уриса, – без обид, Стэн. – Никаких обид. Подписываюсь под каждым словом. – Из-звини за это, – Билл неловко хлопает его по предплечью, когда остальные все же расступаются, и Эдди снова может дышать, – я п-п-правда просил их быть по-помягче. – Ты каждый раз просишь быть помягче, – Ричи закатывает глаза, – но смотри-ка – мы явно недооценили нашу макаронину! – Господи, заткнись, – стонет Стэн. – Прости, что не предупредил, – Майк поджимает губы, но выглядит при этом довольным, словно скаковая лошадь, на которую он поставил, пришла к финишу первой, – это против… Эдди? Каспбрак молча проходит мимо них всех в гостиную, останавливаясь, чтобы глубоко вздохнуть. Он чувствует, как замирают за его спиной Неудачники, чувствует их растерянность и что-то похожее на страх. О, он хочет, чтобы им было страшно. Но сейчас страшно только ему. Выдыхая на счете восемь, он приближается к зеркалу в прихожей. – Кс-кс-кстати, круто выгляд-дишь, – слышит он неуверенный голос Денбро. Из зеркала на него смотрит уставший и выжатый мужчина с черными ногтями и густо подведенными глазами. Он вспоминает продавщицу из аптеки, в которой встретился с Майком чуть больше месяца назад. Он проклинает этот день. Он повторил бы его снова, если бы ему предоставили такой выбор. Эдди обреченно фыркает, сдувая со лба неуложенную челку с ярко-красной прядью, и поворачивается к остальным. – Мне нужно выпить. И записаться к парикмахеру. Они смотрят на него одно долгое мгновение, а затем облегченно смеются. Бев подбегает и снова обнимает его, оставляя быстрый поцелуй на скуле. – Я уже купила для тебя оттеночный шампунь. – А я – водку, – Бен улыбается, демонстрируя бутылку в холодильнике. Эдди действительно чувствует себя выпотрошенным, но эта опустошенность приносит приятное, освобождающее облегчение. Он понимает, что действительно, по-настоящему готов к новому началу. И если бы еще утром ему сказали, что произойдет в вечернем эфире – он, вполне возможно, сгреб бы все свои вещи в машину и укатил в закат. Так что, наверное, во всем есть смысл. Даже в совершенно ебнутом во всех смыслах краш-тесте. Он снова оборачивается к зеркалу, пока Неудачники готовятся к незапланированным, но само собой разумеющимся посиделкам. За спиной его отражения стоит Ричи, который внимательно рассматривает Эдди, улыбаясь краешком губ. – А мне нравится, – говорит он и почти тянется к его лицу, останавливаясь на полпути и указывая на челку, – так… по-панковски. Эдди выдерживает его взгляд ровно три секунды. А потом они оба смеются.