Radio Losers

– Доброго дня всем ранним пташкам, залетевшим на наш эфир… – Ричи, сейчас буквально восемь вечера. – Дорогой мой Эдс, твое замечание – ущемление прав трудящихся ночных смен. В любом случае, как мы уже успели напомнить вам утром – или в то время суток, которое именуется утром у зануд – сегодня пятнадцатое сентября, и вы знаете, что это значит! – И что это значит? – шепчет Эдди сидящему рядом Майку, отключив микрофон. Он припоминает что-то из утреннего блока, но это что-то звучало буквально так же, как последняя фраза Тозиера. Как будто это должно иметь хоть какой-то смысл. Хэнлон придвигается ближе, чтобы ответить, но Бев и Бен опережают его, хором объявляя: – Время вопросов и ответов! – Окей, и что это значит? – по-прежнему шепотом интересуется Каспбрак, пока все кроме него лезут за телефонами. – Если коротко – три-четыре раза в год мы отвечаем на вопросы наших слушателей, – Майк притоптывает ногами в такт играющей на фоне “Sweetness”, – обычно мы предупреждаем их заранее в тот же день, чтобы не утонуть в твитах… – У нас есть твиттер?! – Естественно. А у кого сейчас его нет? – Хэнлон ловит на себе выразительный взгляд Эдди и прикрывает глаза, – точно. Извини. – Не извиняйся. Мне все равно всегда казалось, что там слишком… шумно. – Забавно. Это именно то, что говорит о твиттере Стэнли. Он пользуется им только из-за логотипа в виде птицы. Но знаешь, то, что ты видишь, зависит только от тебя, – Майк улыбается и качает головой, – в любом случае, в дни «вопросов и ответов» все желающие могут спросить у нас что угодно. Мы находим эти вопросы по хэштэгу «спроси лузеров» и выбираем самые популярные и интересные. – И что, много их поступает за восемь часов? – Ты даже не представляешь, – смеется он, и Эдди почему-то становится не по себе. – Но почему пятнадцатое сентября? Хэнлон хмыкает и пожимает плечами. – Просто так. Потому что сегодня так захотелось всем. Естественно, это не имеет никакого смысла. Эдди поджимает губы. – Начнем с разминки, – Ричи закидывает ногу на ногу, всматриваясь в экран, – пользователь «бенверли-нижнее подчеркивание-навсегда» интересуется, когда вы, ребята, уже поженитесь. Он коварно усмехается, глядя на Бев и Бена, и последний на секунду теряет дар речи. – Это, по-твоему, разминка? – недовольно хмурится Марш, а Хэнском неверяще трясет головой. – В честь нас что, уже создают фанатские аккаунты? – С подключением, – Ричи фыркает и подпирает рукой подбородок, поигрывая бровями, – обожаю, как здорово вы оба не отвечаете на простой вопрос. – Переходим к следующему, – вмешивается Стэн, игнорируя возмущенное «эй!» Тозиера, – от пользователя «Аманда-двадцать-четырнадцать»: «ребята, спасибо вам за все, что вы делаете! Слушаю вас на протяжении трех лет»… – Ого, вот это лояльность, – Ричи поправляет очки на носу, и Стэн бросает на него раздраженный взгляд. – Может, дашь мне закончить? – Извини, мам. – …вернемся к Аманде. «Безумно интересно увидеть вашу кухню изнутри, но это так, несбыточные мечты, а-ха-ха…» – Знаешь, ты мог бы сымитировать смех. Или хотя бы не читать его по буквам. Это жутко. – «…Очень хотелось бы чаще слышать Майка! У него такой сексуальный голос…» Эдди готов поставить полсотни на то, что Хэнлон краснеет. Он буквально чувствует исходящий от него жар и слышит, как тот давится воздухом. – Это даже не вопрос! – Ричи недовольно всплескивает руками, мгновенно получая затрещину от Стэна, – ауч! – Бип-бип, Балабол. Эм… спасибо, Аманда, – Майк смущенно смеется, придвинувшись ближе к микрофону Эдди. Они вполне могли установить дополнительный – как раз для этого случая – но дружно решили забить. Эдди, в принципе, был не против – до той поры, пока вертящийся в кресле Ричи не начал задевать его коленкой – шесть-слеш-двенадцать ударов в минуту, – думаю, моя роль в Клубе Неудачников все же не предполагает прямого участия в эфирах… – Но мы бы не отказались видеть и слышать тебя чаще, – Бев улыбается ему, склонив голову к плечу и подмигивая, – и не только мы. – Вы, ребята, буквально видите и слышите меня каждый день, – Хэнлон закатывает глаза и выдыхает, – но я обдумаю это предложение. Слово скаута. – По рукам, – Марш заглядывает в свой телефон, недолго листая вопросы перед тем, как выбрать следующий, – о, вот этот ничего! «Неудачники, – интересуется кислотный-диджей, – какой из недавно вышедших альбомов покорил ваше сердце?» – Как давно уместно считать за «недавно»? – Майк задумчиво чешет подбородок, и Ричи шумно втягивает воздух. – В нашем возрасте – последнюю пятилетку. – Тогда я выберу “Mono” Саймона Уокера, – Стэн мягко улыбается своим мыслям, бросая взгляд за стекло аппаратной. Эдди оборачивается, чтобы увидеть покрасневшего Билла, уставившегося в монитор. – Фортепьянщина. Кто бы сомневался. – Я голосую за “After Laughter”, – Бев бросает предупредительный взгляд на едва открывшего рот Ричи, – да, женский вокал. Да, опять. – Paramore крутые! – Тозиер примирительно вскидывает руки, качая головой для большей убедительности, – и их последний альбом тоже! И вообще – я профеминист! – Если только латентный, – сладко улыбается Марш, и Бен давится чаем. – Мне нравится, когда исполнители идут против прилипшего к ним клише и ломают рамки жанров, – поддерживает Стэн. – Справедливо, – улыбается Хэнском, – но только не в случае Thirty Seconds to Mars. Неудачники согласно стонут, и Билл подкрепляет общее мнение звуком сдуваемого воздушного шарика. – Что насчет тебя, Багз-Бэнни? – С чего ты вообще… уф, ладно. Я выберу “Divide” Эда Ширана, потому что в душе мне пятнадцать, и я сохну по мальчику из параллельного класса. – Какие кадры прозябают в рядах натуралов, – Ричи томно вздыхает, и Эдди бросает на него удивленный взгляд, но тот успешно меняет тему, – хотя ты, скорее, описал “Multiply”. – “Divide” – очень зрелый альбом, – Бев смотрит на Бена со странным выражением лица, а затем отводит взгляд, пряча улыбку. – Не спорю. Вот уж кто плодотворно провел свой хиатус, – Хэнском усмехается и толкает в плечо Майка, – Док, твоя кандидатура? – Пожалуй, остановлюсь на “Texoma Shore”… – О, наш деревенский парень выбрал кантри-альбом! Какая новость! – Заткнись, Ричи, – Майк добродушно фыркает и пихает его ногой под столом, – сам-то что скажешь? – Легко. Queens of the Stone Age. Альбом “Villains”. – Вкус! – Эдди ощущает необъяснимую вспышку гордости и поднимает ладонь. Ричи неожиданно удивленно улыбается, отбивая пять, и мычит. – Поздравляю, Неудачники, мы официально застряли в две тысячи семнадцатом. Хотя у тебя еще есть шанс нас спасти, Спагетти-мэн. – Не называй меня так. И раз уж ты озвучил мой выбор, я скажу, что мой фаворит увидит свет только в конце этого месяца. – Что? Назвать альбом лучшим, если он еще даже не вышел? – Бен взмахивает руками, ища поддержки у остальных, – а что, так можно было?! – Ну-ну, Бен, – Бев утешающе кладет ладонь на его предплечье, с трудом сохраняя маску спокойствия и стараясь не рассмеяться, – в следующий раз и ты догадаешься. – Как насчет пролить свет на что-бы-ты-там-не-выбрал, Эдс? Думаю, наши слушатели заинтригованы. Эдди видит искренний интерес в глазах Ричи, расслабленно развалившегося в кресле. Ему нравится этот интерес – и это ему не нравится. – Они узнают об этом, когда придет время. И ты, думает он. Ричи кивает, словно услышав его последнюю мысль. В желудке Каспбрака почему-то становится необыкновенно легко. – Хорошо, с этим покончено! Следующий вопрос… – Бен щурится, вчитываясь в буквы на экране, и вдруг краснеет, – а впрочем… – Нет уж, дай сюда! – Беверли выхватывает его телефон и зачитывает вслух, – «Бен-горячий-а-ты-нет» пишет: «слушаю каждый эфир с Простым парнем и записываю его голос, чтобы ночью»… Теперь краснеет уже Бев. Она возвращает мобильник Хэнскому и тихо кашляет в кулак, пока румянец плавно переползает с ее скул на шею. – Да где вы это нашли?! – Тозиер яростно листает твиты, и Майк решает спасти ситуацию. – Пусть это остается на просторах твиттера. А мы посмотрим, что спрашивает «Алекса-поставь-деспасито»: «Не могу решить, кого люблю больше – Балабола с его тупыми сортирными шутками или Ночную птицу, после эфиров которого хочется умереть и попасть в рай. Могут ли они просто объединиться в один блок? Это была бы отличная радио-версия «Благих Знамений» или типа того». – Боюсь, я недостаточно… хаотичный для роли Азирафаэля, – Стэн криво улыбается, но эта улыбка не касается его глаз, – и еще – пожалуйста, не надо умирать. – Я вообще не понял, о чем речь, но вот шутки у меня точно не сортирные. – С этой частью я как раз полностью согласен, – негромко произносит Эдди, получая пинок по щиколотке от Ричи, – читай книжки, болван! – В этом доме место только для одного задрота, – Тозиер отправляет Стэну воздушный поцелуй, и тот закатывает глаза. – Ненавижу тебя. – Эдди, как насчет зачитать следующий вопрос? Каспбрак вздрагивает, глядя то на Майка, то на протянутый ему телефон. Он понятия не имеет, что у Хэнлона на уме; он, конечно, догадывается, что тот пытается ему доказать, но, в конце концов… Он вспоминает слова своего терапевта. Бегство – не выход, мистер Каспбрак. Для того, чтобы бороться с проблемой, вам нужно предстать перед ней. Чаще всего страх – лишь проекция. Как защитный механизм против внутреннего конфликта. Черт бы побрал этих мозгоправов, думает Эдди, и его пальцы нервно подрагивают, касаясь нагретого теплом чужой руки металла. Боже, как можно носить телефон без чехла, думает он – и от этой мысли внезапно становится чуть свободнее. Он прочищает горло, прежде чем начать: – «Книжний-червь-девятнадцать-восемьдесят четыре» пишет: «Шат аут Стэну-Бёрд-мэну за великолепный вкус в беллетристике и музыке! Моя трехлетняя дочь в восторге, и я тоже!» – Трехлетние дети во время эфира Стэнли должны видеть девятый сон, – Ричи недовольно качает головой, но Эдди замечает гордую улыбку, блуждающую по его лицу. – У него на заставке аккаунта Джек Торренс, – Каспбрак возвращает сотовый Майку, и его ладонь сводит от пережитого нервного напряжения. Он не знает, чего ожидал, но знает, что боялся увидеть; в конечном итоге он испытывает необъяснимое облегчение, словно перманентный груз на его плечах слегка теряет в весе. – Я бы в принципе не доверял ему воспитание детей. – Современные родители, ага? – Ричи смотрит на него, возмущенно цокая языком и раздосадовано хмурясь. – Твое дурацкое имя уже ко мне прилипло, – Стэн обреченно вздыхает, хотя уголки его губ дергаются в подобии улыбки, – спасибо, Балабол. – Обращайся, – Тозиер пожимает плечами, вновь заглядывая в экран, – «Алиса-в-стране-четыре-два-ноль» – и что за молодежь нынче пошла?! – Ричи, усыпи свой родительский инстинкт обратно и продолжай, ради всего святого. – Нельзя усыпить то, что никогда не рождалось, Маршмэллоу. В любом случае, Алиса интересуется: «кто такой этот ваш загадочный Бильбо-Билл-Биллионер, и когда мы сможем его услышать?» Честное слово, каждый раз один и тот же вопрос. Билли, не хочешь ответить на него сам? Он выпрямляется и машет Денбро, предлагая присоединиться. Тот закатывает глаза и показывает ему средний палец. – Что ж, по-видимому, пока он предпочитает оставаться в тени. Но должен признаться, что именно благодаря ему вы наслаждаетесь нашими голосами каждый день на протяжении уже… хреновой тучи лет. – Четырех с половиной, – вставляет Майк, и Тозиер драматично прикладывает ладонь ко лбу. – И на что я трачу лучшие годы своей жизни… – Единственное, что ты тратишь – наши нервные клетки, – Бен пытается пнуть его под столом, но попадает по ноге Эдди, который подскакивает и шипит от возмущения. Тозиер вдруг смеется – коротко, но по-настоящему искренне, своим собственным смехом, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза рукой. Эдди, кажется, впервые слышит этот звук – тихий, глубокий и неожиданно приятный. Где-то на фоне Хэнском шепотом бормочет бессвязные извинения, но Эдди едва ли обращает на это внимание. – А ты-то какого хрена ржешь? – рычит он на Ричи, отказываясь признавать, что внезапно и вопреки всему зачарован и совершенно ничего не может с этим поделать. – Беру свои слова назад, Банджо-мэн. Такой цирк, да еще и бесплатно… это я про твои попытки шутить. Ричи вновь, как по щелчку пальцев, становится раздражающей и преисполненной сарказма версией самого себя. Он картинно утирает несуществующие слезы, и Эдди отпускает. По крайней мере, он уверен, что ему так кажется. – Между прочим, мы отвлеклись от первоначального вопроса. Поэтому всех, кто сейчас с нами, прошу любить и жаловать короля волны 104.3 FM Бильяма Единственного и Неповторимого! Неудачники разражаются аплодисментами и воодушевленными криками. Эдди запоздало думает, что часть про «пока» в ответ на вопрос об участии Денбро в эфире была лишней и немного жестокой, но Билл смотрит сквозь стекло на всех них, улыбаясь от уха до уха, и, когда его взгляд задерживается на Ричи, кладет руку на грудь. Радость на его лице уступает место признательности. Тозиер повторяет его жест и поджимает губы, кивая. Эдди ни черта не понимает. Но он начинает привыкать к подобному порядку вещей. – Пользователь «неудачник-навсегда» пишет: «Предрассветный путник – мой любимый Неудачник, но кто же он такой, и почему так редко выходит в эфир?» Бев откладывает телефон и стонет одновременно с остальными. – Стэнни, я же говорил, прекращай это дерьмо, – Ричи потирает переносицу, бросая на Уриса усталый взгляд, – твой блок заканчивается в четыре утра, не кради время у «комнатного диджея»… – А я в сотый раз повторяю: это не я, – Стэн пожимает плечами и смотрит с вызовом, – у тебя все равно нет доказательств. Бен скептически поднимает бровь: – Но кто еще это может быть? – Буквально кто угодно. Кроме Бев – у нее алиби. – Хлипкое как-то алиби. Кто-нибудь видел, как она уезжает из студии? Или приезжает утром? Майк исподлобья косится на Ричи и вздыхает. – Буквально все, Балабол. Кроме тех, кто любит спать до обеда. – Виновен. – О чем вообще речь? – Эдди непонимающе хмурится, и Беверли качает головой. – У нас появился призрак, выходящий в эфир около пяти-шести утра. Ненадолго и редко, но тем не менее. Нам пока не удалось его поймать. – У Эдди, кстати, тоже алиби, – вставляет Майк, – потому что нашему призраку уже около года. – Только если Спагетти не нанятый конкурентами шпион, – Тозиер щурится, с подозрением глядя на Эдди, но тот видит, что Ричи лишь валяет дурака, и беззлобно пинает его под столом. – Бип-бип, придурок. – Что ж, кем бы ты ни был, Предрассветный путник – спасибо тебе, – говорит Бен куда-то в воздух, и Стэн наклоняется к микрофону, снижая голос до напряженного шипения: – В следующий раз мы поставим ловушки надежнее… – Иисусе, Стэнли, – Хэнском округляет глаза, возвращаясь к сотовому, – «без-разницы-FM» интересуется: «Новичок и Балабол – кто-нибудь, вы тоже чувствуете эту химию? Кажется, нам нужен еще один парный эфир! Постскриптум: Маршмэллоу – лучшая девочка в мире, защитить любой ценой!!!». «Девочка» почему-то через “U”, а последняя часть вообще написана капслоком. На меня как будто только что наорали. И что за «уву» в конце?.. – Помоги Доре найти ламера в твиттере, – вытягивая губы трубочкой, пищит Ричи. – Спасибо, «без-разницы-FM»! – Бев улыбается своей широченной солнечной улыбкой, от которой у Эдди внутри становится тепло и спокойно, – но что насчет первой части? – Я не знаю, как это прокомментировать, – говорит Каспбрак быстрее, чем успевает подумать. Почему ты не сказал «нет». Ты же должен был сказать «нет». Ричи Тозиер – катастрофа, и совместный эфир с ним – худшая идея со времен возведения вавилонской башни. – Дерьмо не нуждается в комментариях, – фыркает Ричи. – У этого дерьма восемь сотен лайков, – пожимает плечами Бен. – Тогда я советую восьми сотням людей заняться своим делом, а не пытаться решить, как и с кем мне работать. Марш и Хэнском обмениваются странными взглядами. Стэнли неожиданно хмыкает и смотрит на Ричи со смесью сочувствия и понимания. Эдди чувствует себя уязвленным. И это ему совсем, совсем не нравится. – Следующий твит… вы не поверите, – Майк пялится в экран дольше положенного, а затем усмехается – нервно и слишком громко, – это Генри Бауэрс. – Не может быть, – шепчет Урис. – Аккаунт верифицирован. – Опять?! – Бен и Бев выглядят одинаково шокировано. Эдди вспоминает сравнение с умпа-лумпами. Ричи подается вперед, его взгляд становится хищным. – Читай. – «Самое тупое, бесполезное и неинформативное радио для тех и от тех, кто застрял на пороге кризиса среднего возраста»… – Это он, должно быть, про свою станцию. – «…наслаждайтесь свободой и вседозволенностью, пока можете. Особый привет Ричи: засунь свою харизму себе в…» и-и-и дальше слова, которые мы не можем произносить в эфире. Тозиер закатывает глаза, ухмыляясь: – Этот недоразвитый даже оскорбить нормально не может. Разочарован, но не удивлен. – Это что-то новенькое, – смеется Майк, – через твиттер нам еще не угрожали. – И так безвкусно… – Ричи морщится, будто его вот-вот стошнит. Бев смотрит на них с сомнением и беспокойством: – Уверены, что нет поводов для паники? – Маршмэллоу, детка, этот клоун питается паникой. Пожалуйста, не бери в голову. Денбро за стеклом ударяет себя ладонью по лицу, затем нажимает какую-то клавишу – и в динамиках раздается цирковая мелодия. – И ты этого достоин, – шепчет Ричи в микрофон, показывая Биллу большой палец, – а теперь дружно скажем: к черту Бауэрса! – К черту Бауэрса, – повторяет Эдди вместе со всеми, решительно ничего не понимая – кроме того, что сейчас не время для вопросов. Если быть точным – для вопросов от него. – Следующий твит от пользователя «не-нижнее подчеркивание-миллениал»… Заметно… – Боже, – Бев обреченно качает головой, устало глядя на Тозиера, – ты можешь не оскорблять наших слушателей хотя бы пока отвечаешь на их вопросы? Ричи честно задумывается, закусывая губу, после чего трясет волосами и сдувает упавшие на лоб завитки. – Никак нет, мэм. Так вот, «миллениал-не-миллениал» пишет: «хэй, а разве этот ваш Новичок Эдди»… Он вдруг осекается и хмурится, вчитываясь в написанное на экране. – Что там? – Эдди прочищает горло, наклоняясь вперед и вскидывая брови, когда Ричи подается в противоположную от него сторону. – Кажется, наши слушатели снова не поняли разницу между «вопросами» и «случайным набором слов». Так вот, как миллениал тем-кто-после-как-бы-вас-там-не-называли, поясняю: разница в вопросительном знаке в конце предложения. Всегда пожалуйста! – Но что там б-… – Думаю, мы потратили достаточно времени от сегодняшнего эфира, – Стэн бросает на Ричи нечитаемый взгляд, и Эдди готов поклясться, что замечает, как по лицу Тозиера пробегает тень облегчения и благодарности, – надеемся, ваше любопытство удовлетворено сполна. – А если нет – готовьтесь к следующему марафону вопросов и ответов, который состоится через месяц, или через два, или через полгода, девятого, двадцать восьмого или сорок пятого никогдабря… – Ричи, милый, – Бев сочувственно качает головой, но ее губы подергиваются от сдерживаемой улыбки, – пойдем, я сделаю тебе чай с ромашкой. – С удовольствием, – скалится он, протягивая Урису пластинку, – мы вернемся через несколько минут, но вы все равно будете скучать по нашим голосам, спорам и сортирным шуткам – уж я-то знаю. И чтобы этот короткий перерыв прошел с пользой для вас, позвольте себе насладиться бессменной классикой. Стэн, с отработанной точностью зарядивший проигрыватель, прибавляет громкость, и эфиром завладевают электронные биты, от которых по спине Эдди бегут мурашки. Он позволяет себе раствориться – всего на мгновение – и в это мгновение он забывает про все, что его тревожит. Про Билла и его странный язык жестов, про Предрассветного путника и Ричи, отреагировавшего на саму идею совместного эфира так, что у Эдди кольнуло где-то под ребрами, про недочитанный твит и Генри Бауэрса… Все, что он слышит, все, что он ощущает, все, что сейчас имеет значение… And everything I had to know – I heard it on my radio… Когда Эдди открывает глаза, Неудачники уже возвращаются с кухни. Они подпевают лучшему-по-версии-Ричи-Балабола-голосу в припеве и стройно хлопают в ладоши, но теперь, спустя полтора месяца со дня первого эфира, Эдди замечает гораздо больше, чем то, что они на самом деле хотят показать. Он замечает пальцы Бев, скользнувшие по запястью Бена, замечает скрывающего глубокую задумчивость за улыбкой Майка, замечает Билла, не отрывающего взгляд от Стэна, замечает взгляд Стэна, преисполненный беспокойства и направленный на Ричи. На Ричи, поющего громче всех, салютующего кружкой на каждый хлопок, улыбающегося во все тридцать два. Эдди замечает усталость всего мира, залегшую в складках у губ и темных кругах под глазами за стеклами очков, и под ребрами снова ноет – не так сильно и не так заметно, с оттяжкой, но дольше, чем прежде.

***

– Дерьмо. Ричи зарывается лицом в ладони, отчего очки съезжают на самый кончик носа. Он несколько раз проводит руками по отросшей за сутки щетине, цепляясь за ощущения прикосновения к наждачной бумаге, за шуршащий звук, за все что угодно, кроме мыслей, черными голодными крысами снующих внутри его черепной коробки. – Ничего. Однажды ты научишься читать вопросы про себя до конца перед тем, как открывать рот. Стэн хмыкает, и этот тихий звук тонет в тишине его комнаты, как брошенный в воду булыжник. Ночь съедает цвета, превращая окружающий мир в призрачные очертания самого себя. Силуэт Стэна неловко придвигается ближе и кусает губы. – Там было что-то связанное с той историей, да? Ричи не нужно отвечать на этот вопрос – он знает, что Стэн давно обо всем догадался. Стэн всегда был самым умным из них двоих. И самым чутким. Ричи в принципе никогда не сталкивался с понятием чуткости, но когда дело коснулось Эдди, это произошло – и он оказался не готовым. – Я идиот, – говорит он, позволяя темноте проникнуть под его полуприкрытые веки, – я знаю, я не должен был читать это. Но я дочитал – молча. И это… дерьмо. Он запрокидывает голову, упираясь ладонями в коленки, и глубоко вздыхает. Прежде чем Стэн успевает его перебить, он выпаливает: – Я не хочу, чтобы они писали о нем такое. Не хочу, чтобы он когда-нибудь узнал об этом. Урис склоняет голову к плечу, грустно ухмыляясь: – Он и так знает. Поэтому он… такой, какой есть. Ты же понимаешь. – Да, но это… другое, – Ричи устало сутулится, измотанный тлеющей где-то глубоко внутри яростью, – когда я увидел собственными глазами, мне захотелось… врезать тому пиздюку. – Это могла быть девушка, знаешь… – Да какая нахуй разница, Стэнли! Они смеются над тем, что он сделал; они думают, что он смешон – но ведь это не так. Это было провокационно, смело, охуеть как круто, да в конце концов правильно – как угодно, но только не смешно. Ты видел это. И я видел. – Но Ричи, они смеялись и раньше. И намного больше. – Я в курсе, но теперь все по-другому. Одно дело видеть, как они это делают, ничего о нем не зная, не зная его самого, а другое… Урис мягко кладет руку на его плечо, успокаивающе поглаживает по спине. Они молчат какое-то время, слушая дыхание друг друга. – Не думал, что это заденет тебя так сильно – но хэй, вот и ты, в пять утра в моей комнате, как в старые добрые времена. Ричи смеется, обреченно качая головой. Он смотрит на бледный шрам на своей ладони и вздыхает: – Кто бы мог подумать, что двадцать с лишним лет спустя ты будешь успокаивать меня, а не наоборот. Стэн разглядывает точно такой же шрам на собственной ладони и выпрямляется. – Помнишь, что ты сказал мне в ту ночь, когда мы оттирали нашу кровь с пола моей спальни? Бояться – это нормально. Ненормально – пытаться пройти через страх в одиночку, когда тебе на самом деле есть, на кого опереться. Тозиер долго не отвечает, проводя большим пальцем по бледному рубцу. – Как ты узнал, что мне страшно? Стэн чуть поворачивает лицо, невольно бросая взгляд на плакат за их спинами. «Существа отряда совообразные» – гласят неровные, почти мультяшные буквы. Он улыбается – печально, но искренне. – Потому что это всегда страшно. Чувствовать что-то новое. Но я хочу, чтобы ты помнил, что я рядом. – Боже мой, – Ричи смеется, опустив голову, и завитки волос подпрыгивают одновременно с тем, как содрогаются его плечи, – Бев бы сейчас сказала, что мы похожи на престарелую женатую парочку. – Да, – Урис вздыхает – свободно и полной грудью – и смотрит в окно на спящий-неспящий город. Буря миновала, он чувствует это. Она всегда минует, когда они вместе, и это одна из тех вещей, которыми он дорожит больше всего в жизни, – она бы так и сказала. На несколько долгих мгновений комната снова погружается в тишину – на этот раз комфортную, мягкую и теплую, как одеяло. – …но послушай, что если нам будет сорок, и мы оба будем одиноки… – Даже не думай, Балабол.

***

Эдди не спится. Возможно, дело в новом месте. За две с лишним недели он не раз просыпался в холодном поту, не в силах узнать окружающие его стены. Переезды всегда давались ему тяжело – поэтому решение въехать в дом Неудачников отнюдь не было скоропалительным. Поэтому он отчаянно надеется задержаться здесь надолго, даже если отказывается признаваться в этом самому себе. Возможно, дело в прозаке. Относительно спокойные будни иногда выходят ему боком в виде ночных судорог – редкий побочный эффект, с которым ему невероятно повезло столкнуться. Его врач обещал, что это продлится недолго. «Недолго» длится уже около восьми месяцев. Возможно, все намного проще – и сложнее одновременно. Возможно, он слишком много думает. О конкретных событиях, вещах. И людях. Возможно, он чересчур отчаянно пытается не думать о некоторых из них. Ему нужно умыться. Эдди беззвучно переступает прорезиненными подошвами тапок по короткому ворсу ковролина, выходя в коридор. Дверь неожиданно коротко скрипит, и он морщится, замирая с ладонью на ручке двери – а затем вздрагивает, замечая застывшего в том же положении у комнаты Уриса Ричи. Они молча пялятся друг на друга с добрые полминуты, а затем одновременно начинают говорить: – Стэн должен был убить тебя. – Так и знал, что это ты. Эдди моргает пару раз, фокусируя зрение на Тозиере. Тот одет в пижамные штаны с бананами и футболку с надписью «совы тупые». – Пардон? – Я так и думал, что ты шпион. Пошел шептаться в ночном эфире? – Ох, да завались, – Эдди фыркает и делает шаг в сторону ванной, но резко останавливается, потому что Ричи в этот момент шагает к лестнице – и теперь их разделяет лишь несколько дюймов. Тозиер словно сканирует его взглядом и выглядит при этом растерянным, если не напуганным. Эдди вдруг тоже становится то ли страшно, то ли неловко: он ощущает завязывающийся в желудке узел, комок нервов, тянущий его вниз. Он вновь возвращается к идиотской надписи. На самом деле, он готов смотреть куда угодно, только не в эти расширившиеся от недостатка света зрачки за толстыми стеклами. Ричи тоже смотрит на нее, запоздало хмыкая. – Было бы странно дарить мне что-то, чтобы потом убить за это. Хотя, это мог быть тщательно продуманный план... Каспбрак непонимающе хмурится, и его взгляд, как намагниченный, возвращается к лицу Ричи. Тот кажется особенно бледным и смертельно усталым, и Эдди вдруг сжимает пальцы правой руки в кулак, с ужасом сдерживая необъяснимый порыв заправить прядь чужих вьющихся волос за ухо. Господи, соберись, придурок. – Так ты… кхм, куда направляешься? – хрипит он, почти морщась от того, как ничтожно это звучит. Тозиер хлопает своими большими глазами с длиннющими ресницами – дурацкие очки – и брякает: – К твоей мамаше. Куда ж еще. И – все. Что бы это ни было, оно проходит так же быстро и внезапно, как и появилось. Эдди закатывает глаза, обходя Ричи по направлению к уборной, когда слышит тихое едва различимое в выдохе «идиот». – Прости? – Я говорю, мы могли бы попробовать. Он снова замирает, недоуменно вскидывая брови. Тозиер стоит вполоборота к нему, буквально источая всем своим обликом странную, невозможную смесью сомнения и решимости. – Попробовать… что? Ричи качает головой и смотрит на него еще пару мгновений перед тем, как отвернуться и зашагать к лестнице. Сзади на его футболке Эдди видит еще одну надпись: «и я сова». Его губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Ричи останавливается у самых ступеней и возвращает ему взгляд. – Спокойной ночи, Эдс. Он уходит, не дожидаясь ответа. И Эдди впервые не хочет его поправить. Ему впервые хочется оставить последнее слово за Ричи – и странный узел в желудке от этого становится только тяжелее. Он отключается сразу же, как только его чуть влажное лицо касается подушки, и до самого утра спит крепким сном без пробуждений и судорог.

***

Итак, что-то происходит. Эдди так и не понимает, что имел в виду Ричи, но что-то неуловимо меняется. В нем, в студии, в самом Доме. Изменения начинаются со дня, когда для него в радиорубке устанавливают персональную этажерку («какого черта этим должен заниматься я, Маршмэллоу?» – «потому что ты живешь буквально около кладовки, Ричи, вытащи свою ленивую задницу из подвала и займись делом, в конце концов!»). По неведомым для Каспбрака причинам ее размещают рядом с этажеркой Тозиера. И по негласной договоренности он ничего ни у кого не спрашивает. Перед тем, как перенести в студию свои пластинки, Эдди по просьбе Билла составляет полный список исполнителей и альбомов для сверки имеющихся у Радио Неудачников прав на их проигрывание в эфире и получения недостающих. Он находит себя у шаткой на вид чердачной лестницы во второй половине дня, в разгаре блока Ричи, и собирается с силами для того, чтобы проверить ее на прочность. – Войдите, – отвечает ему приглушенный деревянным люком голос после короткого стука. Эдди не медлит – ступени его не подводят, но испытывать их дольше необходимого нет никакого желания. На чердаке оказывается необыкновенно уютно: низкие стены приятного зеленого оттенка и крыша вместо потолка. Несколько небольших окон, аккуратно заправленная кровать, шкаф, стеллаж с книгами и фотографиями, рабочий уголок, стереосистема, несколько стеллажей с документами, пара кресел и свободное пространство в центре комнаты. Буквально все здесь смотрится органично и уютно, все элементы гармонируют друг с другом: от небольших постеров на стенах до цветов в напольных горшках; а еще бесконечно много света – так много, что Эдди почти задыхается. Во всем этом ему мерещится дух одного из Неудачников, но он решает оставить свои выводы при себе. – Тут здорово, – он улыбается, передавая Биллу список и только сейчас замечая собственное волнение. Теперь подвал – единственная комната, в которой он ни разу не был. – С-спасибо, – Денбро возвращает ему улыбку, вставая из-за стола и забирая лист, – ты сам-то усп-пел обжиться? – Да… – Эдди думает о едва ли распакованных коробках со всякой мелочевкой. С той самой, которая должна превратить его новую обитель в нечто более-менее жилое. С той самой, до которой все никак не доходят руки. Он решает заняться этим сегодня же. – Обещаю нанест-сти ответный др-дружественный визит. А пока чувствуй себя к-как дома. Билл гостеприимно указывает на комнату и опускает со лба на нос очки для чтения, углубляясь в содержание переданного ему списка. Он вновь садится в кресло и берет карандаш, начиная что-то отмечать, и тогда Эдди решает последовать его приглашению, медленно обходя помещение по периметру. Он бы соврал, если бы сказал, что жилище Короля Всея Эфира не возбуждало в нем любопытство – и может даже немного страх – на протяжении последних полутора месяцев. В каком-то смысле это как заглянуть за врата Рая (Эдди едва не смеется из-за мысленной аналогии, снова вспоминая про подвал). В итоге то, что он видит, примерно совпадает с тем, что он и ожидал увидеть – но только на первый взгляд. С каждым шагом, с каждой рассмотренной деталью он все отчетливее понимает, как мало знает одного из своих новоиспеченных друзей. Он замирает у одной из полок, глядя на задвинутые в угол неприметные книги. «Джоанна» – гласит название на корешке одной из них, и Эдди едва не прошибает от осознания. Непослушные пальцы вытягивают фолиант из плотного ряда разномастных томов. Красные буквы на темной обложке складываются в три предельно простых слова: «роман Уильяма Денбро». – Чтоб я сдох, – шепчет Каспбрак, резко оборачиваясь и бросая на удивленного Билла шокированный взгляд, – я такой тупица! – О, – тот смотрит на книгу в его руках и кривовато улыбается, – ты с-слышал про «Дж-джоанну»? – Слышал?! Чувак, я ее читал! Лет восемь назад, наверное, но… мать твою, как я мог тебя не узнать? Билл неловко усмехается и тянется к пробковой доске над столом. Он ставит еще одну палочку на прикреплённом к ней листке с тремя такими же отметками. – Да не парься. Меня неп-просто узнать по лицу, так как я не даю публичных инт-т-тервью – по очевидным п-п-причинам. Из в-всех здесь узнал меня только Стэн – и то т-т-только после того, к-как я наз-звал свою фамилию. Так чт-что ты в большинстве. Эдди все равно испытывает иррациональное чувство вины, но Денбро искренне улыбается – а затем глубоко вздыхает и неожиданно совершенно ровно произносит: – Тебе понравилась концовка? Пару мгновений Каспбрак не находится с ответом, который не обидел бы самого, блять, Уильяма Денбро. Но Билл все понимает. Он смеется, качая головой – и Эдди несмело ухмыляется в ответ. – Да уж. Кажется, Стэн ед-динственный, кто толерантен к п-плохим финалам. Эдди передергивает плечами, поджимая губы, и переворачивает книгу, глядя на фото автора – Билла – молодого, свежего, вдохновленного и едва ли не источающего энергию. «Фото заряжено на урожай и исцеляет от депрессии», – слышит он знакомый саркастичный голос в своей голове и мысленно стонет. – Жизнь и так отстой. Хочется, чтобы хотя бы в книгах все заканчивалось хорошо. Он возвращается к Биллу-из-реальности. Мгновенно отмечает небольшие круги под глазами и первую седину на висках, чуть поникшие плечи и морщинки у уголков губ. Но взгляд – взгляд кажется таким же одухотворенным, хоть и более печальным. Более глубоким. Менее читаемым. Взгляд человека, который повидал дерьмо, понимает Эдди. Словно в подтверждении его слов, Денбро кивает, а затем закусывает щеку изнутри, явно что-то обдумывая. В конце концов он робко машет в сторону полки с фотографиями, и Эдди поворачивается в указанном направлении. Он видит несколько снимков Неудачников. На одном из них есть все, кроме Ричи – Эдди предполагает, что он и сделал это фото. Они выглядят безмерно счастливыми, размахивая застывшей в картонной вечности новогодней мишурой и серпантином. На другом их трое – Майк, копающийся в проводах, Билл, склонившийся над гигантским микшером и погруженный в изучение какой-то брошюры, и Тозиер, как всегда забросивший ноги на стол и откинувшийся на спинку кресла, с растрепанными волосами, торчащими из-под огромных наушников. На лице последнего заразительная улыбка; его взгляд направлен в камеру – случайный взгляд, понимает Эдди, замечая удивление на его лице. Следующее фото похоже на то, что он видел в комнате Бена, но на нем они втроем – Хэнском, Бев и Ричи – пляшут по кухне в дурацких мексиканских костюмах. Есть еще несколько совместных фото с Майком, Беном и Беверли, и ни одного – со Стэном. Зато пара снимков с ним без Билла: Стэн сидит один в студии во время ночного эфира, с книгой в руках и собранными в пучок слегка отросшими волосами – и это фото явно сделано из аппаратной; Стэн щурится на солнце, стоя на крыльце дома рядом с сонным хмурящимся Ричи; Стэн смотрит в камеру, широко улыбаясь и буквально обнимая не распакованную пластинку “Mono” Саймона Уокера. Эдди тоже улыбается, понимая, что еще ни разу не видел его таким счастливым. Есть несколько фотокарточек Билла с незнакомыми Каспбраку людьми; с Хэнлоном, где им обоим по пятнадцать-семнадцать лет; со смутно напоминающим самого Билла юношей – видимо, братом – и их родителями. Отдельно ото всех, чуть поодаль, стоит групповое фото с выпускного. Молодые люди в мантиях выглядят воодушевленными и преисполненными надежд. Денбро обнимает какую-то девушку, и она обнимает его в ответ; они смотрят друг на друга, улыбаясь, и Эдди понимает – это оно. – Ее звали Од-дра, – произносит Билл, подходя ближе и поднимая на лоб очки, – мы оба учились в Б-беркли – я на драматургич-ческом факультете, она на ак-актерском. – Вы встречались? – Каспбрак сглатывает, чувствуя себя на минном поле. Он ненавидит подобные разговоры, но ни за что в жизни не отказался бы от этого – что-то, подозрительно похожее на интуицию, подсказывает ему, что это одна из немногих возможностей по-настоящему узнать Билла. Денбро кивает, и его улыбка выглядит настолько болезненной, что у Эдди сводит челюсть. – Восемь лет. Я д-даже сделал ей п-п-предложение. Эдди прикусывает кончик языка, тщательно обдумывая следующие слова. – Что-то… случилось? Билл переводит взгляд со снимка на него и хмыкает. – Ну, как тебе сказать… о, н-нет, она ж-жива, ничего такого! Дурацкая п-привычка говорить о людях из п-прошлого в прошедшем в-в-времени. Он тихо смеется и отходит к окну. На какое-то время в комнате повисает тишина, прерываемая лишь сбитым дыханием Эдди и приглушенной музыкой, доносящейся из маленького серого приемника на столе. Ему жутко хочется воспользоваться ингалятором, но он боится спугнуть… нечто – чем бы оно ни было – протянувшееся между ними. Он слышит вздох, а затем Билл продолжает: – Я напис-сал сценарий к тому ф-ф-ф-… фильму – «Мансарда», – он невесело усмехается, качая головой, – может, видел. В-вышел лет шесть назад. Эдди видел. Несколько раз. Он вдруг мгновенно вспоминает и Одру, и имя сценариста в титрах, и концовку, оставляющую после себя горькое послевкусие неправильности. – Она исполняла г-главную роль. Я много в-времени проводил на п-площадке – редактировал текст, одоб-брял или от-т-тбраковывал импровизации актеров, просто с-с-следил за процессом… не ус-следил. Билл снова смеется, и от этого смеха по спине Эдди бегут мурашки. Денбро вдруг поворачивается к нему лицом, и Каспбрак понимает, что то, что он принял за боль, на самом деле было разочарованием и сожалением. – Режиссер воз-з-знамерился изменить к-концовку. Он тоже с-считал, что зрители хотят увидеть с-счастливый финал. Я п-п-пытался объяснить ему, что не в-вижу такое развитие событий, что оно будет неп-п-правдоподобным с учетом ос-сновного с-сюжета, но он уперся намертво. Он наст-столько загорелся этой идеей, что р-решил подговорить Одру, чтобы она… п-п-повлияла на меня. Я ведь всегда ценил ее м-мнение, понимаешь? Эдди кивает, потому что Билл смотрит прямо ему в глаза. А может и сквозь него, куда-то далеко в прошлое, которое он предпочел бы забыть. – В общем, я к-как-то проморгал момент их сближения. Нас-столько, что од-днажды обнаружил в одной к-к-койке в его т-т-трейлере. Он улыбается так, словно рассказывает самый смешной анекдот из когда-либо сочиненных человечеством – и Эдди мечтает стереть эту улыбку из своей памяти. – Мне очень жаль. – О, не с-с-стоит! Я искренне счит-таю, что все к-к лучшему! Ну то есть, снач-ч-чала было туговато, – Денбро ухмыляется, почесывая подбородок, – пару лет я не м-мог писать в-в-вообще, а пот-т-том напис-с-сал какую-то х-херню про оборотней. Кажется, я ее с-с-сжег нахрен. Не помню. Эдди смеется, и напряжение в комнате чуть спадает. Он быстро проводит некоторые подсчеты в уме и задумчиво хмурится: – А потом началось радио? – А потом нач-чалось радио. И я нап-писал «Черные п-п-пороги». Этот роман назвали самым мрач-ч-чным из всех, что я пуб-бликовал, но зато я с-словно исп-п-поведоваться сходил, понимаешь? – Да, – Эдди делает мысленную пометку прочесть эту книгу в ближайшее же время. А затем убирает ее к чертям. Он решает узнавать Билла вживую, через разговоры – честно и открыто, а не считывая его мысли и душу с печатных страниц. Денбро пожимает плечами, будто бы говоря – «вот и вся история». Эдди переводит взгляд на его рабочий стол и замечает небольшую пишущую машинку рядом с ноутбуком и радиоприемником. А еще – стопку испещренных мелкими буквами листов. – Но ты снова что-то пишешь, да? И тут что-то происходит. Что-то неуловимо меняется – в комнате, в Билле, в его взгляде, улыбке и развороте плеч. – Да, – на его лице – ни тени былой печали. Его голос звучит так, словно он говорит о чем-то бесконечно ценном. Эдди никогда не слышал, чтобы он говорил так хоть о чем-то. Кроме, разве что… – но – нет, я не расскажу тебе, что это, пока не буду доволен результатом. Так что, если это остальные подослали тебя за спойлерами – лучше сразу признавайся и проваливай. Он даже ни разу не запинается, и по его лицу все еще блуждает эта необъяснимая зачарованная улыбка. Эдди заставляет себя не реагировать слишком бурно, но ничего не может поделать с недоумением в собственном голосе. – Но почему машинка? Он интуитивно понимает, что попал в яблочко, когда Билл вздрагивает, и к его улыбке прибавляется еще и едва заметный румянец. – Это п-подарок на мой прошлый д-д-день рождения. От Стэна. Денбро не смотрит на него – теперь специально. Эдди видит его внутреннюю борьбу со смущением и поджимает губы, чтобы сохранить спокойствие. – Точно, – зачем-то говорит он, и Билл зачем-то кивает в ответ. Они проводят еще некоторое время за разговорами на отвлеченные темы. Билл обещает проверить его список и сделать необходимые запросы до конца дня. Эдди почти уходит, когда вспоминает об одной вещи, и спешно добавляет в перечень еще одно наименование. – О, – глаза Денбро расширяются в предвкушении, – тот самый «луч-чший вышедший-не-в-в-вышедший альбом»! – Он вышел вчера. И я купил его пару часов назад. Хочу поставить в эфире через несколько недель, если удастся получить разрешение. – Не в-волнуйся об этом, – Билл хлопает его по плечу и возвращает очки на нос, – у нас х-хорошая репутация и д-достаточно широкая публика, так ч-что нам почти никогда не отказ-зывают. – Рад слышать, – Эдди сомневается пару мгновений, прежде чем добавить, – но не говори пока никому… – Ос-собенно Ричи. Билл вдруг подмигивает ему, и Каспбрак чуть не давится воздухом. – Это удар ниже пояса. Так ты обращаешься с друзьями… – он внезапно понимает, что повторяет фразу, сказанную ему же Тозиером, и мысленно чертыхается, заканчивая по-своему, – и как ты после такого спишь по ночам? – Сладко, – Денбро хохочет, толкая его в плечо, а затем награждает серьезным, вдумчивым взглядом, – но я тебя понял. Ник-кто не узнает. Пок-к-клянемся на крови? – Заткнись, – смеется Эдди, хватаясь за крышку люка. Уходящие вниз, на третий этаж, ступени больше не кажутся такими страшными. Он думает, что, возможно, в чем-то его терапевт все-таки прав.

***

Эдди не может в это поверить. Он смотрит на Билла, Майка, Бена и Бев, на их высоко поднятые руки, на их воодушевленные лица. Он уверен, что попал в одну из изощренных версий кошмара, снящегося ему в различного рода вариациях с завидным постоянством на протяжении уже одиннадцати месяцев. Это не может быть правдой. Предатели, думает он, дрожащими пальцами хватаясь за ингалятор в кармане. – Кто против? – спрашивает Хэнлон, и Эдди яростно вскидывает ладонь, отгоняя противное ощущение заведомой предопределенности собственной судьбы. К его удивлению, Ричи тоже вытягивает руку. На его вопросительный взгляд он лишь пожимает плечами – ничего, мол, такого. А чего ты, мол, ожидал? Совершенно противоположного, думает Эдди, но молчит – в его положении разбрасываться неожиданными союзниками было бы просто нелепо. – Итого четыре против двух. Стэн воздержался. Майк виновато улыбается, разводя руками. Ничего, мол, не попишешь. Против статистики, мол, не попрешь. – И что это значит? – севшим голосом уточняет Эдди. Хотя уже знает ответ. Кажется, он знал его с той минуты, когда услышал вопрос. Хэнлон бросает взгляд на Билла, и тот криво улыбается, кивая ему и всем сразу: – Дню отк-крытых дверей б-быть! Беверли и Бен радостно вскрикивают, отбивая друг другу пять. Стэн прикрывает глаза, откидываясь на спинку кухонного стула и качая головой. Эдди слышит, как рядом с ним рвано выдыхает Тозиер. На его лице – плохо замаскированные под маской безразличия обреченность и отчаяние. Он выглядит точно так же, как ощущает себя сам Каспбрак. Ему очень хочется накрыть лежащую на столе и сжавшуюся в кулак большую ладонь своей – холодной, слабой и трясущейся. Просто чтобы убедиться в реальности происходящего. Просто чтобы заземлиться. Вместо этого он вцепляется в сидение под собой и на мгновение опускает веки. – Можно еще раз: на кой черт мы устраиваем эту благотворительность? – голос Ричи звучит сухо, почти презрительно. Он скрещивает руки на груди, глядя на сидящих напротив Билла и Майка. Денбро пожимает плечами, отвечая на его взгляд со спокойной уверенностью. – Это не б-б-было спонтанным решением. Вы в-ведь помните воп-прос от той девушки. Про то, к-как ей хотелось бы увидеть н-нашу «к-к-кухню» изнутри. Мы под-думали, что это был б-бы любопытный экс-ксперимент. – Вы подумали, – Ричи фыркает, и прядь темных волос подпрыгивает на его лбу, – это все потому что она назвала твой голос сексуальным, Майки? – Бип-бип, Ричи, – Хэнлон закатывает глаза, и Бен решает прийти к нему на помощь. – Да ладно, это может быть весело! К тому же, поспособствует укреплению лояльности слушателей. – Под тем твитом было действительно много откликов, – тихо добавляет Стэн, вскидывая брови в ответ на раздосадованный взгляд Эдди, – что? Это факт. – К тому же, – тянет Бев, словно продолжая мысль Бена, но глядя при этом исключительно на Ричи, – к нам могут заглянуть девушки. Много молодых привлекательных девушек. Она щурится и подмигивает, и у Эдди ёкает что-то внутри, потому что Тозиер в ответ на это задумчиво усмехается, поворачиваясь к нему лицом. – Как тебе такой расклад, Эдс? Его голос – как скрежет пенопласта по стеклу: резкий, грубый, проникающий в самое нутро. Эдди хочет заткнуть уши, но внезапно понимает, что не может пошевелить ни единым мускулом. – Или девушки тебя не интересуют? Неудачники смотрят на него – все до единого. На их лицах – жестокие отстраненные улыбки, оскалы. Они подаются вперед, словно хищники, почувствовавшие запах свежей крови. – А может, ты боишься, что среди них окажутся любители утренних новостей по NBC? Темные глаза за толстыми стеклами очков наливаются холодом, и тонкие губы растягиваются в широкой ухмылке, когда Ричи наклоняется ближе. Горячее дыхание опаляет его ухо. По спине бегут мурашки – от шеи до плеч, вниз до лопаток, еще ниже, к пояснице, а оттуда – каменной тяжестью в желудок. – Готов явить миру свой маленький грязный секретик? Эдди сопротивляется изо всех сил. Он напрягается так, что на лбу выступает испарина. Он собирает себя в одну крошечную пульсирующую точку, но все, что ему удается – лишь вскрикнуть. Он вскрикивает. И просыпается. Потолок кружится, сжимается, взрывается мириадами цветных точек перед его глазами. Эдди вздыхает; пытается вздохнуть, но его легкие и без того переполнены воздухом. Кажется, что ребра вот-вот треснут изнутри, но в глазах темнеет от кислородного голодания; он бьет себя по груди и хрипит, смаргивая горячие слезы, когда пальцы нащупывают припрятанный под подушкой ингалятор, когда тихий «пшик» становится отправной точкой его дальнейшего существования, когда грудная клетка, наконец, медленно опадает, и сиплый вдох приносит долгожданное болезненное облегчение, от которого немеют конечности. – Дерьмо, – бормочет он, вдавливая основания ладоней в глаза и утирая влажные ресницы, – ебаное дерьмо. Эдди тянется к прикроватной тумбочке за заранее приготовленным на подобные случаи стаканом воды, и его руку сводит запоздалой судорогой. Он слышит всплеск и звук разбитого стекла. – Дерьмо, – повторяет он, со стоном садясь в кровати и складываясь пополам. Считая до десяти и выдыхая на счете восемь. И снова. И снова. На четвертом или пятом круге раздается короткий стук в дверь. Следом – негромкий голос. – Эдди? Все в порядке? Каспбрак жмурится, спуская ноги с постели. Холодный паркет мгновенно запускает волну мурашек по его телу. Он отстраненно думает о том, что при таком покрытии пола ковролин в коридоре – достаточно странное решение. И о том, что следует прикупить ковер в комнату. – Я могу войти? – пробует голос снова, и Эдди выпрямляется, вытряхивая из головы остатки кошмара. На часах начало пятого. Что ж, по крайней мере он никого не разбудил. – Да, Стэн. Все хорошо. Заходи. Дверь беззвучно открывается, и Урис оглядывает комнату, задерживаясь на осколках стекла. – Черт. Тебе помочь прибраться? – он подходит ближе, и Каспбрак неуверенно дергает рукой в попытке остановить его. – Нет, все нормально. Я займусь этим сам. Чуть… позже. Стэн останавливается и поджимает губы, наконец, глядя на самого Эдди. В его глазах – участие и беспокойство, но ни следа жалости. Эдди уже чувствует себя благодарным. Он хлопает по кровати рядом с собой, приглашая Стэна присесть, несмотря на то, что тот в брюках. Сейчас это волнует его меньше всего. – Не знал, что здесь такие тонкие стены, – бормочет он, с сожалением созерцая битое стекло в луже прозрачной воды. Ему повезло на этот раз не использовать любимую кружку. – Стены тут вполне себе ничего, а вот двери ни к черту, – Урис беззвучно ухмыляется, неопределенно кивая в сторону коридора, – я возвращался к себе после эфира. Так бы и не услышал. – О. Они молчат какое-то время, завороженно наблюдая за медленно ползущим под кровать ручейком, словно обладающим собственной волей и разумом. Стэн слегка ерзает на месте, прежде чем прервать тишину. – Приступ астмы? – Плохой сон, – Эдди сжимает большим и указательным пальцем переносицу, гнусаво хмыкая в ладонь, – очень тупой плохой сон. – Ты же понимаешь, что теперь обязан мне рассказать больше? На подсвечиваемом слабым светом из-за чуть раздвинутых штор лице Уриса появляется маленькая улыбка. Эдди моргает, вновь ощущая фантомное горячее дыхание на ушной раковине, мурашки, бегущие по спине и собирающиеся тяжелым пульсирующим узлом внизу живота. Он знает, что на самом деле может отказаться – и что Стэн его поймет. Он знает. Он прочищает горло. – Ничего такого, на самом деле. Кое-что связанное с Клубом. – О! Вау! – Стэн выглядит действительно заинтригованным, и его улыбка становится шире, когда он упирается ладонями в колени, наклоняясь вперед, – а я там был? Теперь он полностью видит лицо Эдди – и тот не находит в себе сил отвернуться. Если честно, он и не хочет. Ему вдруг думается, что законы равновесия вселенной срабатывают при любых обстоятельствах. И если кто-то откровенничает с ним, как это сделал Денбро – значит, настанет и его черед. И хотя со Стэнли ему довелось общаться меньше всего – исключительно в силу природной скромности и сдержанности последнего – именно в нем, как в надежном и непредвзятом слушателе, он уверен на все сто процентов. – Да, ох… там были все, если честно. У нас был митинг на кухне – или что-то типа того – и мы голосовали за проведение дня открытых дверей. Ну, «за» проголосовало большинство. – Надеюсь, я воздержался, – щурится Урис, и Эдди фыркает. – Именно так. Швейцария. – Швейцария! Они оба смеются, и внезапно Каспбраку действительно становится легче. Он выпрямляет спину, и напряженные мышцы неохотно растягиваются, посылая в мозг болезненно-приятные импульсы. – И кто же был против помимо тебя? – Ричи... Подожди, как ты узнал, что я был против? Стэн закатывает глаза. – Серьезно, Эдди? Ты не пользуешься интернетом, тебя нет ни в одной соцсети, и ты ни разу не назвал своей фамилии. Что-то мне подсказывает, что тебе есть что скрывать – и это полностью твое право, которое я предельно уважаю и поддерживаю, – он наклоняется чуть ближе, когда дыхание Эдди сбивается из-за внезапного страха, – поверь: я не собираюсь ни о чем тебя спрашивать. Но не могу гарантировать того же касательно наших слушателей. Так с чего бы тебе быть «за» проведение подобного мероприятия? Каспбрак обдумывает сказанное, неожиданно понимая, что Стэнли и разговоры с ним – его личная Безопасная Гавань, то самое относительно «надежное пространство», о котором постоянно твердит его терапевт: граница между его зоной комфорта и жестоким внешним миром. Паника уходит. Он верит Урису – верит совершенно бессознательно и безоговорочно. Это тоже должно пугать – но не пугает. Эдди решает не думать – хотя бы на этот раз – и просто довериться инстинктам. – Точно, – говорит он после паузы, – да. Но то, что против был еще и Балабол, стало для меня неожиданностью. – Ну, начнем с того, что это был не он, а лишь его проекция в твоей голове, – Стэн легонько стучит указательным пальцем по своему лбу и криво улыбается, – но, честно говоря, готов поспорить на что угодно, что он действительно не одобрил бы эту идею. Как и остальные. – Почему? – удивленно вскидывает брови Эдди. Урис смотрит на него с интересом и укором одновременно. – Ты же не думаешь, что только у тебя есть причины не быть… вычисленным и обнародованным? Думаешь, мы просто так придумали себе псевдонимы и табуировали любое упоминание слишком личной информации? Что ж. Теперь это начинает иметь смысл. – Минус один вопрос к Неудачникам. Стэн смеется и качает головой, отчего его кудри слегка пружинят из стороны в сторону. – Только представь себе эту картину: люди, заваливающиеся в наш дом и узнающие, что под псевдонимом Маршмэллоу скрывается отошедшая от дел модный дизайнер, Простой парень на самом деле Непростой архитектор, Балабол – бывший недо-комик, а ночной диктор – долбаный зануда и социофоб. Он говорит об этом так спокойно, словно это совсем не причиняет боли. Простая констатация фактов. Эдди безумно хотел бы иметь возможность так же говорить о себе. Новичок – бывший ведущий одного из самых популярных утренних шоу, обосравшийся год назад в прямом эфире. Ну, не буквально, но тем не менее. Он прикусывает щеку изнутри, снова глядя на осколки стекла на полу. – А еще наш Король пишет бестселлеры. И заикается. Урис тихо хмыкает в ответ. Темнота скрывает румянец на его скулах, но Эдди знает – просто знает, что он там. – Точно. Компашка победителей… и Майк, – они снова смеются – без грусти, несмотря на сказанное, – а через пару часов от двадцати-тридцати человек об этом узнаёт весь твиттер. А это намного больше, чем один несчастный Нью-Йорк. А еще они узнают наш адрес – и каждый день становится днем открытых дверей. Либо мы экономим на еде и нанимаем охрану. – Дерьмо. Эдди впервые понимает, что, несмотря на не особо скрытный образ жизни, они все в какой-то мере прячутся здесь. Он впервые понимает, что это не продлится вечно. Он решается задать этот вопрос, потому что чувствует, что от ответа на него зависит его собственная судьба. – Как тебе удается так легко говорить о своих страхах? Стэн удивленно смотрит на него и открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем по его лицу пробегает тень – микровыражение, похожее на осознание. Он молчит какое-то время, собираясь с мыслями, а затем вдруг усмехается, опуская взгляд на свои руки и проводя подушечкой большого пальца по левой ладони. – Я чуть было не сказал, что это не легко – никогда не было и никогда не будет – и нужно просто смириться. Но это совсем не то, что произошло со мной. Я боялся очень многих вещей в своей жизни, и боюсь до сих пор, но я никогда не представал перед ними один. Со мной всегда был кто-то, на кого можно положиться. Он вновь смотрит на Эдди, смотрит так, что у того перехватывает дыхание. – Я хочу, чтобы ты знал, что ты не один тоже. Теперь, среди Неудачников, ты никогда не сможешь быть один – даже если очень захочешь. Даже если кому-нибудь заплатишь. Эдди нервно смеется, ощущая укол в груди – благодарность, неверие, шок, удивление. Стэн говорит искренне, но Каспбрак не знает, насколько на самом деле он может на них полагаться. Как много его дерьма они способны вынести. Что он может предложить взамен. И как он жил эти три с лишним года в полном одиночестве. И как он вообще может продолжать молчать. Стэн словно чувствует все это – чувствует, как рушатся барьеры внутри Эдди, как воздвигаются новые, как перестраивается вся его внутренняя карта отношений с миром. Он и сам когда-то пережил подобное, и знает, насколько это непросто, насколько это оглушающе, насколько это слишком. Он отворачивается и смотрит в стену перед собой, медленно вздыхая перед тем, как рассказать кое-что, что Эдди, по его мнению, должен знать. – Год назад я пережил некий… переломный момент. Я достаточно долго – в общем-то, всю свою сознательную жизнь – скрывал от родителей свою ориентацию. Мы всегда были близки, но они люди строгие, верующие, придерживающиеся традиционных ценностей – короче, все вот это дерьмо. – Бумеры, – шепчет Эдди, и Стэн смеется. – Именно, бумеры. Так или иначе, этот груз давил на меня, как давит, наверное, на каждого, кто не может быть искренен с любимыми. Я действительно боюсь стольких вещей, что и не счесть, но над всеми этими страхами преобладал один, доминирующий, перебивающий остальные, ужасающий до приступов паники посреди ночи – страх быть отвергнутым собственной семьей. Каспбрак морщится, когда его сердце болезненно сжимается. Он не общался с матерью уже одиннадцать месяцев. – В общем, в какой-то момент этот страх задавил меня настолько, что я оказался на краю. Я больше не мог жить свою жизнь так, как я ее жил. Мне нужно было изменить что-то, избавиться от этого, сбросить груз. Я ушел с работы – это было дерьмовое скучное место, хотя платили неплохо, и эта иллюзия стабильности, за которую я цеплялся столько лет, казалась мне достойной лишений. Я сидел дома и пялился в потолок – думал, когда же меня отпустит, когда полегчает, но ничего не происходило. Потом я присоединился к Неудачникам, и стало почти хорошо; но это «почти», оно все еще было, все еще вертелось в мыслях. Однажды утром в последнюю неделю проживания в старой квартире я включил новости и… понял, что мое время пришло. Понял, что было не так. Понял, что должен сделать. На этот раз сердце Эдди пропускает удар. Он перестает дышать, и все его тело сковывает леденящим душу ужасом. Пальцы невольно тянутся к ингалятору, и он мысленно благодарит вселенную за то, что Стэн продолжает смотреть в стену. – Я поехал домой к родителям. Признался им в том, что я гей. Получил вполне однозначную и, в общем-то, ожидаемую реакцию – меня буквально попросили закрыть дверь с другой стороны, – Урис опускает лицо и ухмыляется, хотя его плечи напряжены, и острые лопатки вздымаются при каждом глубоком вздохе, – но, как ни странно, это все равно ощущалось лучше, чем мирное сосуществование во лжи. Эдди не считает это странным. Эдди думает, что это похоже на историю его и Сони. И, откровенно говоря, он ни за что не захотел бы вернуться в то время, когда он был «завидным женихом, который просто еще не встретил свою единственную». – Поначалу было трудно, но здесь… здесь будто сами стены помогают. Плюс Ричи – Ричи всегда был рядом. Так что я почти не чувствовал себя ничтожеством – и уж точно не чувствовал за собой никакой вины. Стэн вдруг оборачивается к нему, и его губы растягиваются в широкой улыбке. – А потом они позвонили. Мои родители. Пару месяцев назад, в мой день рождения. Они, кажется, что-то пожелали – не уверен; я был настолько в шоке, что не расслышал – а затем попросили иногда выходить на связь и навестить их на Хануку. Представляешь? Эдди представляет, как Соня звонит ему… Эдди не представляет. Соня пропустила его прошлый день рождения, и наверняка пропустит следующий. И он настолько смирился с этим, что иной сценарий кажется ему просто невозможным. Но он рад за Стэна. Безумно рад; он не может удержаться и улыбается в ответ. – Я просто хотел сказать… – Стэн поджимает губы в ободряющей ухмылке и пожимает плечами, – рядом с тобой есть люди, готовые поддержать. Не за то, кем ты был и что успел сделать, но просто так. За то, что ты – это ты. А теперь я пойду спать, потому что чертов Манн с его «Горой» меня порядочно утомил. Он встает с кровати до того, как Эдди теряет контроль над закипающими в горле слезами. Задерживается в дверном проеме и оборачивается на прощание. – Спасибо, – Каспбрак произносит это почти ровно – и гордится собой как никогда. – Не стоит. Поверь, – Урис прикрывает дверь, и Эдди вновь остается наедине с собой. Он понятия не имеет, что только что произошло. Он почти уверен, что Стэн знает его тайну, но даже если это так, он никак себя не выдал. В конце концов, мало ли, что могло быть в том выпуске новостей? К тому же, если бы это был тот самый выпуск новостей, он бы не был так дружелюбен с Эдди. Ведь не был бы?.. Эдди смотрит на зажатый в руке ингалятор и откладывает его за ненадобностью. Он взбудоражен и преисполнен волнения, страха, благодарности и бесконечной тревоги; прозак кажется ему отличной идеей – как и идея убрать осколки с утра, когда не придется включать свет. Еще ему кажется, что он не сможет уснуть. И на этот раз он не ошибается.

***

Должно быть, недостаток сна вызывает галлюцинации. Утром Эдди находит под дверью совок и щетку. Прибрав мусор, он неуверенно оставляет их у двери Стэна – но они исчезают до того, как тот просыпается. Позже Билл возвращает ему опись альбомов и сообщает, что все позиции прошли ротацию. Эдди долго отбирает пластинки, которые планирует перенести в студию, и складывает их в три коробки. Разобравшись с первой, он возвращается в комнату за остальными и обнаруживает только одну, а отнеся ее вниз, находит Ричи со второй. Тозиер с медитативной скрупулёзностью изучает обложки и ставит их на этажерку Каспбрака в одной ему ведомой последовательности. И, если честно, Эдди слишком вымотан и опустошен событиями минувшей ночи, чтобы спорить или удивляться. Он садится рядом и разбирает третий ящик. Молча, плечом к плечу, они управляются за десять минут. Ричи заканчивает раньше и уходит на кухню; Эдди направляется следом, когда Бев и Бен готовятся начать свой двенадцатичасовой блок – и находит помещение пустым, за исключением кружки с горячим крепким черным чаем. Он тупо пялится на пялящихся на него в ответ семерых злых бывших Рамоны Флауэрс, прежде чем сделать глоток и обнаружить идеальное температурно-сахарное соотношение. Он списывает все это на недосып. Должно быть, чай просто ужасен, но ему настолько все равно, что он согласился бы выпить даже воду из-под цветов из вазы на кухонном столе. На самом деле нет. В любом случае – он чувствует себя бесконечно разбитым до конца дня, и ему, должно быть, только мерещится, что Ричи почти не цепляет его в вечернем эфире, зарабатывая за четыре часа лишь два очка на электронном табло. Должно быть, потерянное и расстроенное выражение лица Стэна, когда Билл покидает аппаратную в самом начале его блока, ему мерещится тоже – как и странный полу-немой разговор между Денбро и Тозиером, которые удаляются, предположительно, на чердак. И он определенно точно галлюцинирует, когда направляется к себе после душа сорок минут спустя, намереваясь проспать как минимум десять часов, и слышит странное нестройное то ли пение, то ли мычание откуда-то сверху. Ему не хочется думать. Он отключается мгновенно и не видит снов – но чувствует несколько фантомных теплых ладоней на своей спине, охраняющих его покой до самого утра.