Radio Losers

[настоятельная рекомендация от автора: когда в тексте встретится слово, выделенное жирным шрифтом, включите Keane — Put the Radio On. кстати, это та самая песня из шапки.] — Значит, у Бев ужин с адвокатом. — Всё так. — А Бен уехал на подписание крупного договора. — Так точно, Спагетти. — Не называй меня так. Что насчет Стэна? Ричи улыбается, пытаясь выглядеть максимально расслабленным, но Эдди видит, как его пальцы барабанят по коленке под столом. — Приболел. Решил отлежаться до полуночи. — Верно. Билл? — Пишет. — Майк? — Пытается спалить дом паяльником. Они смотрят друг на друга какое-то время — глаза в глаза — и Эдди не может сказать, делает ли он это намерено, или просто не может отвести взгляд. Он вздрагивает, когда часы над дверью студии оповещают о пятиминутной готовности. — Это значит?.. — продолжает он, словно не было этой затянувшейся паузы, словно температура его тела не поднялась на пару градусов по фаренгейту совершенно безо всякой причины. Ричи дергает плечом, обхватывая себя за локти. Теперь его пальцы барабанят по бледной коже — триста пятьдесят-слеш-четыреста ударов в минуту. — Это значит, что нас ждет первый парный эфир, Эдс. По крайней мере, мы могли бы попробовать. Его улыбка словно дает сбой, двадцать пятый кадр — растерянность и волнение — перед тем, как снова стать самоуверенной и ленивой. Но Эдди замечает. И ему отчего-то становится легче. Он снова видит Ричи во тьме коридора на третьем этаже. На нем — пижамные штаны с бананами и футболка с надписью «я сова» на широкой спине. Он стоит вполоборота к нему и выглядит испуганным и решительным одновременно, когда говорит: — Мы могли бы попробовать. — …чего не сделаешь ради фанатов, — добавляет Тозиер-из-настоящего, и Эдди кивает. Он знает, что это неправда — по крайней мере, не вся правда. И Ричи знает, что он знает. Но они оба делают вид, что играют по одним правилам. — Точно, — Эдди натягивает наушники, устраиваясь в кресле удобнее, — значит, эфир со Стэнли тоже не за горами? На секунду — всего на одну секунду — ему удается выбить Ричи из колеи. Его улыбка словно застывает, лицо удивленно вытягивается, как будто его впервые поймали на лжи. Как будто он впервые не находится с ответом. Как будто он не ожидал, что у него похитят право последнего слова. Этой секунды хватает для того, чтобы Каспбрак нажал на кнопку активации микрофона и сделал то, что при нем не осмеливался сделать никто: начал восьмичасовой блок вместо Тозиера. — Приветствую всех слушателей волны 104.3 FM. С вами, как и всегда здесь и в этот час, Радио Неудачников, но на этот раз в несколько сокращенном составе. — Сегодня адекватная часть нашего Клуба не смогла почтить нас — и вас — своим присутствием, — Ричи снова собран и снова готов к бою; он всегда ориентируется быстрее всех, и сейчас, поправляя наушники на затылке и облокачиваясь на стол, выглядит так, как того требует его амплуа Балабола, — личная жизнь — слыхал про такую, Эдс? Его темные глаза коварно поблескивают за стеклами очков, и Эдди поджимает губы, сдерживая неожиданно сокрушительный порыв сделать что-то глупое — показать Ричи язык, или щелкнуть его по лбу, или… — Учитывая, что из нас двоих я — тот, кто не дрыхнет до полудня — да, слыхал. У Ричи вырывается короткий смешок, его дыхание опаляет лицо Каспбрака. Тот со внезапной четкостью осознает свое положение — в нескольких дюймах от его напарника, так близко, что видно и светлые крапинки на темной радужке, и равномерно покрывающую челюсть и щеки двухдневную щетину, и даже чертов крошечный завиток волос над правым виском. Он отшатывается, откидывается на спинку кресла, в последний момент пытаясь сгладить движение, но безуспешно: Тозиер ухмыляется шире, медленно закидывая ноги на стол и приподнимая брови в ответ на раздраженный взгляд. — В общем, сегодня веселить вас будем мы — Балабол и Новичок. Точнее, веселить будет только один, пока другой попытается доконать своим занудством. Не стесняйтесь делать ставки на то, кто кем окажется, а правильный ответ станет известен ровно в полночь по Нью-Йоркскому времени. Эдди чуть сползает с сидения, пиная ногой кресло Ричи, из-за чего тот едва не теряет и без того шаткое равновесие. — И раз уж сегодняшний вечерний блок проходит вне всяких канонов и правил, позволю себе поставить нечто новенькое. — Ого! Два с половиной месяца в эфире, а уже пытаешься свергнуть традицию нашего гимна? Смело, Спагетти-мэн! — в голосе Ричи — ни капли серьезности, но Эдди видит, что он удивлен. И заинтригован. Каспбрак тянется к своей этажерке за заранее отложенной пластинкой, и его губы невольно растягиваются в нежной улыбке. — Не считаю правильным наслаждаться гимном в отсутствии большинства — к тому же, адекватного большинства, — он корчится, передразнивая Тозиера, и тот фыркает, скрывая смех, — позволишь? Ричи смотрит на альбом в его руках, смотрит на обложку в виде аппликации в пастельных тонах. Он смотрит на Эдди, и в его глазах — немой вопрос. Эдди кивает, и лицо Ричи вдруг озаряется чем-то, подозрительно похожим на воодушевление. — Мое удовольствие. Каспбрак быстрыми выверенными движениями заряжает ближайший к нему проигрыватель, ставя иглу на нужную дорожку, и плавно прибавляет звук. Невесомый пульс приглушенных ударных неспешной поступью заполняет студию, словно кто-то подходит к ним из ниоткуда, а затем этот кто-то роняет в тишину мягкие аккорды синтезированных клавишных — и все становится иллюзорным, вибрирующим, призрачным и прозрачным. Эдди видит, как лицо Ричи неожиданно расслабляется, как четкие линии складок и углов становятся мягче, а темные глаза слегка затуманиваются. Эдди не может не улыбнуться от трепетного восторга. Все его нутро тянется к музыке, поет вместе с ней. — Нечто особенное специально для вас, — произносит он перед тем, как отключить микрофон, выкрутить громкость на максимум и отдаться во власть поразительного голоса Тома Чаплина. You tell a lie, I'll tell one too It makes it easier to do Such a long time I've thought about you It makes it easier to do… Гитарные кварты, пришедшие на смену вокалу, заставляют Тозиера удивленно вскинуть брови. Эдди испытывает необъяснимое удовольствие, схожее с нервным возбуждением, наблюдая за его реакцией. Он влюбился в эту песню с первого прослушивания; кажется, он влюбился с того момента, когда увидел название в треклисте на обратной стороне картонного конверта. Он успел выучить каждый такт, каждую паузу, каждый вздох; именно поэтому его сердце пропускает удар, когда он с необыкновенной четкостью впервые за все время с начала эфира по-настоящему осознает, что в студии их всего двое, что их всего двое на целом этаже, в пределах естественной слышимости и видимости. Когда он понимает, что будет дальше. Его щиколотки покрываются мурашками, словно кто-то обхватывает их ледяными пальцами, когда Том Чаплин вкрадчиво, гипнотизирующе продолжает: Shut all the blinds, hang a sign on the door — We can't stop this anymore Let's make a world no-one can touch A world where there is only us… И он замечает — разрази его гром, если ему только кажется — как сбивается дыхание Ричи. Как расширяются его глаза, как напрягается челюсть и скрещенные на груди руки, когда он тихо усмехается. — Забавно, что сейчас нас, по сути, слышат все, — он слегка хрипит, и его словам вторит повторяющееся на фоне put the radio on, put the radio on, so that no-one can hear, put the radio on — снова и снова, как голос в автоответчике, как зажеванная пленка, как вертящаяся на языке мысль. У Эдди кружится голова. Он всегда чувствует себя немного странно, слушая эту песню, но сейчас все по-другому. Не так, как всегда. Он знает это, знает причину этого, и он запрещает себе думать. Возможно, именно поэтому с его губ слетает: — Микрофоны выключены. Так что, технически, нет. Ричи косится на свою подставку с кнопкой, затем подставку Каспбрака; не для того, чтобы убедиться в сказанном, но в типично нервном порыве. Его кадык дергается вверх-вниз; он медленно спускает ноги на пол и неловким, заторможенным движением поправляет очки на переносице перед тем, как упереться в подлокотники кресла. Какого черта я несу, думает Эдди, неосознанно сглатывая вслед за Ричи. Какого черта здесь происходит, думает он, проводя влажными ладонями по ткани джинсов. Он представляет себя на исповеди, когда ему отвечает неземной голос: I don't have time to listen to my mind To think about the signs To think about our lives… Его пульс учащается, и он знает, что краснеет — медленно, но неотвратимо. В комнате становится слишком жарко. Они сидят слишком близко — намного ближе, чем полторы минуты назад, до первых аккордов. Он понятия не имеет, как это произошло; он уверен — они оба не сдвигались с места, но теперь его стопа под столом касается стопы Ричи; его чертова стопа горит, его серое вещество плавится, он понятия не имеет, как это остановить — и черт бы его побрал, если он на самом деле хочет это сделать. Let's pretend that this will never end We're in control of it We will be disciplined… Он с внезапной ясностью догадывается, о чем на самом деле эта песня; ему хочется рассмеяться, потому что он и так знал; он закусывает нижнюю губу изнутри, потому что он сам сделал это с ними — неосознанно, но не случайно. Ричи смотрит в его глаза и, кажется, даже не моргает. Эдди видит каплю, стекающую по его виску, скуле, шее. Его внутренности завязываются в тяжелый горячий узел, мешающий дышать. Он не вспоминает об ингаляторе. Он вспоминает о почти забытом кошмаре, потому что чувствует себя точно так же, как и тогда, когда чужое дыхание опаляло его ушную раковину. Может быть, я все еще сплю, думает Эдди. Может быть, я все еще сплю, поет Том Чаплин. Хотелось бы мне, чтобы это был сон, поет он, и Эдди не может не согласиться. Его собственные руки на столешнице мелко подрагивают, а сердце колотится так, будто готово пробить грудную клетку, так, что почти заглушает звучащую из усилителей музыку. Эдди кажется, что он балансирует на грани чего-то темного и вязкого, чего-то, что гораздо сильнее его. Помещение наполняется усиливающимся терпким ароматом предвкушения. Ноздри Ричи раздуваются. Они пялятся друг на друга уже целую вечность — молча, не прерывая контакта, и это кажется пыткой; и это кажется самой правильной вещью. Put the radio on, вибрирует воздух вокруг них. И в голове Эдди вдруг становится пусто. Он закрывает глаза, сдаваясь и побеждая одновременно. Put the radio on Feel my heart banging like a gun Put the radio on… Он дышит, заставляет себя дышать — медленно, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. За закрытыми веками пляшут белые точки и цветные зигзаги — какой-то гребаный калейдоскоп, бешеная карусель, вызывающая тошноту. Он мечтает о том, чтобы это скорее закончилось. Он мечтает о том, чтобы это не заканчивалось никогда. Put the radio on Feel your light surround me like a song Put the radio on… Ему кажется, что жар, который он ощущает, исходит от Ричи; он жмурится, когда стопа Тозиера вздрагивает под столом, ненамеренно дразняще проезжая по его щиколотке. Тяжесть внизу живота становится почти невыносимой; он обескуражен, смущен, оглушен возбуждением, прошибающим его длинной болезненно-сладкой судорогой. Слова припева повторяются снова, и снова, и снова; гипнотический голос внушает ему что-то, о чем он не хочет, не может думать. Он медленно умирает, растекаясь по спинке дурацкого кресла, и этот процесс кажется необратимым — но черт побери, это волнует его в последнюю очередь. Эдди не открывает глаза до самого конца песни. Он не видит расширившиеся зрачки Ричи, не видит его напряженные плечи и позу, напоминающую готовность к прыжку, но на самом деле представляющую из себя жалкую попытку не развалиться на части. Он не видит бледную ладонь, лежащую на столе в опасной близости от его собственной, но чувствует фантомное касание их мизинцев. Рваный выдох срывается с их губ одновременно — но Эдди не слышит этого. Он растворяется — всё растворяется с гитарными квартами и мягкими аккордами синтезированных клавишных. Тишина окутывает их еще одно бесконечно долгое мгновение. Еще одно бесконечно долгое мгновение Эдди ощущает тепло чужой кожи. А затем… Радио оживает. — Это было… — голос Тозиера — хриплый, хрустящий, как хлебная корка. Эдди — оголенный провод. Все его нервные окончания взбудоражены, инстинкты обострены до предела. Возможно — определенно точно — именно и только поэтому звук этого голоса заставляет его внутренности совершить последний, завершающий, мучительно медленный кульбит. И все встает на свои места. Вроде бы. — Хорошо, — подсказывает он, разлепляя веки. — Слова твоей мамаши. На лице Ричи — привычная саркастичная усмешка, но его глаза сияют. Он тоже пережил что-то — они оба пережили что-то, что останется с ними навсегда. Что отразится на них, хотят они того или нет. Но все встает на свои места, и Эдди принимает правила, привычно раздраженно качая головой. Они одновременно тянутся к красной кнопке, сталкиваясь пальцами, и Эдди чувствует это; он видит, что Ричи чувствует это тоже, по тому, как трепещут его ресницы. Они не шарахаются друг от друга — не в этот раз. Каспбрак однобоко улыбается, поджимая губы и являя ямочку на левой щеке, и с оттяжкой шлепает Ричи по ладони, нажимая чертову кнопку и приближая число на электронном табло к сотне. Тозиер щурится, нахально ухмыляясь, и откидывается на спинку кресла. Его ноги возвращаются на свое законное место в виде деревянной столешницы, и Эдди опускает лицо, на секунду прикрывая глаза. — Что ж, этот парень считает свежий альбом Keane лучшим из недавно вышедших — и, оценивая только что прозвучавшую композицию, смею заметить, что у малыша Эдса есть вкус. — У меня средний рост, засранец, — фыркает Эдди, снова пиная ножку его сидения. Все встает на свои места. В конце концов. По крайней мере, он искренне в это верит, а если верить — все срабатывает, разве не так? В любом случае, он не думает об этом. Он выполняет свои обязанности: грызется с Ричи, жмет на красную кнопку и ставит хорошую музыку. Он делает свою работу и получает от нее искреннее удовольствие. И на данный момент этого более, чем достаточно.

***

— Не зн-наю, чем вы там з-занимались во вчерашнем эфире, но наш твиттер прост-сто взрывается. Майк согласно хмыкает, подмигивая Денбро, и Эдди давится чаем, хватаясь за салфетки и зарываясь в них краснеющим лицом. — Неужели? — в голосе Ричи столько же энтузиазма, сколько у Каспбрака сил на продолжение этого разговора. — Точно тебе говорю, мужик, — Бен с расширившимися от удивления глазами листает отклики слушателей и хмыкает, толкая плечом Бев, — кажется, у нас появился серьезный конкурент на звание любимчиков среди парочек Неудачников. — Мы не парочка, — хором произносят Эдди и Бев. Ричи громко фыркает, а Хэнском поджимает губы, хмурясь. Марш теребит полотенце, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Тозиер непрерывно смотрит на нее поверх опустившихся на кончик носа очков, но обращается к Денбро: — Значит, шансы здесь есть только у вас со Стэниэлем. Билл становится почти пунцовым, с грохотом роняя на тарелку перепачканный в плавленом сыре нож, и угрожающе выставляет на Ричи палец: — З-за-за-зат-зат-… — Заткнись, Балабол, — тихо заканчивает за него Стэн, глядя куда угодно, кроме как на Билла, на лице которого смесь благодарности, смущения и сожаления. Какого черта здесь происходит, думает Эдди. Он не может поверить, что впервые в подобной ситуации чувствует себя менее неловко, чем кто-то из Неудачников. Кажется, это называется иммунитетом. На его немой вопрос Ричи лишь беспечно пожимает плечами, с хрустом уминая тост. — В любом случае, — Майк откашливается и преувеличенно бодро щелкает пальцами, — как насчет сделать это традицией? Что-то типа ежедневного бессмысленного и беспощадного эфира от самого хаотичного дуэта на радио?.. — Что за хуйню ты несешь, чувак? — Эдди морщится — не столько от самой идеи, сколько от ее вербального описания. — Цитирую наших подписчиков, — хмыкает Хэнлон, демонстрируя ему экран. — Не думаю, что наши подписчики оценят замену традиционного общего вечернего блока на какую-то невнятную дичь. Эдди пинает Ричи по ноге, но согласно кивает. Тозиер облокачивается на стол перед ним и одаривает его взглядом из разряда «ну и зачем?», на что Эдди лишь кривится, блокируя тянущуюся к его щеке руку с оттопыренным указательным пальцем. Они толкаются и препираются еще какое-то время, пока Каспбрак не замечает, что остальные смотрят на них с недоумением и любопытством. — Без понятия, что с вами произошло, но мы точно не имеем ни единого права просрать такой потенциал, — коротко смеется Бев, и Майк заторможено качает головой. — Не обязательно ничего заменять. Мы можем урезать по часу все блоки, кроме общих, чтобы вместить еще один. — Да кто вообще на это пойдет? — фыркает Эдди, и, к его величайшей досаде, все, кроме Ричи, поднимают руки. — Ну охуеть, — бормочет Тозиер, обреченно взирая на остальных, — и угораздило же меня вляпаться в какое-то дерьмо… — Иди нахуй, бро, — Эдди заряжает ему локтем в ребра, и Ричи сдавленно выдыхает, почти смеясь. — Сам иди. Бен вскидывает брови, оборачиваясь к Бев, которая качает головой, выглядя не менее обескураженной. Эдди знает, что они с Ричи ведут себе не так, как раньше — боже, да они еще чуть больше суток назад грызлись каждый раз как в последний — и да, что-то изменилось, но нет, ему совершенно не нравится реакция остальных, потому что она заставляет задуматься о причинах отсутствия его собственной реакции. И от этого его нога вновь начинает подпрыгивать на носке — сто двадцать-слеш-двести сорок ударов в минуту — а влажная ладонь по привычке тянется к бесполезному ингалятору. — Я думаю, нам в любом случае нужно больше Эдди, — говорит вдруг Стэн, отвлекая всеобщее внимание на себя. Благослови его бог, думает Эдди, или его еврейский аналог, — но Ричи достаточно эгоистичный ублюдок, чтобы просто так пожертвовать часом своего эфирного времени. Так что парный блок был бы оптимальным решением. — Не такой уж я и гондон, — гнусавит Тозиер, и Неудачники обмениваются скептическими взглядами, — ой, да завалите!.. — Мы молчали, — Бев невинно улыбается, а затем заговорщицки щурится, оборачиваясь к Эдди, — и я согласна со Стэном — к тому же, как еще ты сможешь порадовать милашку Карен? Эдди вскидывает брови, когда Билл и Бен начинают смеяться, скандируя «Карен!» и стуча кулаками по столу. Даже Стэн улыбается — Стэн улыбается, и Эдди решительно ничего не понимает. — Какую, к черту, Карен? – он склоняется над предложенным Майком телефоном, изучая цепочку абсолютно одинаковых твитов. — Кажется, твоя фанатка номер один, — Бев ставит кружку чая перед Беном и садится рядом, прихлебывая кофе, — правда, с фантазией у нее беда. — «Эдди Новичок, заметь меня, ты так г-о-р-я-ч, мой номер телефон один-восемь-бла-бла-бла, позвони мне, твоя Карен», — Ричи выпрямляется, сдувая со лба прядь волос и скрещивая руки на груди, — судя по написанному, она явно несовершеннолетняя. — Завидуй молча, — бросает Эдди, возвращая сотовый Хэнлону и рассеянно почесывая подбородок, — как можно считать кого-то горячим по одному только голосу?.. — А откуда, по-твоему, у Ричи столько фанатов? — Стэн невозмутимо уворачивается от тычка в бок от Тозиера, криво ухмыляясь и помешивая чай. — Заткнись, — Ричи указывает тостом на поперхнувшегося от смеха Бена и лениво усмехается, — даже я не пользуюсь своей популярностью — с чего бы это стал делать малыш Эдс? Это звучит как чистой воды вызов. Словно его берут на «слабо». Эдди ненавидит, когда его берут на «слабо». Он выхватывает у удивленного Майка мобильник и достает свой, забивая номер милашки Карен в телефонную книгу под именем «ущемленное эго Тозиера». — Не называй меня так, — запоздало говорит он, пряча сотовый в карман, — и с чего ты взял, что я не стану? Бен одобрительно гудит, игнорируя шипение Бев, но это все не имеет значения; Ричи дергает плечом, закатывая глаза, однако Эдди видит, как раздуваются его ноздри. Он засчитывает это очко себе, не сдерживая победной улыбки. Им совсем не обязательно знать, что он действительно не станет никому звонить — по причинам несколько иного рода. Но злить Ричи слишком весело.

***

Беверли опускает веки, сосредотачиваясь на ощущении мягкого потрепанного временем картона под пальцами. Ей кажется, что она может почувствовать начертанные на нем кривоватые буквы, хотя скорее всего дело в том, что она знает текст открытки наизусть. Эта открытка — ее личный якорь. Одна из немногих вещей, напоминающих о прошлом — о том прошлом, которое она так стремится забыть. О прошлом, в котором остались отец-садист, одноклассницы-сплетницы и бескрайнее, безграничное желание уехать туда, где не будет так страшно и больно. О прошлом, в котором она встретила Тома и потеряла голову, выскочив замуж быстро и без оглядки, едва закончив первый триместр учебы в университете. Том казался надежным вариантом — он был старше, мудрее, состоятельнее, а еще у него был хорошо подвешенный язык, и все его обещания о долгой счастливой жизни вместе воспринимались ею как непреложная истина. И она цеплялась за эту истину пятнадцать долгих лет, большая часть из которых были едва выносимым адом. И этот ад не стремился к завершению; бракоразводный процесс тянулся уже больше года, и все, что держало ее на плаву — Неудачники и старая, пожелтевшая от времени открытка, найденная ею в учебнике по истории искусств в середине второго курса. Единственное, что она хотела запомнить. Единственное, что она хотела сохранить. Эту открытку — и пару фотографий с Беном, на которых они оба были юными и преисполненными надежд. Бев открывает глаза, в которых стоят слезы, и снова нежно проводит по выцветшим от времени чернилам. Жар твоих волос — угли в январском костре. Я в нём сгораю. Она шепчет, повторяя эти слова, как мантру, чтобы напомнить себе о том чувстве, которое испытала в пустой лекционной аудитории, прочтя их в самый первый раз. О чувстве, будто ее любят. О чувстве, будто она изменяет своему беспричинно ревнивому мужу, мгновенно влюбляясь в ответ. О чувстве стыда и вины, грузом тянущем на дно, заставляющем терпеть унижения и насилие долгие годы после. О невыносимо сладком, мучительно приятном чувстве неправильности. Это якорь, который она ненавидит. Это якорь, который она с готовностью пронесет через всю свою жизнь. — Надеюсь, ты в порядке, — тихо выдыхает она, проводя пальцем по подписи — тайный поклонник, — надеюсь, ты счастлив. Пленка в кассетном проигрывателе тихо шипит, оповещая о начале следующей песни. I love making you believe What you get is what you see But I'm so fake happy I feel so fake happy… Бев касается неровных букв в последний раз, после чего тянется к нижнему ящику стола, где прячет открытку. Она закрывает глаза, утирая большим пальцем влагу с ресниц, и решительно садится, когда комната заполняется звуком стилизованных под ретро клавиш. Ее взгляд падает на висящую ниже и ближе всех к ней фотографию — широко улыбающаяся Беверли из прошлого обнимает за шею раскрасневшегося стушевавшегося Бена, вцепившегося в большой блокнот. Марш тихо смеется собственным воспоминаниям: за мгновение до этого снимка она налетела на него в коридоре колледжа, попытавшись заглянуть через плечо, пока он торопливо царапал что-то, невзирая на плотный поток студентов. Бен тогда захлопнул тетрадь и взглянул на нее с явным ужасом, а потом их окликнул Майк, махнув камерой в руках — и Бев быстро коснулась губами щеки Хэнскома перед тем, как улыбнуться в объектив. Тогда все было совсем иначе: они были знакомы около года, и Бен уже мог связать больше двух слов в ее присутствии, но между ними еще не возникла дружба — та странная, необъяснимая, необыкновенная, не-совсем-дружественная дружба, ради которой сейчас Марш готова пожертвовать всем на свете. Даже чертовым якорем, если это потребуется. Да, тогда все было иначе; тогда это были взбалмошная Бевви и вечно смущающийся Бен; но были вещи, оставшиеся неизменными даже полторы декады спустя. Вечные блокноты Хэнскома — и вечная улыбка на лице Беверли, когда он рядом. Oh please don't ask me how I've been Don't make me play pretend Oh no, oh what's the use? — С тобой я никогда не притворялась, — шепчет она. Их снова двое в ее сердце: она все еще любит своего «тайного поклонника», она чувствует нечто настолько же пугающе сильное по отношению к Бену — и главная странность заключается в том, что она даже не может понять, как долго — но на этот раз не испытывает вины или стыда. Как будто все правильно. Как будто так и должно быть. Иногда ей кажется, что она близка к разгадке этого парадокса. А иногда — как сейчас — ей не хочется думать об этом вовсе. Она шмыгает носом и поднимается на ноги, открывая шкаф для того, чтобы взять с нижней полки припасенную ради особого случая бутылку вина. Ее особый случай открывает дверь после четвертого стука, подслеповато щурясь и торопливо водружая на нос очки. Ричи смотрит на Бев, на гостинец в ее руках, а затем улыбается, отходя в сторону и пропуская ее в подвал. — Наконец-то, — зевает он, мимолетно глядя на часы, — давненько ты не заходила. — Давненько у меня не было такого дерьмового дня, — Бев криво ухмыляется, салютуя бутылкой, и спускается вниз. — И ты осознала это только к пяти утра? — Бип-бип, Ричи. Боже, если бы кто-нибудь знал, как она любит эти посиделки с Балаболом, как она любит самого Тозиера и его чертову конуру. Она редко говорит ему об этом, но знает, что ее чувства взаимны, и знает о своей исключительности. Только ее он впускает в любое время дня и ночи — хотя, возможно, еще Стэна, но между Урисом и Ричи отношения совсем другого рода, отношения, с которыми она никогда не стала бы тягаться. Только ей он позволяет курить в комнате, с преувеличенным недовольством включая вытяжку и открывая все три крошечных окна под потолком — а еще нагло без спроса стреляя сигареты, потому что «это, конечно, редкостное дерьмо, но я не позволю тебе сдохнуть от рака в одиночку». И только с ним она может говорить о самых темных, самых страшных и пугающих ее вещах, зная наверняка, что сказанное никогда не покинет окружающих их стен. — Насколько все плохо? — спрашивает Ричи полбутылки и полчаса необремененной смыслом болтовни спустя. Бев усмехается, качая головой. Ее всегда поражала способность Тозиера менять тему по щелчку пальцев, задавать вопросы, выбивающие из колеи; она многое отдала бы за то, чтобы хотя бы мельком взглянуть на устройство его черепной коробки, потому что в ее представлении там царит чистый в своем превосходстве хаос. И вот — он снова делает это. И она знает его слишком хорошо, чтобы ожидать подобного; она понимает, о чем речь, и выдыхает плотное белое облако прямо в его лицо в отместку за настырность. — Макс сегодня ужинал с Томом, а потом позвонил мне. Он хочет отобрать у меня все. Все депозиты, совместно нажитое имущество, активы — все. — Он может это сделать? — лицо Ричи удивленно вытягивается, и он лениво отмахивается от дыма, щуря слезящиеся глаза. — Кажется, ты переплачиваешь своему адвокату. — На самом деле нет, — Бев ерзает на верхней ступеньке стремянки, стряхивая пепел с сигареты в специальную — выделенную Ричи для особых случаев — банку и выдыхая в окно, — Том был моим первым и основным инвестором. И у нас на тот момент не было четко составленного договора. А впоследствии он стал основным владельцем акций. Поэтому — да, в теории он может это сделать. — Ты же понимаешь, что это несправедливо? Ты же понимаешь, что сама можешь лишить его всего — после того, что он с тобой делал… Иногда Бев забывает о том, что Ричи знает все. Потому что он никогда не упоминает о том, что бьет больнее всего. Наверное, именно поэтому она и рассказывает ему то, о чем не говорит с другими. — Это не… это не сработает, Ричи. У меня нет доказательств. Я ни разу не обращалась в полицию, чтобы снять следы побоев, а он… у него слишком много полезных связей для того, чтобы кто-то просто поверил мне на слово. — Она горько усмехается и судорожно затягивается, силясь унять трясущиеся руки. — Но это неважно. Макс добился того, что у меня останется имя. Мой бренд. Тозиер задумчиво хмурится, склоняясь над проигрывателем, чтобы поменять пластинку. — Это же хорошо… разве нет? Марш на какое-то время растворяется во вступлении «Paranoid Android», прикрывая глаза. Please could you stop the noise I'm trying to get some rest… — Это лучшее, что я могу вынести из этого дела. — Ты хотела сказать «пиздеца», — Ричи цокает языком и плюхается на матрас, глядя на нее снизу-вверх, — но все же что-то не так. Тебе меня не провести, Бивер. Бев снимает с ноги тапок и запускает им в Тозиера — не сильно, но достаточно для того, чтобы тот потерял очки. — Это «да»? — смеется тот, поднимаясь и по-рыцарски водружая обувь на подставленную стопу. — Это «заткнись». Но да, ты прав, — Беверли выглядывает в окно, почти вплотную засаженное цветами в клумбе, и судорожно вздыхает, — я не знаю, нужно ли оно мне теперь. Я ничего уже не знаю. Она слышит шуршание со стороны кровати, но не находит в себе сил, чтобы оторвать рассеянный взгляд от слабо колышущихся на ветру стеблей. — Эй, — Ричи забирает сигарету из ее расслабленных пальцев, делает короткую затяжку и тушит о стенку банки, выдыхая в соседнее окно и разгоняя ладонью дым перед лицом, — эй… Он берет ее за руки, и Марш чувствует теплую слегка мозолистую на кончиках пальцев кожу. Ее ладони тонут в его, и она с внезапной резкостью осознает, как на самом деле нуждалась в этом ощущении. — Я думала, что это станет делом моей жизни, — шепчет она, моргая и позволяя одинокой слезе скатиться по щеке, — знаешь, в колледже мы с Беном каждый год загадывали желание перед очередной экзаменационной неделей: мы верили, что, если расскажем друг другу о том, чего хотим больше всего, если произнесем это вслух, оно станет настоящим, материальным, и все будет даваться проще. Я всегда загадывала открыть свое дело. Создавать одежду, которая нравилась бы людям, но в первую очередь — мне. — А что загадывал Бенни? Бев тихо всхлипывает, смеясь, и качает головой. — Чтоб мама приготовила любимый пирог к его приезду домой. — Лжец. Ричи цокает языком, и Бев улыбается, согласно кивая. — Знаю. Не знаю только, зачем он скрывал свои настоящие желания, но я не спорила — он имеет право хранить свои секреты. У каждого из нас они есть. Хватка на ее ладонях становится чуть крепче, и Бев опускает лицо, закрываясь распущенными волосами от мира и самой себя. — Я правда хотела этого, Ричи. И я правда любила это. А теперь у меня нет ничего — ничего — даже уверенности в том, что я снова хочу этим заниматься. Игла проигрывателя сползает на пустую дорожку между песнями, и на мгновение тишина окутывает их с головой. Бев кажется, что она тонет; ее дыхание учащается, но в следующий миг Тозиер осторожно запускает руку в ее волосы, успокаивающе перебирая пряди. Только ему она позволяет делать подобные вещи. Только ему удается делать их так, что ее сердце едва не разрывается, переполняясь обжигающим чувством признательности и любви. Wake from your sleep The drying of your tears Today we escape We escape… — У тебя всегда есть время, — голос Ричи мягко сплетается с голосом Тома Йорка, окружает ее, тянет наверх, к свету, — время, чтобы решить, чего ты на самом деле хочешь. Время, чтобы подумать и разобраться в себе — только умоляю, не смей загоняться, иначе нам всем станет выгоднее скинуться на посещение групповой терапии. Бев смеется, бодая его в грудь и оставаясь там, на крепком плече. — Это те вещи, которые никто у тебя не отнимет, — каждое его слово вибрацией передается ей, гудит в ее голове, разносится по телу и оседает между ребер, — время, талант. И мы. Паника отступает. Каждый следующий вздох дается ей легче. Ричи не говорит ничего нового, ничего из того, что ей неизвестно — но иногда утопающему нужен тот, кто укажет на то, что он тонет. Она отстраняется, заглядывая в его лицо. Ричи серьезен — непривычно серьезен, и это завораживает ее ровно в той же мере, в какой и пугает. — Я могу остаться у тебя? Переночевать? — Переночевать? — Тозиер усмехается, снова глядя на часы, — до утреннего эфира пара часов. Скажи спасибо, если удастся подремать. — Удастся, если на этот раз ты не будешь храпеть, — Марш бьет его кулаком в бицепс и улыбается — искренне и светло, несмотря на склеивающую веки усталость, — и ты не ответил на мой вопрос. — Mi casa es tu casa, — он обводит рукой подвал и подмигивает, — боишься наткнуться на нашего Предрассветного призрака? — Он Предрассветный путник, идиот, — Бев закатывает глаза и смотрит вверх и вбок, на дверь, ведущую в коридор. Она пьяна — может быть, не cлишком сильно, но достаточно для того, чтобы вполне намеренно не добраться до своей постели, постучавшись в комнату этажом ниже, — …боюсь наделать глупостей. — У-ля-ля! — присвистывает Тозиер, смеясь и уворачиваясь от очередного удара, — что же с тобой станет, когда ты превратишься в Официально Свободную Женщину!.. — Не твоего ума честь, — Беверли слезает со стремянки и валится на матрас, пристраиваясь с краю. Обычно она спит у стены, но это — место Ричи, а она — порядочная гостья, — и раз уж я все еще несвободная, не смей лапать меня во сне. — Так точно, мэм, — он отдает честь, выключает проигрыватель, откладывает очки на тумбочку и падает рядом, вопреки собственным словам тут же закидывая руку на ее талию. Бев недовольно вздыхает, но ее губы растягиваются в улыбке. Она какое-то время смотрит перед собой, в темноту, в слегка кружащееся перед глазами пространство, и считает вспыхивающие перед внутренним взором звезды. — Шестеренки в твоей голове мешают мне заснуть, — бубнит Ричи в ее затылок, несильно щипая за бок, — о чем ты думаешь, Марш? Она сонно моргает и тихо хихикает, зарываясь носом в подушку. — Если бы Эдди узнал, что мы легли спать, не почистив зубы, нас ожидала бы двухчасовая лекция о пользе и необходимости личной гигиены. Тозиер стонет, чуть отстраняясь и отплевываясь от попавших в рот волос. Его рука на ее талии ощутимо напрягается. — Не упоминай это имя перед сном, если не хочешь, чтобы мне снились кошмары. Потому что я буду орать. Громко. Тебе на ухо. — Отвали, — она шлепает его по ладони и закатывает глаза, — если Эдди и снится тебе — то явно в другого рода снах. Если ты понимаешь, о чем я. Бев ждет ответной реплики, но ее не поступает. Она почти верит в то, что Ричи уже спит, но чувствует спиной, как колотится его сердце. — Не забудь убраться к себе до того, как спустятся остальные, — наконец, сипит он в ответ, — боюсь, Большой Бен не выдержит вида тебя, сбегающей из моего подвала с утра пораньше. Марш прикусывает губу, ощущая внезапное смущение. Она ничего не отвечает — потому что ей нечего ответить. Она знает, что Ричи прав, но понимает еще кое-что. Скорее всего, возможно, вполне вероятно… она тоже права.

***

Эдди не спится. Снова. Это одна из тех вещей, к которым он начинает привыкать, в которых начинает находить плюсы, несмотря на их очевидные недостатки. Таких вещей, на самом деле, не так уж много. Например, вечные шутки Неудачников про эту Карен; с одной стороны, Эдди коробит их рьяное отрицание его ориентации, но с другой… не то чтобы он когда-либо говорил об этом вслух, кроме, разве что, того самого раза, о котором они, скорее всего — он почти уверен — не знают. К тому же, он испытывает какое-то садистское удовольствие, подыгрывая их недвусмысленным намекам и наблюдая за не поддающейся логике реакцией Ричи (когда он ставит в одном из эфиров ту самую песню Chew Lips, Ричи выскакивает из студии и пересекает гостиную, направляясь к выходу и хватая со стойки пачку сигарет Бев). Другой вещью являются его совместный блок с Балаболом; каждый раз он идет в радиорубку как на казнь, не зная, что его ждет, а выползает из нее измотанным и опустошенным, но он не хочет и не собирается отрицать тот факт, что каждая минута, проведенная в эфире с Тозиером, доставляет ему какое-то нетипичное, необъяснимое, отчасти мазохистское и ни с чем не сравнимое удовольствие. Кроме того, между ними действительно что-то меняется: Эдди перестает избегать Ричи, а тот перестает вечно прятаться в своем подвале, и часто Каспбрак находит себя в его компании за совместной готовкой обеда (готовит, разумеется, только он; Ричи в основном выводит его из себя, а еще шутит так, что Эдди рассыпает муку или роняет пару яиц в приступе несдержанного смеха), или за обсуждением темы минувшего совместного вечернего блока, или за составлением плейлиста к предстоящему Хэллоуину (составляет, конечно же, в основном Ричи; каждое предложение Каспбрака он называет либо тупым, либо очень тупым, но в конце концов Эдди находит несколько названных им песен в итоговом списке), или за бессмысленной болтовней, непременно перерастающей в очередную перебранку, на общем диване в гостиной; они сидят, прижавшись плечом к плечу и обоюдно негласно игнорируя уйму свободного пространства по сторонам, потому что так удобнее пихать друг друга в бок и отвешивать подзатыльники; а еще так теплее — но в этом Эдди никогда не признается вслух. Третья вещь — его бессонница. Он считает себя счастливчиком, умудряясь урвать пять-шесть часов сна в сутки, но оставшееся время больше не проходит для него даром. У него появляется маленький ритуал, который неожиданно занимает слишком много места в его мыслях; Эдди старательно игнорирует это в течение дня, но с наступлением ночи позволяет волнительному предвкушению захватить его окончательно и бесповоротно. Он со вздохом садится в постели, надевает тапки и выскальзывает от комнаты, беззвучно спускаясь вниз. В эту ночь что-то меняется. Что-то нарушает привычный порядок дел, покой и тишину, царящую обычно за толстым стеклом студии, по другую сторону которого Стэн ведет ночной эфир, нацепив на нос очки для чтения, поставив что-то ненавязчивое и расслабляющее в качестве фоновой музыки и склонившись над очередной книгой. — Расслабь мышцы, — Эдди слышит чей-то шепот и старается ступать как можно тише, по памяти подыскивая наименее скрипящие участки лестницы. — Я пытаюсь, придурок, — раздраженно шипят в ответ, а затем раздается глухой удар. — Плохо стараешься. Я могу нажать на твою нижнюю челюсть и расколоть орех, ебучий ты щелкунчик. — З-… — шумный выдох, — заткнись. — Сам заткнись. Давай еще раз. И снова — этот звук. Дребезжащий гул двух низких голосов — остановка на вдох — снова длинный гул. Эдди останавливается в дверном проеме, глядя в темное нутро кухни. Тусклый уличный свет из окна очерчивает два силуэта, каждый из которых крепко сжимает плотно сомкнутые поднятые ладони перед лицом и трясет головой из стороны в сторону, раскрыв рот. — Какого хуя здесь происходит? Они вздрагивают и оборачиваются одновременно: Билл, глаза которого широко распахиваются от испуга, и Ричи, глаз которого вообще не видно, потому что в стеклах его очков отражается свет из радиорубки. Они пялятся друг на друга какое-то время, замерев на месте: Эдди с руками, скрещенными на груди, Денбро и Тозиер с руками, по-прежнему сжатыми у лица. — Придумываем бро-рукопожатие, — отвечает, наконец, Ричи. Билл кивает с преувеличенным энтузиазмом. — Бро-… что? Это что еще за фигня? — вопросительно вскидывает бровь Эдди, и Тозиер дергает плечом. — Может, однажды у тебя появится бро, и ты узнаешь на собственном опыте. Ну конечно, думает Эдди и закатывает глаза. — Я хотя бы знаю, что при рукопожатии жмут чужую руку, а не свою, — бросает он и скрывается из виду, плюхаясь на диван в гостиной. Из кухни еще пару минут доносятся какие-то шорохи и обрывки спора, но гул не возобновляется. Вскоре появляется Билл; он замечает Каспбрака и улыбается ему — криво и с плохо скрываемой неловкостью — после чего ныряет в аппаратную и надевает наушники, погружаясь в происходящее в студии. Эдди видит, как Стэн поднимает лицо и, увидев Денбро, тут же опускает его обратно. Его скулы, кажется, покрываются румянцем — но, возможно, это лишь игра освещения. — «Аттикус еще долго сидел и смотрел себе под ноги. Наконец он поднял голову. — Глазастик, — сказал он, — мистер Юэл упал на свой нож. Ты это понимаешь? У Аттикуса было такое лицо — надо было его подбодрить. Я подбежала к нему и обняла и поцеловала изо всей силы. — Ну конечно, понимаю, — успокоила я его. — Мистер Тейт все правильно говорил. Аттикус взбодрился и посмотрел на меня. — Что ты хочешь этим сказать? — Ну, это было бы вроде как застрелить пересмешника, ведь правда?..» Речь Стэна обволакивает его, но не усыпляет — скорее, держит в некоем подвешенном состоянии; в состоянии, когда все чувства обострены до предела, когда реальность смешивается с фантазиями, когда мир теряет привычные формы и очертания. — Мое любимое шоу, — голос Ричи раздается прямо у него над ухом, и, хотя Эдди не слышал, как тот подсел к нему на диван, он не вздрагивает. Почему-то сейчас все кажется правильным и уместным. То, как соприкасаются их плечи, то, как их личные пространства сливаются воедино, и каждый выдох Тозиера легким дуновением оседает на его коже. То, как Ричи поправляет очки и ерошит волосы — медленно, лениво, полусонно, — и то, как он едва уловимо улыбается. Эдди прослеживает его взгляд, направленный на завороженного Денбро. Тот подпирает кулаком подбородок и смотрит на Уриса, произносящего каждое слово с особой вдумчивостью и расстановкой. Иногда он беззвучно и плавно, совсем не запинаясь, шевелит губами следом, и его лицо не омрачает ни единая судорога. — Так что же такое на самом деле убийство пересмешника? Несомненно, это метафора величайшего греха. Но к чему конкретно Харпер Ли относит этот грех? — Стэн разгибается и прикрывает книгу, выпрямляясь в кресле. — К возможности нарушения права на затворничество Страшилы? Или к доведению до смерти человека, невинно осужденного за то, что он всего лишь поступил так, как подсказывала ему совесть? Он встречается взглядом с Биллом и на секунду замирает, после чего мягко улыбается. Эдди чувствует, как Ричи наклоняется к его уху. От его негромкого низкого надтреснутого голоса по спине Каспбрака бегут мурашки. — И-и-и мы вновь возвращаемся в среднюю школу через три… два… Денбро неловко улыбается в ответ, а затем опускает лицо, и — Эдди готов поспорить, хоть и не видит этого своими глазами — краснеет. Где-то рядом тихо смеется Ричи. Его смех легкой вибрацией передается Эдди через их соединенные плечи. И Эдди смеется тоже. Он смотрит на него, в его приглушенно сияющие темные глаза, и что-то внутри него самого болезненно сжимается. — Думаю, в общих чертах речь идет об одном и том же, — продолжает Стэн, и Эдди торопливо отворачивается, глядя за толстое стекло. Его пульс успокаивается, но мысли — мысли неуловимо мечутся по черепной коробке ослепленными мотыльками. Действие прозака подходит к концу. Левая нога снова начинает отбивать одной ей ведомый ритм — сто десять-слеш-двести двадцать ударов в минуту. — Речь идет о свободе как о высшей ценности для человека. И о том, что нет ничего более ужасного и неоправданно жестокого, чем покуситься на эту свободу. Свободу выбора, свободу воли, свободу слова. На мгновение Урис останавливается, переводя дыхание. Ричи хмыкает. — Флоренс. — Что?.. — Кстати, о свободе и об убийстве птиц, — Урис криво ухмыляется, заряжая проигрыватель, — сегодня мы закончим особенной для меня песней — впрочем, никакой это не секрет. Надеюсь, как, в общем-то, и всегда, что вы найдете — или уже нашли — свой собственный смысл в прочитанном. С вами был Ночная птица Стэн. Хороших вам книг и приятных снов с высоты птичьего полета. Он прибавляет громкость и переключает «комнатного диджея» в режим автопилота, медленно поднимаясь из кресла и потягиваясь. Well I didn't tell anyone, but a bird flew by Saw what I'd done he set up a nest outside, And he sang about what I'd become He sang so loud, sang so clear I was afraid all the neighbours would hear, So I invited him in, just to reason with him I promised I wouldn't do it again… — В первый раз Стэнли поставил эту песню через пару месяцев после того, как начал вести свою сольную рубрику. А когда она закончилась, вышел из шкафа, — Ричи фыркает, но выглядит до безумия гордым и довольным, — это было эпично. Твиттер взорвался. Бев, кажется, даже плакала. И я думал, что Бильбо хватит удар. Денбро как раз выходит из аппаратной и оборачивается, услышав свое прозвище. Ричи приторно улыбается и машет ему рукой, зарабатывая средний палец в ответ. Билл между тем заходит в студию, обменивается парой фраз со Стэном, который неловко смеется и кивает, а затем они оба направляются к лестнице, предварительно убавив свет в рубке до минимума. — Видимо, в-вас к утреннему блоку не ждать? — Билл подмигивает им, следуя наверх за сонным Урисом. — Заткнись, — произносят Эдди и Ричи хором, оставаясь сидеть на месте. Они проводят какое-то время в тишине — комфортной и неловкой одновременно. Эдди думает — и боится — что может уснуть прямо здесь; он уже несколько минут борется со слипающимися глазами и готов поклясться, что слышит, как зевает с закрытым ртом Тозиер. Меньше всего ему хочется быть обнаруженным уснувшим в обнимку с Балаболом. И уже чего ему не хочется совсем, так это знать, как именно тот обнимается. Любит он быть большой ложкой или маленькой. Закидывает он конечности на партнера по сну или нет. Длятся его объятия до самого пробуждения или… — Собираешься сидеть здесь до завтра?.. — Завтра уже наступило, идиот. — …а может, поджидаешь время, чтобы заняться своими шпионскими штучками? — Господи, завались. — Можно просто Ричи. Давление на плечо Эдди становится сильнее, и, кажется, это обоюдно. Они упорно не двигаются и в конце концов проигрывают битву с усталостью — голова Ричи почти опускается на его ключицу, когда Тозиер вздрагивает и хлопает себя ладонями по бедрам, коротко встряхивая волосами. — Ну, как знаешь, — он встает и, чуть пошатываясь, направляется к себе, — если будешь предрассветнопутничать, поставь что-нибудь из The Police. Эдди показывает язык в удаляющуюся широкою спину, но Ричи вдруг оборачивается — и его лицо удивленно вытягивается, а губы трогает растерянная улыбка. — Захлопнись, — стонет Каспбрак, падая спиной на диван. — Я дышал! Тихий гулкий смех скрывается за подвальной дверью. Эдди до сих пор не знает, что там внутри — возможно, гробы с трупами бывших, а может быть, аппарат по изготовлению сладкой ваты. Он, по сути, так мало знает о Ричи — практически ничего, но это больше его не пугает. Он понимает — ему кажется — что это не навсегда. Между ними действительно что-то меняется, и он больше не пытается с этим бороться. Эдди выжидает пару минут — на всякий случай — после чего с трудом отлипает от синей обивки и приступает к своему ритуалу. Он тихо приоткрывает дверь студии, проскальзывая внутрь, и подходит к своей этажерке, приседая на корточки перед нижней полкой. Он сразу замечает то, что искал, и невольно улыбается. На этот раз это «Weathered» Creed. Эдди уже слушал этот альбом — у него даже была пластинка до той самой истерики — но это не имеет значения. Он зажимает плоский конверт под мышкой и раздумывает некоторое время, после чего ставит «Foiled» Blue October на соседнюю этажерку и покидает рубку, поднимаясь к себе. Это продолжается всего неделю или около того — Каспбрак не уверен, что заметил сразу. Но однажды на его стеллаже появился альбом, стоявший раньше на полке Ричи; на той самой полке, что заклеена сотнями желто-черных предупредительных знаков; а после того, как он из чистого любопытства прослушал и вернул его на место, появился новый — и в этот раз он решил ответить. С тех пор их пластинки кочуют с полки на полку, тихо проигрываются за закрытыми дверями комнат и иногда обзаводятся небольшими стикерами — советами или отзывами. Он находит один такой на оборотной стороне конверта, когда готовится поставить сегодняшний выбор Тозиера. На кислотно-зеленой бумаге печатными буквами значится «Трэк 11. В жопу текст. Спи, Эдс». Каспбрак ухмыляется и покорно ставит последнюю песню, укрываясь одеялом до самого подбородка. If there's one thing I hope I showed you Hope I showed you Just give love to all… Когда иголка добирается до пустой дорожки и съезжает к «яблоку», Эдди благополучно добирается до царства Морфея.

***

— Эдди, милый, если ты не обзавелся костюмом заранее — просто присмотри что-нибудь подходящее в подсобке. — Естественно, я ничем не обзавелся. Я вообще не думал, что здесь к этому относятся так серьезно. Глаза Бев распахиваются от шока, и она замирает с бумажной гирляндой из летучих мышей в руках. — Зря ты это, — тихо усмехается Хэнском, не отрываясь от резьбы по тыкве. — Естественно, здесь к этому относятся серьезно, — Марш возмущенно встряхивает волосами и вновь поднимает руки, отдирая от края стола заготовленный кусочек скотча. — Это же Хэллоуин! Будто это должно что-то значить, думает Эдди и обреченно вздыхает. — Хорошо. Кладовка. Я понял. Что-то конкретное? — На верхней полке должна быть большая коробка с масками, — Бев привстает на цыпочки, и ее майка чуть задирается, являя полоску светлой кожи на пояснице. Бен отвлекается и через мгновение приглушенно шипит, припадая губами к порезанному пальцу. — Можешь начать с нее. Каспбрак покидает гостиную с единственным желанием не утонуть в лавине хлама. Он почему-то уверен, что именно это ждет его в подсобке дома, населенного совершенно непохожими и в различной степени вменяемыми жильцами. Он понимает, что имела в виду Бев под своим «естественно», когда останавливается напротив трех одинаковых дверей. Его брови ползут вверх, и в этот момент крайняя правая, ведущая в подвал, открывается, являя потирающего глаза Тозиера. Тот замирает, видя удивленно вытянувшееся лицо Каспбрака, и подходит к нему, разворачиваясь и глядя в том же направлении. — Очень, блять, смешно, — скрипит он. На светлом дереве — кривоватые надписи, буквы с длинными хвостами, имитирующими подтеки крови. Слева-направо они гласят: «совсем не страшно» — «страшно» — «очень страшно». — Бев!!! — рявкает Ричи, и Эдди вздрагивает, стирая рассеянную улыбку с лица. — Смой это дерьмо! Быстро! Марш! — Вот еще, — кричит из кухни та, и следом слышится тихий смех Хэнскома, — во-первых, это не дерьмо, а праздничный декор. Во-вторых — с чего ты взял, что это сделала я? — Почему вообще моя комната — «очень страшно»?.. Бен! — смех прерывается кашлем, и теперь на фоне смеется уже Бев. — Прости, чувак. Я бы помог тебе прибраться, но кто присмотрит за тыквами? В последний раз, когда это был ты, нам пришлось вызывать скорую и… — Заткнись, — Ричи выдыхает, когда таймер над дверью студии оповещает о пятиминутной готовности к трехчасовому эфиру Балабола. Он неуверенно смотрит на Эдди и закидывает руку ему на плечо, притягивая ближе, — Эдс, дружище, не хочешь-… — Не хочу, — Каспбрак выворачивается из его хватки и сладко улыбается перед тем, как скрыться за дверью с надписью «совсем не страшно». По крайней мере, надпись ему не врет. На самом деле, подсобка заслуживает как минимум звания «выручай-комнаты-версия-два-ноль», потому что здесь есть буквально все, и это все перемешано и расставлено в совершенно хаотичном порядке — кроме, разве что, отдельной полки с журналами и книгами, которая, по мнению Эдди, может принадлежать только Стэну. Тем не менее, в крохотном помещении чисто и совсем не пыльно, хотя Каспбрак ни разу не видел, чтобы кто-то проводил здесь уборку. Он не сразу находит нужную коробку, и та оказывается неожиданно тяжелой, так что ему приходится применить некоторую сноровку, чтобы снять ее, не повалив все остальное. — Давай сюда, — Бев ловит его в гостиной и помогает поставить ящик прямо на пол, — не густо, конечно, но хоть что-то ты себе наверняка присмотришь! — Разве хэллоуинские костюмы не должны быть… страшными? — Эдди достает лежащую сверху клоунскую маску и с сомнением взирает на нее, прежде чем натянуть на голову. — О, это страшно. Поверь. Бев ухмыляется, а затем коротко стучит в дверь студии. Ричи оборачивается к стеклу и, увидев Эдди, вздрагивает так сильно, что почти падает с кресла. Его лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса, но уже через мгновение он бросает убийственный взгляд на Марш и показывает ей средний палец. Та смеется, отправляя ему воздушный поцелуй, и вновь смотрит на Каспбрака. — Ричи… не фанат клоунов, скажем так. — О, — голос Эдди, приглушенный маской, звучит жутко даже для него самого, — значит, можно считать, что костюм найден? — Не так быстро, красавчик, — она легким движением поправляет его прическу, когда он с трудом стягивает резиновую камеру смерти и жадно глотает свежий воздух, — советую присмотреть что-нибудь, от чего Балабол не будет шарахаться весь вечер, не то совместное времяпрепровождение окажется… проблематичным. — Не то чтобы я был против, — бубнит Эдди, но послушно опускает маску обратно в коробку. Он замечает пестрые пончо и вспоминает о фотокарточках в комнатах Бена и Билла. — Это тоже, по-вашему, страшно? — Они оправдались какой-то фигней про День Смерти, — Марш пожимает плечами и слегка пинает коробку в его сторону. Та, естественно, не сдвигается с места, но Эдди понимает весьма недвусмысленный намек, — в любом случае — приятного дня. У тебя пара часов до эфира с Ричи, а после совместной вечерки мы начинаем… Бев не договаривает и поигрывает бровями перед тем, как уйти. Эдди с тяжелым вздохом опускается на корточки перед ящиком, впервые с тоскливой благодарностью вспоминая о Соне, запрещавшей ему участвовать в такой ереси, как «кошелек или жизнь». — Все эти чумазые дети и незнакомцы в чужих домах, — говорила она, приклеив взгляд к телеку, по которому крутили очередную мыльную оперу, — это может быть опасно, медвежонок. Он бросает взгляд на Ричи, крутящегося в кресле с закинутыми на стол ногами. Из усилителей доносится бессменная классика любого Хэллоуина, и Тозиер прикрывает глаза, ритмично покачивая стопой и беззвучно шевеля губами вслед за Майклом. Завитки на его висках торчат в разные стороны из-за дужки огромных наушников. Шнурки на правом кеде развязаны. Его рубашка сегодня — черная с узором из маленьких оранжевых тыкв. Он замирает на мгновение, будто задумавшись о чем-то, а затем тихо смеется и трясет головой. Under the moonlight, you see a sight that almost stops your heart… Эдди рассеянно повторяет его улыбку и думает о том, что мама предупредила его далеко не обо всех опасностях.

***

— Теснее! Эдс, опусти чертову голову, эта хрень вокруг твоего лица заслоняет Маршмэллоу… улыбнулись! Или нет. Мне пофиг. Вспышка. — Ну все, по местам! Когда он думал о том, что увидел в выручай-комнате-два-ноль все, он даже не предполагал, что там окажется все-и-даже-больше. Но вот они, Неудачники – сидят прямо на полу в гостиной («только заикнись про гигиену, Эдстер» – «не называй меня так, мудила»), обложившись миниатюрными подушками из кладовки и соединив руки на найденной там же доске Уиджа. – И чей дух мы вызываем? – в очередной раз уточняет Эдди, зарабатывая грозное шиканье напряженной Бев. – Мамаши Бауэрса, – бормочет Ричи, и Каспбрак вздыхает. Он давно привык к отсылкам на этого загадочного персонажа – что-то вроде внутренней шутки, о которой лучше не спрашивать. – Здесь есть кто-нибудь? – неуверенно произносит Бен, и виновато пожимает плечами в ответ на недовольный взгляд Марш. Пару мгновение не происходит ничего от слова совсем, а затем они дружно тянутся за широким деревянным указателем с увеличительным стеклом в центре, который медленно ползет к слову «да» в левом верхнем углу. – Ричи, – сипло выдыхает Стэн, глаза которого вот-вот вылезут из орбит, – клянусь, если это ты, я тебя… – А что сразу Ричи? – тот выглядит не менее шокированным – впрочем, как и остальные Неудачники. – Привет? – пробует Билл, и стрелка ползет ниже, к витиеватому «здравствуй». Они молчат какое-то время, но Майк вдруг наклоняется ближе к доске. – С кем мы говорим? Назовись. Стрелка возобновляет движение, путешествуя от буквы к букве. – Т-в-о-я-м-а-м-а-ш-… Ричи, блять, чувак, ты серьезно? Все стонут, и Хэнлон врезает Тозиеру коленом в плечо, проявляя чудеса акробатики. Тот смеется, мотая головой. – Ладно-ладно, но это только в этот раз! До этого был не я, клянусь! – Ага, как же, – Эдди отрывает одну руку от дощечки, хватаясь за бутылку, и едва не давится пивом, когда остальные возмущенно шипят в его сторону. – Руки на стол! Мы не должны терять контакт! – Это может быть оп-пасно, – Билл не выглядит так, будто верит в происходящее, но зато так выглядит Стэн – и это в корне меняет дело. Мама была права, думает Эдди и со вздохом возвращает ладонь на планшетку. – Ну что, у кого есть вопросы? – Урис оглядывает остальных, и Ричи подается вперед. – У кого самый клевый костюм? – Серьезно, Тозиер? – Бев закатывает глаза, но следит за происходящим на полу так же внимательно, как и остальные. – Э-д-д-и, – Ричи возмущенно подпрыгивает на месте и указывает на него кивком головы, в последний момент вспомнив о запрете на жесты руками, – да он же, блять, даже не переоделся! – Извини? – Каспбрак неверяще выдыхает, после чего сутулится, постукивая деревянной рамой, закрепленной вокруг лица, по своей грудной клетке, – а это что?! – Никто не виноват, что у Новичка нашлась подходящая куртка, – вступается за него Бев. – И топор, – добавляет Майк, с опаской косясь на инструмент. – Даже не знал, что у нас такой есть. – Конечно, есть, это стандартное противопожарное оборудование, – Эдди цокает языком, а затем, чувствуя, как алкоголь развязывает ему язык, вновь поворачивается к Ричи и скалится в безумной улыбке, – а вот и Джонни! Тозиер пару раз моргает, после чего вздыхает, принимая поражение. – Хрен с тобой. И кстати, больше никогда так не делай. Это было убого. Кто там следующий? Билл кусает нижнюю губу, прежде чем произнести: – Должен ли я сд-делать то, что хочу с-… сделать, для того, чтобы п-получить то, что хочу получить? – Что это, блять, вообще значит? – морщится Эдди, и Ричи согласно кивает, пока Майк и Стэн обмениваются вопросительными взглядами. Денбро пожимает плечами, криво улыбаясь. – Это же д-дух. Он должен знать ответы на любые воп-просы. Стрелка медленно ползет к «да», и все вздыхают: Билл – обреченно и смиренно, остальные – разочарованно. – Теперь-то все понятно, – поддевает его Бен и задумывается над своим вопросом. – Стоит ли мне соглашаться на сделку с корейцами? – Серьезно? О работе, чувак? – Майк поджимает губы, а Ричи запрокидывает голову и громко храпит, заставляя Марш громко прыснуть. – Отвалите, – фыркает Хэнском и склоняется над доской, читая ответ. – «Нахуй их», – озвучивает за него Билл и улыбается, – мне нравится этот п-призрак! – Дух, – со всей серьезностью поправляет его Стэн. – Так и знал! Так и знал, что они мутные ребята! – Бен даже ерзает от воодушевления. – Спасибо, дух! – Может, наймешь его в бизнес-консультанты? – поддевает Тозиер, и Бев закатывает глаза, пряча улыбку. Все выжидающе смотрят на Эдди, но тот может лишь рассеянно наблюдать за тем, как тусклый свет ламп кружится и двоится перед его глазами. Это всего лишь вторая бутылка пива, честное слово, ему же не шестнадцать, какого черта, и надо больше спать, произносит голос Сони в его голове. Он жмурится, вытряхивая дурные мысли, и лукаво усмехается. – Раз уж ты такой крутой, дух, скажи: стоит ли мне написать милашке Карен? Он не знает, зачем задает этот вопрос, и не знает, о чем думают остальные, но они дружно одобрительно гудят – все, кроме Ричи. Указатель слишком быстро мечется к кривоватому «нет» в правом верхнем углу, и Эдди видит, как при этом напрягаются фаланги пальцев Тозиера. Он не сдерживает короткого смешка и бросает на него взгляд – только чтобы наткнуться на мнимо равнодушный ответный; но ноздри Ричи гневно раздуваются – и, в принципе, Эдди более чем доволен своей маленькой шалостью. Они завершают круг – Бев выдает что-то настолько же абстрактное, как вопрос Билла, и так же получает утвердительный ответ; Стэн спрашивает, где он потерял свою любимую книгу и довольствуется коротким «чердак» (Денбро при этом страшно краснеет и начинает заикаться в привычном режиме); Майк интересуется, хочет ли дух закончить игру, и тот отвечает «давайте нажремся, сучки», после чего Ричи получает пару тумаков и ударов подушками. – На самом деле… ты выглядишь неплохо, – говорит ему Тозиер, пока они в хвосте компании перекочевывают на кухню. Эдди оценивающим взглядом пробегает по торчащим из-под черной шляпы вьющимся волосам, по достаточно узким белым брюкам, белым подтяжкам и белой сорочке; он закатывает глаза, замечая, что вместо защитной ракушки Ричи напялил простые белые плавки поверх штанов; он тихо смеется, когда понимает, что тот приклеил накладные ресницы прямо к оправе очков. Ричи в классической рубашке выглядит… хорошо. Он кажется еще выше и стройнее, и Эдди впервые радуется тесной деревянной раме вокруг своего лица, на которую можно списать неожиданный румянец. Они синхронно покачивают реквизитом: один – топором, другой – черной тростью. Эдди вдруг становится неловко. – Ты тоже ничего, – он ухмыляется, глядя на Бев, – но она нас сделала. Лицо Марш покрыто отвратительно правдоподобными заштопанными шрамами; ее пестрый полосатый свитер порван в нескольких местах, а глаза кажутся еще ярче из-за черной подводки. – Я бы поспорил, – Тозиер задумчиво чешет бровь, резко одергивая руку, чтобы проверить, не отклеились ли ресницы, – Бенни – мой кандидат! Эдди согласно кивает, глядя на Хэнскома, неловко ковыляющего в белом платье. Потому что если Бев – Чаки, то Бен – его невеста. Разумеется. – И где он его взял, – задумчиво бормочет Каспбрак, не глядя выставляя палец в сторону Ричи, – только пошути про мою мамашу. Или его мамашу. Или чью-нибудь еще. Клянусь… Он не договаривает, уходя вперед и не замечая растерянной улыбки Тозиера. Час или около того спустя, когда Стэн проводит сокращенный в честь праздника эфир и вновь присоединяется к ним, Эдди чувствует себя таким же пьяным, потому что они играют в «я никогда не» («очень по-хэллоуински» – «бип-бип, Балабол»), и он внезапно осознает, насколько скучная у него жизнь, выпив всего пару раз – после вопросов о сломанных костях и астме («серьезно, Ричи?» – «я делаю это, чтобы ты хоть немного набрался, потому что скоро мы уйдем далеко вперед, Спагетти»). – Я никогда не думала о собственной смерти, – говорит Беверли, и Эдди едва не стонет от облегчения, опрокидывая в себя шот с джином. – Что, ни разу? – вопрошает Ричи, опустошив свою рюмку без рук (ни разу не эффектно, думает Эдди, ерзая на месте) и утерев подбородок, – даже на похоронах? Марш пожимает плечами, почти не задумываясь. – Все мои близкие знакомые живы, а про отца я не знаю. И знать не хочу. – Моя мама жива, – оправдывается Бен за свою полную стопку. – Мои родители умерли, когда я был в возрасте, не предполагающем глубокие философские размышления, – хмыкает Майк, подливая пойло Стэну, Эдди, Биллу и Ричи, – а когда умер дедушка… ну, это должно было случиться. Он был старым. Никакого экзистенциального кризиса. – Ску-у-учно. У Билли-боя вот оба родителя живы, а он все равно думает о смерти. – Я пишу хорроры, – хмыкает Денбро пожимая плечами, – ест-стественно, я думаю о смерти. В том числе и св-своей. Так проще понять героев и… – Ладно-ладно, мы поняли. Давай остановимся на этом моменте, пока ты не рассказал, как вскрывал себя, чтобы написать ту сцену из «Черных порогов». Билл смеется и бьет Ричи по колену. Бен рассеянно перебирает кружево на подоле платья, пока его лицо не озаряется идеей. – Я никогда не был в студии между четырьмя и восемью утра. Бев прикрывает лицо рукой и качает головой. Остальные молча смотрят на него, пока Хэнском не перестает улыбаться. – Ну что? – Ты правда думал, что подловишь Предрассветного придурка на такой фигне? – вопросительно изгибает бровь Ричи. – Он п-путник, – вставляет Билл и смеется, – и да – очень самонад-деянно с твоей стороны, Бен. Тот сутулится, поджимая губы, и Марш утешительно похлопывает его по предплечью. – В следующий раз обязательно получится. Майк не раздумывает над своим предложением; он выглядит так, словно приготовил его заранее, словно выпить должен каждый. Одним словом, он взбудоражен. – Я никогда не был влюблен. Беверли и Бен опрокидывают свои шоты сразу, не глядя друг на друга. С секундным опозданием к ним присоединяется Билл, еще чуть позже, явно пережив некий внутренний конфликт, – Стэн. При этом Ричи поджимает губы, словно удерживая себя от улыбки, и Урис смотрит на него так, что даже у Эдди волоски на шее встают дыбом. – Серьезно? – Майк удивленно таращится на Тозиера, скрещивая руки на груди. – Ни за что не поверю. – Ох, прости. Как я мог забыть твою сестру, – Ричи скалится и опрокидывает в себя полную рюмку. – И кстати, я видел, как ты сам переписываешься с кем-то и хихикаешь как пятиклассница. Эдди удивленно вздыхает и чувствует укол вины. Он никогда не замечал ничего подобного. А ведь Майк, в конце концов, его лучший друг. Хэнлон смеется, качая головой и игнорируя последнее высказывание. – Бро, у меня нет сестры. – Ты просто не в курсе про спин-оффы своего папаши. – Ричи, фу! – Беверли бьет его по руке, и Эдди опускает лицо, чтобы никто не заметил его улыбку. Это же даже не смешно, думает он, раздосадованный и обиженный на самого себя. Тупой джин. – Что насчет тебя, Эддинбургер? Каспбрак хочет в очередной раз раздраженно поправить Ричи, но вопрос достигает мыслительного центра его мозга быстрее, чем запускается речевой аппарат, и он застывает. А что насчет него? Он пытается и действительно не может припомнить ничего похожего на влюбленность в своем небогатом прошлом. В младшей школе были девочки, которых он считал милыми. В средней и старшей, после долгих споров с самим собой, закончившихся пассивным принятием, он засматривался на мальчиков – но и там не было ничего серьезнее простой симпатии. Все эти головокружительные эмоциональные бури каким-то образом миновали Эдди – даже в колледже, в окружении высоких и подтянутых парней, некоторые из которых считали его самого весьма привлекательным, он никогда ни к кому не привязывался. И просыпаясь утром в чужой – или своей – постели, глядя в спину – или лицо – спящего рядом знакомого, он не чувствовал ровным счетом ничего, кроме желания вновь оказаться в привычном, спокойном, безопасном одиночестве. Его нельзя было назвать самым – или просто в достаточной мере – счастливым человеком, но в целом в этом плане его все устраивало. Но возможно – всего лишь возможно – одной из причин, одной из настоящих причин была его неспособность банально представить себе человека, который смог бы ужиться со всеми его заскоками и тараканами. Человека, на которого он смог бы взвалить такой груз – себя, субтильного и не совсем здорового Эдди Каспбрака, с четырьмя чемоданами комплексов, претензий к самому себе и миру вокруг, приступов тревожности, паники и самоненависти. Он никогда не был влюблен. Он никогда не хотел и боялся быть влюбленным. Он не нуждался в любви, и она к нему не приходила – наверное, разгадка кроется именно в этом. – Чуть не забыл про милашку Карен, – Эдди опустошает свою рюмку, и остальные смеются. Все, кроме Ричи. Разумеется. – Я никогда не наряжался в платье, – говорит Стэн, и Бен хмыкает, опрокидывая шот. Вслед за ним пьют Беверли и, ко всеобщему удивлению, Майк. – Не спрашивайте, – бубнит он, и Марш прыскает, едва не выплевывая джин. – Это в тот раз, когда ты подменял Меган на генеральной репетиции Макбета? – Странно, что ты помнишь, как ее зовут, с учетом того, что ее роль заключалась в том, чтобы лежать и изображать труп королевы где-то на заднике сцены. А потом она вообще покинула труппу, – Хэнлон чешет лоб и усмехается, – но да, это в тот самый раз. – Неплохо, – щурится Ричи, потирая ладони. Эдди буквально видит, как в его голове запускается генератор шуток на заданную тему, и заранее сочувствует Майку, – Спагетти, твоя очередь! Несмотря на то, что, согласно результатам игры, невероятно сложно представить более скучную жизнь, чем та, которая досталась ему, Эдди какое-то время обдумывает свой ход, силясь найти хоть что-то, что не звучало бы жалко и при этом заставило бы выпить хоть кого-то из Неудачников. – Я никогда не красил ногти… на ногах, – спешно добавляет он, когда Бев открывает рот, чтобы, по-видимому, напомнить ему о краш-тест-эфире. – Это не честно! Запрещенный прием, – Бен всплескивает руками, пока Марш покорно опустошает рюмку, – это как если бы Бев сказала, что никогда не пѝсала стоя! – Я пѝсала стоя, – она пожимает плечами в ответ на растерянные взгляды друзей и пьяно улыбается, – а что такого?.. – К черту гендерные стереотипы, Банджо, – Ричи лихо опрокидывает в себя очередную порцию джина и медленно проводит языком по нижней губе. Эдди становится жарко. – Ты красил ногти на ног-гах? – недоверчиво уточняет Билл. – Не он. Я ему их красил, – Стэн пожимает плечами и задумчиво рассматривает собственную стопку, – наверное, это очко засчитывается нам обоим. – Но зачем? – Зачем, зачем… для всего должна быть причина? Это так скучно, – Тозиер закатывает глаза, но Урис отвечает за него: – Это была его… эмо-панк фаза, наверное?.. И он считал, что главное – в деталях. – И ты, Брут! – Ричи прикладывает руку груди и взмахивает несуществующей челкой. – Чтоб ты знал, эмо – это не фаза! Это состояние души! – Заткнись и загадывай, – задушенно смеется Билл, медленно заваливаясь к нему на колени. Ричи хмурится, но его губы растягиваются в невольной улыбке. Он по инерции опускает ладонь на темную макушку и легонько быстро треплет прямые волосы. – Ладно. Так… я никогда не дрался. – Что?! – Майк фыркает, осушая рюмку и наливая новую. – Серьезно? С твоим-то длинным языком? – Я не говорил, что меня никогда не били, – Ричи усмехается, но его лицо как-то тускнеет, поэтому он хлопает в ладоши, подпрыгивая на месте, отчего Денбро резко садится, осоловело моргая, – ну же, пай-мальчики и девочки, неужели никто кроме доктора Тайсона не любит помахать кулаками? Бев горько хмыкает перед тем, как выпить. После небольшой паузы к ней присоединяется Эдди, и Бен удивленно присвистывает. – Да ладно? – Тозиер коротко хохочет, подпирая лицо кулаком и разворачивая корпус к Каспбраку. – Мы просто обязаны услышать эту историю. Эдди внутренне сжимается, и его обдает холодом, несмотря на обжигающее действие джина. Он уверен: эту историю им знать совсем необязательно. – Не все сразу, Балабол. Это не «правда или действие», так что я воздержусь, – он с деланным безразличием пожимает плечами, когда Майк передает ему вновь наполненную стопку, и в этот момент Билл нечетко, не без заикания произносит: – Я никогда не возбуждался из-за песни в прямом эфире. И Эдди пьет, даже не успев задуматься. Опаляющая сокрушительная лавина проносится по его пищеводу, оседая в желудке, и он жмурится, не сразу замечая воцарившуюся на кухне тишину. Беверли прочищает горло, выразительно переводя взгляд с него на Ричи и обратно. Каспбрак запоздало понимает, что они единственные выпившие в этом раунде. – Ничего не хотите нам рассказать? – Хэнском поджимает губы, сдерживая смех, и подается вперед, упираясь подбородком в раскрытые ладони. Эдди смотрит на Тозиера; тот растерян и как будто оглушен, его глаза, подернутые алкогольной дымкой, неожиданно лихорадочно сверкают, а пальцы нервно барабанят по коленке. Он смотрит в ответ, и Эдди понимает, что они думают об одном и том же. Ему снова становится жарко. – Это было не одновременно. Иначе я бы запомнил и использовал это против Эдса. Пожалуй, вот и все, что вы должны знать, – Ричи откидывается на спинку стула, и Каспбрак кивает в подтверждение его слов. Словно этого может быть достаточно. Но этого действительно оказывается достаточно; от них как-то слишком просто отстают, и Эдди бы задумался об этом, но он не успевает: следующие два круга пролетают как один миг, и все, что он делает – это пьет, потому что все, кажется, сговорились, задавая вопросы о болезнях и плохих отношениях с родителями (правда, когда Стэн говорит, что никогда не брал пластинки с чужих этажерок, пьют все, кроме него и Ричи – ну, потому что они обмениваются ими, а это все же нечто иное). Опустошив очередной шот после фразы Уриса о том, что он никогда не встречался со знаменитостями категории «А», Эдди с внезапной резкостью осознает, что мир не просто приятно танцует, покачиваясь, перед его глазами, а вращается в самой настоящей адской центрифуге. Он пытается сглотнуть, и организм моментально отвечает на это подступающей тошнотой, так что в следующий момент он сдирает с лица дурацкую деревянную раму, срывается с места и, пошатываясь, ковыляет в сторону двери с надписью «страшно». Эдди думает, что вся его жизнь вела именно к этому моменту, когда тяжело дышит, склонившись над унитазом и стараясь не вдыхать запах собственной рвоты. Он не уверен, что вода в раковине заглушает его позывы, не уверен даже, что закрыл за собой дверь. Я больше никогда не буду пить, думает Эдди, устало прикрывая глаза. Кто-то стучит с той стороны – так тихо, что он едва может расслышать. Сначала ему хочется промолчать, но затем он осознает, что его горло буквально ссохлось от жажды и горького желчного привкуса, а он слишком слаб для того, чтобы дотянуться до стакана и набрать воды из-под крана. Да, ему настолько плохо, что он готов сделать даже это – но у него банально нет сил. Поэтому он нечленораздельно стонет вместо ответа, молясь, чтобы это был не Ричи, и в следующее мгновение в ванную просовывается голова Бев. – Эдди, милый, – она поджимает губы, с сожалением глядя на скрючившуюся на полу фигуру, – как ты? – Лучше всех, – сипит он, и Марш глухо смеется, проскальзывая внутрь и прикрывая дверь. – Держи, – она протягивает ему принесенную кружку с водой, аккуратно поддерживая подрагивающую ладонь Каспбрака, – из фильтра. Эдди смотрит на нее со всей благодарностью, на которую способен в этот момент, и утирает слезящиеся глаза, прежде чем сделать несколько маленьких глотков. Беверли мягко поглаживает его по спине, пока он переводит дыхание. Она говорит что-то про Бена, вышедшего с ней на перекур и прожегшего подол платья ее же сигаретой, про Билла, с пьяным остервенением доказывающего Стэну, что “In a Time Lapse” – лучший альбом Людовико Эйнауди; Эдди заторможено кивает, допивая воду, и думает о том, что, вероятно, все же сделал что-то невероятно хорошее в прошлой жизни, раз в этой заслужил такого друга, как Бев. – Пойдем. Я помогу тебе добраться до постели, – говорит она, утешительно улыбаясь, когда его тело, наконец, перестает содрогаться, и он чувствует себя достаточно уверено для того, чтобы подняться на ноги. – Сначала в ванную. Почистить зубы, – бубнит он, на что Бев лишь смеется, похлопывая его по плечу. Выйдя за дверь, они внезапно сталкиваются с Тозиером. Рука того замирает, не дотянувшись до ручки, и он быстро смещается вбок, притворяясь, что на самом деле шел в подвал. Марш тихо фыркает за спиной Эдди. – Хм… все ништяк? – Ричи почесывает затылок, но держится ровно и слегка отстраненно – исключая внимательный взгляд, изучающе скользящий по лицу Каспбрака. Тот вздыхает и прикрывает глаза, утомленно улыбаясь и демонстрируя зубы. – А вот и Джонни, – лепечет он, и Ричи столбенеет, а потом вдруг поправляет очки и смеется – растерянно, глухо и как будто пораженно. – Как насчет привала в моей комнате? – предлагает Беверли, потому что они едва добираются до пролета между вторым и третьим этажами, а Эдди уже тяжело дышит и пытается идти с опорой на перила. Тот согласно кивает и, оказавшись в четырех стенах, с тихим стоном валится на цветастое покрывало. – Я больше никогда не буду пить, – повторяет он свою недавнюю мысль, и Марш усмехается, присаживаясь у него в ногах. – Как скажешь, – она поглаживает его по коленке и хитро смотрит из-под полуприкрытых век, – нет желания написать бывшим? Или будущим? Милашка Карен наверняка скучает. Эдди открывает глаза, глядя на слегка вращающийся потолок. Он думает о том, что Бев заслуживает знать правду. Он думает о причинах, по которым не может с ней поделиться – и, к собственному удивлению, не находит ни одной. В конце концов, он уже сделал это однажды. Сделал так, как вряд ли делал кто-то другой. Не лучшим образом. Но сделал ведь. Сказанного не воротишь. И в один шкаф дважды не войдешь – или как там говорят люди? – Бев. Я гей. Она поворачивается к окну, продолжая рассеянно поглаживать его голень. Уголки ее губ трогает маленькая загадочная улыбка, когда она беззвучно выдыхает, кивая своим мыслям. – Понятно, – говорит она, упираясь подбородком в его согнутые ноги. – Тебя обижают наши шутки?.. – Нет… в смысле, больше нет. А может, и раньше не обижали, – он пожимает плечами, проводя ладонями по лицу, – сейчас это просто забавно. …злить Ричи, думает Эдди, но не произносит этого вслух. – Я вижу, – она лукаво щурится, словно считывая его мысли, и он легонько дергает коленом, заставляя ее рассмеяться. – Это… другие не должны знать, верно? Каспбрак задумывается на мгновение, но внутри него в кои-то веки тихо и спокойно. Бев смотрит на него точно так же, как пять минут назад, и он надеется, что, может быть, остальные тоже не изменят своего отношения к нему, если узнают. Когда узнают. – Это не секрет, нет. Я уже однажды признался перед… несколькими людьми. Так что, в общем-то, мне плевать. Но было бы неплохо не акцентировать на этом внимания. – Вас понял, – она шутливо отдает честь и зевает, глядя на настенные часы, показывающие три утра. – Оставайся у меня, если хочешь. – О… нет, – Эдди отчего-то краснеет; ему не претит сама мысль о том, чтобы ночевать с Бев, но воображение с охотой рисует удивленного Бена – почему-то все еще в дурацком свадебном платье – и это… то еще зрелище. – Пожалуй, я все же решусь на последний марш-бросок. Ну, типа – от Марш… дошло? – Дошло, что ты слишком много времени проводишь наедине с Ричи. Она смеется и, невзирая на протесты, провожает его до соседней двери. На прощание Беверли целует его в щеку и желает спокойной ночи, и четверть часа спустя, когда Эдди, наконец, отдается в плен подушке и одеялу, он испытывает ни с чем не сравнимое облегчение, мгновенно проваливаясь в комфортную темноту. Everybody's watching you for signs, шепчет фантомный голос, пробиваясь сквозь дремоту. Больше нет, думает Эдди и улыбается, засыпая.