Radio Losers

Эдди давно не чувствовал себя настолько счастливым. Он сплевывает в раковину зубную пасту и вздыхает, упираясь руками в белый керамический ободок и глядя в глаза своему отражению. Кажется, сегодня он должен выглядеть по-другому – распространенное заблуждение, с которым он сталкивается каждый год, находя себя в точно таком же положении ранним утром обычного ноябрьского дня. Эдди думает, что выглядит как всегда, вот только он имеет в виду то «всегда», которое началось в конце июля. Это «всегда» разительно отличается от «всегда», длившегося последние несколько лет: тогда раковина была подороже, ванная попросторнее, зеркало побольше и почище; но из него на Эдди смотрело изможденное лицо с провалами глаз и темными кругами под ними – кругами, доводившими визажистов студии до исступления; в этих глазах не было ничего кроме бесконечной усталости и разочарования, смирения и ненависти. Это было лицо человека, хорошо питающегося и отсыпающего честные восемь часов в сутки; человека, выглядящего как ходячий труп, съедающего себя изнутри в любое время дня и ночи. Сейчас… все иначе. Эдди видит в зеркале помятого, растрепанного и не выспавшегося мужчину; под нижними веками – все те же круги, на этот раз полностью оправданные сбитым ко всем чертям режимом, а на щеках колючая щетина. Он кажется похудевшим и нервным, заведенным, взбудораженным на пустом месте, но его глаза – его глаза сияют, несмотря на нахмуренные брови и поджатые губы. Эдди вглядывается в эти глаза, вглядывается в себя, понимая, что не помнит, когда в последний раз так долго пялился на собственное отражение, когда в последний раз это отражение не вызывало у него желание вмазать по нему кулаком или опустошить содержимое желудка; он всматривается, вслушивается в себя, и за широкими жалюзи его грудной клетки, где-то около аритмично, суматошно бьющегося сердца, взрываются фейерверки и раздается задорный искренний смех. Его плечи, не обремененные неподъемным грузом ненавистной работы, ненавистной жизни, ненавистных мыслей, расправлены; его разум чист – чист и так быстр, что он не всегда за ним поспевает; его существование наполнено смыслом – возможно, впервые в жизни; а еще он ощущает то, чего не ощущал никогда прежде, чего никогда не имел и о чем не мечтал, не зная, насколько это восхитительно: он ощущает друзей – в пространстве вокруг, в своей голове и в своем глупом, отчаянном, суматошно бьющемся сердце. Эдди улыбается. Он давно не чувствовал себя настолько счастливым – не сиюминутно, не на короткое мгновение, но просто от того факта, что он жив и делит эту жизнь с кем-то еще. И поэтому – он улыбается. Он долго смотрит на оранжевый бутылек, прежде чем выудить из него бело-зеленую капсулу. А после так же долго смотрит на нее, словно ожидая ответа на незаданный вопрос. Но она лишь молча поблескивает глянцевой скорлупой, манит его, обещая вернуться в привычное состояние спокойного онемения. Он вздыхает и поддается. Снова. Четверть часа спустя Эдди выходит из комнаты, готовый к новому дню – обычному ноябрьскому дню его нового необычного «всегда». Он чувствует себя нормально – обычно – и неторопливо спускается вниз, рассеянно почесывая свежий шрам от бритвы около уха и вспоминая, осталось ли у него молоко для приготовления омлета. Поэтому, когда он заходит на кухню, его едва не сбивает с ног звуковой волной нестройного: – С днем рождения, Эдс! Здесь светло и прохладно из-за приоткрытых окон, а еще здесь все – даже зевающий и все еще полу-спящий Стэн, даже выглядящий еще более сонным Тозиер. Именно последнему принадлежит одиноко брошенное окончание фразы; именно его присутствие удивляет Эдди больше всего. – Возможно, последним в моей жалкой жизни, – Эдди запоздало хватается за сердце, пока внезапный испуг медленно и неохотно покидает его тело. Он испытывает иррациональное волнение, переводя взгляд с одного Неудачника на другого. Они все выглядят в разной степени воодушевленными: Беверли едва ли не лопается от радостного возбуждения, в то время как Ричи явно прикладывает немалые усилия, чтобы держать глаза открытыми. Но они все улыбаются. Они все смотрят на него и улыбаются – и Эдди улыбается в ответ, отчего-то краснея. – Не думал, что вы в курсе, – скомкано добавляет он, и Майк возмущенно фыркает. – Как они могли быть не в курсе, если в курсе я? – он подходит к Каспбраку и сгребает его в медвежьи объятия, и это становится условным сигналом для остальных; Эдди едва успевает вздохнуть поглубже, прежде чем тонет в переплетении рук, в запахах чужого парфюма, в волосах, от которых, смеясь, отплевывается как можно громче, стараясь заглушить стук своего глупого, отчаянного, суматошно бьющегося сердца. – А ты, значит, главная сплетница? – сипит он в ответ Майку, даже не пытаясь казаться грозным, – спасибо, что сказал об этом сейчас. – Вы знаете, что любите меня, – томным шепотом произносит Ричи, вытягивая губы и закатывая глаза, – целую, обнимаю… – Бип-бип, Балабол. Они стоят так еще какое-то время – клубок из голов и конечностей, горячий, шумный и неровно дышащий – пока Эдди буквально не молит о пощаде и свежем воздухе. Кольцо рук становится слабее, пока вовсе не пропадает, но это тепло – их тепло – остается с ним, просачиваясь под кожу, попадая в кровь и разносясь по всему телу. – Надеюсь, у тебя нет планов на вечер, красавчик, – подмигивает ему Бев, и Эдди криво улыбается. – А что, хочешь приударить? – отвечает он ей так же, как и она ему когда-то бесконечно давно на этой самой кухне. Ему приятно думать, что это могло бы быть их внутренней шуткой. И по тому, как загораются глаза Марш, он понимает, что она считает так же. – А ты хорош! Что ж… можно сказать и так, – она бросает быстрый взгляд на Бена, и тот закатывает глаза, не напрягаясь ни едиными мускулом. – Встретимся здесь же в полночь? – Думаю, нам пора перестать сокращать вечерние эфиры. – Думаю, тебе пора перестать думать, – Ричи закидывает руку на его плечо и ерошит кулаком аккуратно уложенные волосы. – Отъебись, – фыркает Эдди, отпихивая его подальше от себя и пытаясь спрятать смех за раздраженным сопением. Тозиер глухо смеется в ответ, глядя на него так открыто и так… Эдди на секунду бросает в жар, и он моргает, качая головой. – Возражения не принимаются, – веско бросает Стэн, но весь эффект развеивается, как только он утомленно зевает, – а я пошел досыпать свои нагло отобранные полтора часа. – Стойте, – Каспбрак едва не подпрыгивает на месте, с удивлением озираясь по сторонам, – а кто ведет эфир? – Мы тут всего т-три минуты, Эдди, – Билл успокаивающе хлопает его по плечу, но Бен неуверенно прочищает горло, привлекая всеобщее внимание. – Вообще-то, три с половиной. Глаза Бев расширяются, и она переводит взгляд на Ричи. – Сколько?.. – Меньше двадцати секунд. По коням! И вот так, как есть, все кроме Эдди и Билла срываются с места, едва ли не наперегонки несясь к студии, вбегая и хлопая дверью, занимая свои места и натягивая огромные наушники под заключительный гитарный перебор старой, как мир, “Stranger By the Day”. Если за возраст мира считать возраст первого «Американского пирога». – Немного классики для вас этим прекрасным ноябрьским утром! А кто мне скажет, чем же оно такое прекрасное? – Тем, что ты притащил свою задницу в студию аж к восьми часам? – смеется Бен, когда Ричи посылает ему воздушный поцелуй, коснувшись губами среднего пальца. – А вот и нет, Бениамин! Это утро прекрасно, потому что оно – начало прекрасного дня, подарившего нам нашего прекрасного Эдса лет… пятьдесят назад! – Зас-сранец, – прыскает Денбро, встряхивая не уложенной челкой. – Ты говоришь об этом как минимум раз в четверть часа, – Бев шутливо толкает Тозиера в плечо, лукаво щурясь. Ричи легонько шлепает ее по ладони и поправляет очки, задирая подбородок. – Потому что я хочу, чтоб об этом знали все вновь присоединившиеся слушатели. Господа зануды и ипохондрики, этот день официально ваш! Ешьте столько пилюль, сколько в вас влезет, выносите мозг стольким людям, сколько согласится вас выслушать – в общем, будьте счастливы и занимайтесь любимым делом! И да благословит вас Летающий Макаронный Монстр! Эдди беззвучно вздыхает и отворачивается к окну, переставая сопротивляться улыбке – улыбке настолько широкой, что его лицо начинает болеть. Розовые кусты у дома напротив подрагивают и плывут перед его глазами, и он быстро щипает себя за переносицу, надеясь, что прозак подействует быстрее, чем всего этого станет слишком… много. В его жизни происходит слишком много нового, слишком много необычного; он привыкает к этому так быстро, что даже не успевает задуматься. It keeps getting stranger by the day, вертится в его голове заевшей пластинкой – и это действительно так; и это его новая норма. Новое «всегда» оказывается даже лучше, чем он когда-либо смел вообразить. И это сводит с ума. – Ненавижу его, – бубнит он, продолжая улыбаться подвесному ящику с посудой. Билл за его спиной смеется, и – Эдди готов поспорить – смотрит на него слишком понимающе. – Добро пожаловать в к-клуб, парень.

***

– После смерти… думаю, я хотел бы оказаться там, где будут мои близкие. В смысле, если они умрут раньше. Ну или там, куда после смерти попадут они, если раньше умру я. – О, Бенни, ты такой романтик, – Ричи подпирает щеку кулаком и вздыхает, глядя на Хэнскома самыми влюбленным глазами, которые способен изобразить. – А мы с тобой близки? Бен дергает плечом и криво улыбается, опуская взгляд. Он явно смущен, и Эдди находит это… очаровательным. – Ты мой друг. Так что да, конечно. – Тогда готовься жариться на самой горячей сковороде во всем Лос-Тартаросе. Ричи пыхтит, безуспешно пытаясь увернуться, когда Бен встает с кресла, чтобы отвесить ему оплеуху, улыбаясь при этом во все тридцать два. – Не бойся, Балабол. Я умру первым и утащу тебя в рай. Тозиер ахает и наклоняется над столом, тянется к Хэнскому за поцелуем и зарабатывает новый подзатыльник – на этот раз от Бев. Эдди может наблюдать за этим цирком вечно, но он пока не готов признаться в этом даже себе. Поэтому после того, как Денбро нажимает клавишу, активирующую автомобильный гудок, он прочищает горло и придвигается к микрофону. – А ты, Стэн? Что ты думаешь о загробной жизни? – Я не думаю, – Урис лениво переводит взгляд с Ричи на Бена и обратно, следя за затянувшейся потасовкой, – я надеюсь, что хоть там высплюсь. – Отличный ответ. Где подписать петицию? – кряхтит Тозиер, наконец, садясь в кресло и тут же закидывая ноги на стол. – А ты разве умеешь писать?.. – Бев, твои мысли? – Сомневаюсь, что там и правда что-то есть, – Марш пожимает плечами, рассеянно теребя шнурок накинутой поверх футболки кофты, – мне кажется, люди слишком часто думают об этом, забывая жить. – Но смысл ведь в том, чтобы стремиться в это самое лучшее место! – Ричи всплескивает руками, едва не сшибая с лица очки. – Отрываться на всю катушку здесь, чтобы попасть туда, где можно оторваться еще круче! – Не думаю, что это так работает, – усмехается Стэн. – И во что же веришь ты? – Эдди вскидывает бровь, потому что из всех Неудачников именно Ричи кажется ему наименее склонным к религиозному фанатизму. Тот смотрит на него как на идиота. Его огромные, непостижимо огромные глаза сверкают за толстыми стеклами, и Каспбрак тихо вздыхает, ощущая ставшее привычным зудящее онемение в кончиках пальцев. – Что за вопрос? Конечно, в пивной вулкан и фабрику стриптиза. Эдди бьет себя по лбу так сильно, что не сомневается в скором появлении синяка. Разумеется, этот придурок выбирает пастафарианский рай, думает он и кусает губы, чтобы не улыбнуться. – А ты, Спагетти-мэн? Что, по-твоему, там? Эдди был готов к этому вопросу, но, будучи заданным, тот все равно вводит его в некий ступор. Иногда ему кажется, что он думает о смерти слишком много – по крайней мере, думал раньше – чтобы с ходу ответить на такую простую, казалось бы, вещь. – Наверное, я согласен с Бев, – осторожно произносит он, разглядывая собственные руки, – за тем исключением, что я не сомневаюсь – я просто не принимаю ничью сторону. Короче говоря, мне, вроде как, без разницы. – Ты сейчас говоришь о религии или признаешься в своей бисексуальности? – Ричи вздрагивает, когда Бев пинает его под столом, и раздраженно корчится, самостоятельно нажимая красную кнопку. – Я говорю о споре на тему наличия у тебя мозгов, – беззлобно огрызается Эдди, понимая, что скользкий участок пути остался позади, и расслабляясь. На самом деле, он не соврал. Лишь умолчал о той части, где ему безумно страшно – именно поэтому его предсмертные записки все же остались невеселой шуткой, и именно поэтому он до сих пор не рассказал никому из Неудачников о той части своего прошлого, которая сделала его таким, какой он есть. Он так бесстыдно трусит, раз за разом упуская возможность открыться кому-то из них – особенно кое-кому определенному, кое-кому, с кем поделиться страшнее и отчего-то желаннее всего – что это становится его собственной внутренней шуткой в диалогах с самим собой. Эдди, убей этого монструозного паука, пока он не убил тебя. – Но он же такой страшный… – О, правда? Тогда как насчет спуститься в подвал и рассказать одному клоуну свой любимый анекдот из жизни? – Понял. Паук. Тапок. Погнали. – …Эдди? Он вздрагивает, криво улыбаясь в ответ на обеспокоенный взгляд Бев, и кивает. – Хорошо. Раз уж мне выпала честь выбрать последнюю песню для сегодняшнего вечернего эфира, я поступлю так же, как на моем месте поступил бы любой мужчина на пороге кризиса среднего возраста… – О! Цитаты великих Генри Бауэрсов! – Ричи причмокивает и щурится, понижая голос. – Вкус!.. – Спасибо. В общем, наслаждайтесь бессменной классикой саундтреков к фильмам о таких же неудачниках, как мы… но лет на пятнадцать моложе. Эдди опускает иглу на пластинку, и Тозиер мгновенно складывает руки у рта в попытке сымитировать урчащие звуки вступления, издавая какое-то жалкое подобие битбокса. – Господь всемогущий, спаси наши души, – Стэн качает головой, пихая Ричи в плечо после очередного комментария о его семитизме. – И мы закругляемся! Ваша Птица Стэн отчаливает. До встречи через пару часов! – Маршмэллоу и Большой парень прощаются с вами до завтра, – Бен отключает микрофон и стягивает наушники, потягиваясь и с рассеянной усмешкой глядя на подпевающую первым словам Бев. – Балабол не говорит «прощай»; Балабол говорит: «увидимся в спальне твоей мамаши»… – Мерзость, – хохочет Марш, ударяя кулаком по кнопке в центр стола. Она поворачивается к Эдди и дарит ему ту самую улыбку, от одного вида которой он чувствует себя счастливее. – Что скажешь напоследок, Новичок? Oh, how she rocks In Keds and tube socks… Эдди на секунду прикрывает глаза, запоминая этот момент и все, что его окружает. Это временно-перманентное ощущение счастья – невероятно острое на рубеже окончания периода действия прозака. – Как и всегда: не забывайте принять свои таблетки! И помните: если пилюли не горчат – значит, пора сменить врача! – Ого, – Ричи округляет глаза и коротко смеется, переводя взгляд на Бена, – у тебя появился прямой конкурент!.. – Бип-бип, придурок, – с улыбкой фыркает Хэнском, швыряя в него шариковую ручку. Час спустя уже прилично надравшиеся Тозиер и Хэнлон дискутируют о том, какой сигнал лучше: аналоговый или цифровой; Стэн, уставившись в потолок, медленно рассуждает о чем-то, касающемся птиц, и сидящий рядом Денбро вносит заметки в блокнот, орудуя карандашом так быстро, что у Эдди начинает кружиться голова; Бен что-то строчит в своей тетради, пока Беверли отходит, чтобы сменить пластинку в одном из проигрывателей. И посреди всего этого Каспбрак ощущает нечто совершенно новое, ни разу прежде не испытываемое. Он ощущает себя… дома. И он едва ли не впервые не думает о том, что не заслуживает быть здесь. Потому что он смотрит на задумчиво покусывающего ластик Бена, на Билла, смеющегося над штукой смущенно улыбающегося Стэна, на утомленного, но все равно продолжающего явно изживший себя спор Майка, на Ричи – на взбудораженного, растрепанного, раскрасневшегося, размахивающего руками Ричи, на футболке которого – «твоя мама? бывал там», а за ухом – запутавшаяся в кудрях, заправленная минут двадцать назад и успешно позабытая ветка сельдерея; он смотрит на Неудачников и с невероятной четкостью осознает все совершенство их несовершенств, и то, как они дополняют его, а он – их. Он давно не чувствовал себя… так. И он наверняка совершенно по-идиотски улыбается, когда вновь присоединившаяся Бев громко хлопает в ладоши, заставляя его вздрогнуть, а остальных – заткнуться и повернуться к ней. У этой женщины – вся власть, думает Эдди и заранее соглашается со всем, что она собирается сказать. Марш тем временем щурится, потирая кончики пальцев друг о друга и возбужденно перекатываясь с пятки на носок. Она смеряет Неудачников взглядом сияющих глаз и громко шепчет: – Время подарков! – Что?.. Но это… Не нужно… – Каспбрак растерянно наблюдает за тем, как все подрываются с мест и роются в шкафах, в гостиной и в аппаратной, возвращаясь со свертками и ухмылками, полными загадочного предвкушения. – Прибереги смущение для первой брачной ночи, – тихо советует Ричи, подсевший вдруг слишком близко – намного ближе, чем раньше. Ну, не то чтобы Эдди был против. – Только если она будет с твоей мамашей. – Итак! – Бев возмущенно шикает на них обоих, и Каспбрак испытывает вину, не до конца понимая, за что. – Ричи, ты первый! – А чего сразу Ричи, – Тозиер всплескивает руками и скрещивает их на груди, но через несколько секунд ломается под убийственным взором Марш и цокает языком. – Ладно! Пожалуйста! Пофиг. С днем рождения. Он сует ему небольшую коробку, которая оказывается неожиданно тяжелой. Эдди трясет ее около уха и выглядит, должно быть, напуганным и настороженным, хотя все внутри него буквально изнывает от любопытства. – Да ради бога, Спагетти, это не бомба! Открывай. Эдди сомневается еще буквально мгновение, бессознательно наслаждаясь странным необъяснимым волнением, а затем легким движением пальца поддевает крышку. – Это… радио? – Серьезно, Ричи? – Бев фыркает и откидывается на спинку стула; остальные реагируют примерно так же, и Эдди запоздало отмечает, как низко те успели склониться над подарком Тозиера. Тот довольно улыбается, выпячивая грудь, и кивает. – Серьезно, Молли. – Это какая-то… внутренняя шутка? – Каспбрак неуверенно переводит взгляд с одного лица на другое, в конце концов возвращаясь к содержимому коробки. – У каждого из нас в комнате стоит такой приемник. Ну, не именно такой – просто похожего функционала. Презент от Балабола на прошлое Рождество, – Бен усмехается, потирая подбородок, – надо было догадаться, что он подарит тебе именно это, раз ты у нас новенький. – Да уж, очень оригинально, – закатывает глаза Стэн. Ричи сползает ниже на стуле, раздосадовано притоптывая ногой: – Да ладно вам! Я просто хотел, чтобы вы всегда чувствовали себя как дома, несмотря на то, что живете на работе… – И п-поэтому п-притащил работу в наш дом? – Билл тихо фыркает и качает головой. Эдди рассеянно улыбается, рассматривая небольшой приемник. Он не уверен, действительно ли тот настолько старый, насколько старым он выглядит, или это лишь стилизация; он проводит подушечками пальцев по шершавому бурому корпусу, испещренному мелкими трещинками, скользит по рельефу кнопок, обводит частотную ленту, стучит ногтем по матово-прозрачному окошку кассетника. – Спасибо, – тихо говорит он, искоса глядя на Ричи. Тот удивленно смотрит в ответ, и уголок губ дергается в подобии улыбки, когда он кивает. – Стэнли, – Бев нетерпеливо подпрыгивает на месте, барабаня ладонями по столу, – что у тебя? – Эй, это не твой день рождения, – Бен, смеясь, наваливается на нее плечом, на что она лишь показывает ему язык. – Если захочешь от него избавиться – сделай это так, чтобы я не видел, – серьезно говорит Урис, передавая ему квадратный сверток. – С чего бы мне вообще… – Эдди разворачивает упаковочную бумагу и замирает. Его глаза восторженно загораются, когда он видит пластиковый кейс для медикаментов с внутренними отсеками под прозрачной крышкой, в углах которой красуются маленькие серые птички. Он слышит, как Ричи рядом с ним открывает рот, чтобы что-то сказать, и тут же его закрывает, примирительно поднимая руки в ответ на выставленный в его сторону палец Уриса. – Это… это здоровский подарок, Стэн, – на самом деле, Каспбрак выпил немного – не так много для того, чтобы списать на это странно помутившееся зрение. В его груди все сжимается и вибрирует от осознания того, что над его причудами не смеются, что по крайней мере кто-то понимает и принимает его со всей припизднутостью, на которую он порой способен. Он глубоко вздыхает и выдыхает на счете восемь, поднимая голову. Урис едва уловимо улыбается и смотрит на него с неожиданной теплотой; точно так же, как смотрит на самого Стэна в этот момент Билл. Точно так же, как на Эдди смотрит Ричи – украдкой и всего секунду, пока Каспбрак, почувствовав, не поворачивается к нему лицом. Их взгляды сталкиваются – и это нечто новое, нечто отдаленно знакомое, нечто тяжелое, вязкое; Эдди не уверен, что сможет первым прервать этот контакт, и в этот момент Ричи тихо поднимается и, бросив скомканные извинения, выскакивает в прихожую. Все происходит быстрее, чем кто-либо успевает заметить. Бен, Майк и Бев отвлекаются от своего разговора лишь услышав тихий хлопок входной двери. – Иногда он так делает, – Беверли машет рукой в ответ на его нескрываемое беспокойство, словно говорит о действительно привычных вещах, – дай ему подзарядиться и сгенерировать пару десятков шуток про чужих мамаш, и он вернется. Эдди чувствует себя оглушенным. Он с восхищением принимает огромный постер с «Sex Bob-omb» от Марш и благодарит Бена за набор стильных рамок для фото, с облегчением думая о том, что ему не придется дырявить обои иголками для того, чтобы повесить парочку новых снимков с Неудачниками. Билл дарит ему функциональные разделители для коллекции пластинок (и на этот раз это он зарабатывает от Стэна тот самый взгляд), а Майк пополняет эту коллекцию, вручая ему ярко-красный винил с саундтреком из «Скотта Пилигрима» («это должен был быть парный подарок с Бев, но…» – «нет, не должен был, Майки, ты просто нагло спер мою идею, признавайся, засранец!»). Они раздувают шуточную перепалку до масштабов, требующих вовлеченности остальных, но Эдди – Эдди все еще чувствует себя оглушенным. Он бросает взгляд влево, на пустое место, занимаемое прежде Тозиером, потому что снова ощущает себя под прицелом темных глаз, потому что его пальцы снова зудят и немеют, потому что он снова пьян, хотя практически ничего не выпил. Он думает, что это – весьма уважительная причина для того, чтобы под гулкий смех увлеченных друг другом друзей выскользнуть на улицу, не забыв прихватить куртку с вешалки. Ну, потому что сейчас ноябрь. А он, если совсем по-честному, не так уж и пьян, чтобы про это забыть. Эдди находит Ричи на ступенях крыльца. Тот сидит спиной к нему, упирается локтями в колени и таращится куда-то вверх, выпуская в воздух тонкую струйку дыма от зажатой между пальцами сигареты. Каспбрак медлит, прежде чем присесть рядом. Он пытается подогнуть подол куртки так, чтобы тот оказался под ним, но все равно морщится, касаясь задницей холодного бетона. В любое другое время этого хватило бы для того, чтобы он передумал и вернулся в прогретый центральным отоплением и дыханием нетрезвых жильцов дом. Но не сейчас. Не тогда, когда Ричи выглядит таким непривычно тихим и отрешенным, таким разобранным на части и уязвимым, но вместе с тем – таким спокойным и умиротворенным. – Курение убивает. Слышал о таком? Тозиер усмехается и протягивает ему початую пачку сигарет. Эдди усмехается в ответ, а затем берет одну, склоняясь над предложенным огнем, затягиваясь и подавляя внутренний спазм от подзабытого ощущения горчащей наполненности. Они не смотрят друг на друга. Каспбрак бездумно разглядывает розовые кусты через дорогу, мысленно отмечая, как те потеряли в цвете за пару холодных месяцев, и с тоской понимая, что скоро их и вовсе не станет. Возможно, бедные цветы погубит снег, а может, жильцы успеют срезать тонкие стебли для того, чтобы напоследок украсить столы в гостиных или подоконники в спальнях. Они молчат, и тишина кажется невероятно комфортной; а еще она буквально звенит, наполненная томительным ожиданием и предвкушением; это что-то новое, что-то отдаленно знакомое – как запах индейки из духовки, дразнящий разыгравшийся аппетит, но сильнее, слаще, глубже. Их колени и плечи соприкасаются, и Эдди чувствует чужой вес каждый раз, когда Ричи поднимает руку, чтобы сделать новую затяжку. Он слышит, как учащается его собственное дыхание, и это – последняя связная мысль в его голове. В ней вдруг становится пусто, оглушающе пусто – как в день его первого эфира. Он словно со стороны видит, как шевелятся его губы, и ничего не может с этим поделать. И, если честно, даже не пытается. – Я работал на телевидении. Ну, до того как пришел сюда. До того, как нигде не работал. Чуть больше года назад. Он затыкается так же резко, как начинает говорить, но Ричи не произносит ни слова. Сначала Эдди думает, что тот просто не слушает, но потом запоздало замечает его внезапную полную неподвижность. Тозиер, кажется, даже не дышит. Длинные бледные пальцы вцепляются в коленку, обтянутую темной тканью джинсов, мизинец случайно проскальзывает по колену самого Эдди – и его пронзает дрожь, никак не связанная с холодом ноябрьской ночи. Он жмурится, сосредотачиваясь на вспыхивающих и гаснущих цветных точках за темными кулисами век. Он глубоко вздыхает, выдыхая на счете восемь. – Это была одна утренняя передача… достаточно известная утренняя передача. Я пришел туда стажироваться, когда мне было двадцать шесть, и к тридцати стал полноценным со-ведущим. Тогда же к нам перевелся Майк, и следующие два года были лучшими за все время. Другие не понимали этой дружбы – мы были, вроде как, по разные стороны камеры – но к тому моменту я уже привык к званию главного фрика в студии. Так что мне было плевать. А Майку – тем более. Каспбрак ностальгически улыбается, рассматривая тлеющий огонек на кончике сигареты, прежде чем глубоко затянуться. – Мне отвели третий час программы – с десяти до одиннадцати. Обычно в это время к нам приходили всякие гости, так что большую часть эфира я сидел на стульчике напротив очередной знаменитости и задавал ей заранее прописанные вопросы, слушая заранее прописанные ответы. – Веселуха, – тихо фыркает Ричи – и это первый раз, когда он хоть как-то обозначает свое присутствие с момента начала рассказа Эдди. И Эдди вдруг испытывает иррациональное облегчение – настолько сокрушительное, что с его губ срывается легкий смешок, когда он качает головой. – Да уж. Но – эй, иногда и правда было весело! Например, когда Майк сидел за телесуфлером и заменял мой текст на какую-нибудь ересь, вроде куплета Ники Минаж в “Monster”. – Отвратительно. Весьма в его духе. – Зато забавно. Было. Пока это не заметил один из моих коллег, и Майку не выдали красную карточку на приближение к пульту ввода. – Вы с этим коллегой случайно посещали не одну и ту же школу занудства? – Иди ты, – Эдди пихает его плечом, но улыбается, когда Ричи пихается в ответ. Какое-то время они проводят в вновь воцарившейся тишине. Эдди знает, что теперь пути назад нет, но его сигарета уже давно догорела – как и сигарета Тозиера. Одно долгое мгновение он ожидает – и боится – что тот сейчас встанет и вернется в дом, отложив окончание разговора на неопределенный срок. И Эдди не уверен, что в следующий раз у него хватит смелости к нему вернуться. Но, возможно, он все-таки недооценивает Ричи. Или, возможно, тот уже успел изучить его достаточно хорошо – лучше, чем Каспбрак мог представить. В любом случае, он достает чуть помятую пачку из кармана короткой куртки, после чего выуживает потрёпанный коробок – и Эдди с покорным смирением принимает неизбежное, прикрывая глаза. Конечно, этот идиот использует спички, думает он, игнорируя необъяснимый трепет в желудке. Он долго подбирает слова, вслушиваясь в затухающий чиркающий звук, ощущая запах серы, поддающийся и проигрывающий аромату табака. Он вдыхает эту горькую, отдающую морозной зимой смесь, выдыхая на счете восемь. – Я ненавидел эту работу. Все иллюзии, которые я питал в университетские годы, все мечты, все планы – все это теперь представлялось мне таким глупым, смешным и наивным. Ты думаешь, что говоришь с людьми, думаешь, что можешь до них достучаться, ведь они в большинстве своем внемлют всему, о чем вещают средства массовой информации; но по факту ты – всего лишь чревовещательная кукла, читающая в огромный глаз камеры текст, написанный кем-то другим по заказу кого-то третьего, и в какой-то момент ты вообще перестаешь понимать, что происходит и кто тобой управляет, потому что вся жизнь, все что ты делаешь, все, чем ты когда-то жаждал заниматься, теряет всякий вес, превращается в фарс, оборачивается жестокой шуткой. Но это дерьмо кормит тебя, весьма неплохо кормит – поэтому ты продолжаешь в нем плавать. И ненавидишь себя за то, что делаешь; и продолжаешь это делать, потому что ненавидишь себя. Единственный способ вырваться из этого гребаного замкнутого круга – попытаться игнорировать очевидное: тайком навещать терапевта, тихо глотать свои таблетки и не думать, блять, ни за что на свете не думать о словах, которые произносишь, потому что в них больше нет никакого смысла; или… Эдди судорожно втягивает воздух, понимая, что его речь вновь превысила все мыслимые лимиты скорости. Рука Ричи дергается на колене, словно в порыве дотронуться, но тот сдерживает себя, сильнее вцепляясь в темную ткань, подбираясь и неосознанно прижимаясь ближе. И этого неожиданно оказывается достаточно для того, чтобы Эдди смог расслабиться. На одно короткое мгновение – ровно для того, чтобы закончить мысль: – Есть еще один способ. Радикальный, – с его губ срывается истерический смешок, и он глушит его манжетой куртки, – исполнить какую-нибудь хуйню. Что-то из ряда вон. Что-то, с чем никто не станет мириться. И иногда… иногда твой мозг принимает решение за тебя. И то, что оно было правильным – самым правильным из всех возможных – становится понятно лишь время спустя. Иногда – невыносимо много времени спустя, думает Эдди, и ему вдруг хочется расхохотаться. Потому что, если бы год назад кто-то сказал ему, что он будет абсолютно чертовски счастлив делить крышу с еще шестью ненормальными, что он будет в полнейшем восторге от возможности кардинально перевернуть свою жизнь вверх тормашками, что он будет в ужасе и благоговении сидеть на ледяной ступеньке бок о бок с новоиспеченным соседом-другом-коллегой, изливая ему душу, и при всем при этом чувствовать себя на своем месте – он бы не поверил. Но вот он – жмется к Ричи, лишь отчасти неосознанно; улыбается, ощущая ответное давление; вздрагивает, когда Тозиер умышленно прислоняет свою коленку к его, когда их мизинцы соприкасаются, но ни один не торопится сменить положение. Он никогда не видел, чтобы Ричи так долго хранил молчание. Он никогда не видел его таким – и это при том, что ему не хватает смелости взглянуть как полагается. Он никогда не чувствовал его так. Он выдыхает на счете восемь. – В прошлом октябре к нам в студию пришел один… особенно почитаемый гость – наверное, лучше всего сказать так. Мы обсуждали один грядущий законопроект, находящийся тогда на стадии рассмотрения. Этот проект был крайне жестоким, и, на мой взгляд, нарушал все мыслимые и немыслимые границы свободы человека. Ну, определенной группы людей. В общем, я следовал протоколу интервью, но в определенный момент понял, что готов блевануть. Что это слишком. Даже для такой бесхребетной марионетки как я. Так что я решил послать все в сраку. Я решил до него доебаться. – Хэ-э-эй, – Ричи тихо смеется, толкая его сразу всем телом. Их пальцы на мгновение теряют контакт, но вновь находят друг друга – и у Эдди печёт где-то под ребрами, – узнаю нашего мистера Спагетти-под-соусом-барбекю! Каспбрак криво ухмыляется, но его правая нога начинает подпрыгивать на ступеньке – сто пятьдесят пять-слеш-триста десять ударов в минуту; он знает, что впереди – самая сложная часть; он заранее готовит себя к тому, что Ричи вдоволь постебётся, а после уйдет и больше никогда не станет с ним разговаривать. И пусть, думает он, закусывая нижнюю губу и ощущая неожиданный прилив решимости. Это похоже на агонию, пронзающую мышцы, наполняющую их силой за мгновение до смерти. И пусть. – Я спросил его: что, если на месте тех, на кого ориентирован этот проект, окажутся его близкие. Жена. Сестра. Дочь. Будет ли он так же жаждать предписанной непонятно кем номинальной справедливости? Будет ли он так же ратовать за соблюдение буквы закона? И не будет ли он просыпаться от кошмаров, когда до него в полной мере дойдет смысл того, на что они хотят обречь десятки, сотни тысяч невинных людей? Эдди чувствует, как чужой прохладный мизинец поддевает его собственный, и они переплетаются, сцепляются, как два рыболовных крючка. Его кожа немеет в этом месте, и он изо всех сил старается запомнить это чувство перед тем, как оно – все это – неизбежно закончится. – Он рассмеялся. Он рассмеялся, глядя мне в глаза – и, честное слово, меня почти стошнило на его дебильный полосатый галстук. Он сказал, что с ним и его семьей никогда не случилось бы ничего подобного – как и с остальными, кто по жизни следует нормам морали и божественному предписанию, – Ричи фыркает, сотрясаясь от беззвучного невеселого смеха, и узел в груди Эдди чуть расслабляется. – Короче говоря, модератор орал в мой наушник, чтобы я перестал нести хуйню, но я решил уточнить, что наш гость имеет в виду под этим самым «предписанием» – и тот, естественно, сослался на традиционные ценности. Не забыв упомянуть о некоторых особенно тяжелых грехах. Вроде убийства. Или мужеложства. – Он, блять, не мог, – неверяще бормочет Ричи, и Каспбрак усмехается. – Мог – о, еще как мог. Он сидел и смотрел на меня с этой своей елейной улыбкой, чуть ли не прямым текстом заявляя, что все эти «жалкие грязные больные люди» должны гореть в аду, и ожидая, что я соглашусь с ним так же, как и все его жополизы-приспешники. Но мой мозг уже принял решение. Так что я встал, взял стул, на котором сидел, и врезал ему со всей силы. Кажется, я еще сказал что-то – вроде «привет от анонимного клуба мужеложцев» или типа того. Не уверен наверняка. Провал, сам понимаешь. Эдди стучит указательным пальцем свободной руки по лбу, горько смеясь, и со страхом ждет реакции Ричи. И она поступает: бледная рука на остром колене движется до тех пор, пока они не переплетаются еще и безымянными пальцами. Кажется, они оба перестают дышать – наверняка по разным причинам – и дрожь распространяется от правой стопы по всему телу Эдди, заставляя его мелко трястись, едва слышно стуча зубами. – Кто это был? – хрипит Ричи, усиливая хватку, отдавая ему еще немного тепла, поворачиваясь и впервые за все время глядя в его глаза. – Этот гость. Кто это был? Его глаза – тускло мерцающие в желтом свете уличных фонарей, запавшие от плохого сна, ярко выделяющиеся на фоне папирусной кожи, преисполненные интереса, опасно напоминающего участие, и какого-то нездорового азарта – его глаза не выдают ни малейшего намека на жалость. Ричи так не похож на привычную версию себя, что от этого становится страшно; Эдди отворачивается, опуская лицо, опуская веки, отпуская себя. – Ричард Шелби. Сенатор Алабамы. Он прыскает одновременно с Тозиером, и украдкой смотрит, как тот качает головой. Завитки его волос подпрыгивают и возвращаются на место. Эдди заворожен и покорен. – Ебучие пресвитерианцы, – фыркает Ричи, и Каспбрак улыбается – по-настоящему широко и искренне. – Ебучие пресвитерианцы. Они сидят какое-то время молча, пока в воздухе вокруг них тает звук недавнего смеха, пока их плечи перестают сотрясаться и сотрясать друг друга. Ричи аккуратно высвобождает руку, и Эдди слишком поздно понимает, как долго они сидели так – переплетя пальцы и склонившись слишком близко для того, чтобы это можно было назвать обыденной беседой. Он надеется, что никто не выйдет из дома в ближайшее время. Потому что теперь порыв поделиться историей, душащей и съедающей его изнутри на протяжении года, превращается в отчаянную нужду – и эта нужда требует его закончить, дойти до конца, сжечь все, что не сожжено. Черт возьми, думает Эдди. Никогда бы не поверил, что это будет гребаный Балабол. Он принимает протянутую ему сигарету и рассеянно наблюдает за тем, как тонкие губы обхватывают оранжевый фильтр, как бледное лицо озаряется огоньком от спички, бликующим в стеклах очков. Он понимает, что врет сам себе. И смиряется гораздо легче, чем мог представить. – Через пару дней, в конце октября, мне позвонила мама, – он бездумно вертит в руках незажженную папиросу, глядя на то, как маленькие табачные крошки приземляются на бетон между его ботинками. – Мы не были особо близки… особенно с тех пор, как я переехал в Нью-Йорк. Она всегда была слишком… опекающей? Навязчивой? Не могу подобрать правильное слово. В общем, тогда у нас и состоялся разговор из разряда «ты-мне-не-сын-и-не-звони-сюда-больше». – Но она же первая позвонила?.. – Вот именно. Кстати, я так и не понял, почему. Возможно, потому что я буквально вышел из шкафа перед всей страной, а она – президент всемирной ассоциации гомофобов… в любом случае, Соня, кажется, действительно решила игнорировать мои звонки и сообщения – или сменила номер – потому что ответа я так и не получил. Он хмыкает – мрачно и безрадостно, потому что в этом, в общем-то, мало смешного. Прошло больше года, а это два дня рождения Эдди, один – Сони, а еще одно Рождество, одно увольнение, одно устройство на новую работу, два переезда, еще один нервный срыв и еще один новый рецепт на лекарства в его бумажнике. Или в чем там нормальные люди измеряют время с расставания? Ричи достает очередную сигарету, и Эдди прикусывает язык, решая придержать свои нравоучения при себе. Даром что оба затягиваются лишь пару раз, предпочитая пялиться на тлеющий кончик и бессовестно переводя табак – снова, и снова, и снова. Они склоняются над одной спичкой, и Каспбрак чувствует жар. Он не уверен, от огня или от дыхания Тозиера. Они вновь созерцают розовые кусты через дорогу, когда Ричи начинает ерзать, а затем замирает. С мгновение не происходит ничего, но потом: – Забавно. Мы оба хреново общались с родителями, но моя мать, в отличие от твоей, едва ли помнила, как меня зовут, еще когда я жил с ней. У Эдди кружится голова. Они впервые говорят о чем-то настолько личном, и он – он просто не знает, как себя вести, и боится спугнуть Ричи, словно дикого зверя, одним неверным словом. Он пытается представить себе его одиночество – и не может. – У тебя нет… братьев или сестер? Тозиер фыркает, стряхивая пепел на ступеньку, и вздыхает, чуть запрокинув голову. – У меня есть Стэн. И родители Стэна. И их дом. Это намного пизже, знаешь ли. Ричи лукаво ухмыляется, вновь пихая его плечом, и Эдди улыбается в ответ. Его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце причиняет ему почти физическую боль – но он не жалуется, ведь, в конце концов, впервые за долгое время он чувствует хоть что-то… – …знаешь, я мог бы позвонить ей. Ну, твоей маме. Может, она бы тебя простила… – Ради всего святого, закройся. …например, раздражение. – Разве тебя не должны были судить за нападение на сенатора? Еще и в прямом эфире? Да тут же целое комбо!.. – Должны были и судили. Но, как сказал мой адвокат, мне повезло, что в этом бою я не навредил никому, кроме себя. Короче говоря, Шелби отделался парой складок на костюме, синяком и легким испугом, а я вывихнул запястье. И приобрел новый кинк на избиение Ричардов. – А вот это мой Эдс, – Тозиер с хохотом закидывает руку ему на шею, ероша волосы – точно так же, как этим утром на кухне. Но сейчас это воспринимается по-другому. Сейчас все воспринимается иначе; Эдди все еще отпихивает его, посылая куда подальше, но не замечает никаких признаков дискомфорта от столь наглого вторжения в свое личное пространство. Мой мозг уже принял решение, обреченно думает он, награждая Ричи последним смачным тычком под ребра. – Почему ты ушел? В смысле, с кухни. Полчаса назад или около того. Эдди не знает, откуда всплыл этот вопрос; словно его речевой аппарат зажил собственной жизнью. Он почти решает тут же сменить тему или свести все к шутке, но не успевает. Тозиер вдруг поджимает губы, поджимает свои несуразно длинные конечности; он весь словно сжимается, а потом вздыхает, выпрямляясь, наполняясь, как воздушный шар. Эдди заворожен и покорен. – То, что я не хотел вести с тобой парный эфир. Это… причина не в тебе, – Ричи снимает очки и зарывается лицом в ладони, шумно выпуская воздух из легких. Эдди стискивает руки в кулаки, силясь унять непрекращающийся зуд. – Радио для меня… больше, чем просто работа. Поэтому мне требуется время, чтобы привыкнуть ко всяким… нововведениям. Вроде тебя. – Вот уж спасибо, – хмыкает Эдди, и Ричи хмыкает тоже – в по-прежнему прижатые к лицу ладони, отчего его голос звучит глухо и напоминает скорее стон, чем речь. – Обращайся, Спагетти. Но вообще я говорил о том, что некоторые изменения идут на пользу… в общем и целом. Даже если добавляют занудства в и без того размеренный график, – он морщится, смеясь, когда Каспбрак наступает ему на ногу, и, наконец, поднимает голову, упираясь подбородком в сложенные руки, – но иногда всего все равно становится слишком… много. Даже для такой помойной ямы, как мой мирок. Он криво улыбается, глядя на Эдди из-под полуприкрытых век. – Ты – хорошее изменение, Эдс. Запомни эти слова. Потому что вряд ли услышишь их от меня снова. И Эдди бы рад съязвить в ответ, но его словно хватают за горло; он не может толком вдохнуть, осоловело моргая и врезаясь ногтями в мягкую кожу ладоней. Иногда всего становится слишком много. – А бывают плохие? – сипит он, чтобы хоть как-то отвлечься от своего глупого, отчаянного, суматошно бьющегося сердца. Лицо Ричи на мгновение напрягается – снова микровыражение, которое Эдди видел уже не раз; к этому моменту он определяет его как нечто, причиняющее Тозиеру боль. Ему хочется вернуть время и не задавать этот вопрос, хочется что-то сделать, чтобы все исправить, но он опять опаздывает. – Бывают. Было. Однажды. «Неудачникам» тогда был год, и мы якобы «нуждались в еще одном дикторе», – Ричи изображает пальцами воздушные кавычки, а потом хмурится, глядя на них так, словно они и вовсе чужие, – в общем, мы нашли – Майк нашел – какого-то парня; кажется, они вместе занимались баскетболом или еще какой-то хренью для припизднутых на здоровом образе жизни ребят. Этот парень был… он был просто отвратителен. Я едва мог выносить его присутствие, что несказанно радовало Билли, потому что позвать новенького в студию означало наконец-то загнать меня поспать. И хер с ним, будь это обычная личная неприязнь, но черт возьми… его эфиры – самое скучное дерьмо, которое я когда-либо слышал. Полное отсутствие хоть каких-то задатков остроумия и харизмы. И, судя по твиттеру, так считал не только я. Плюс, как выяснилось немного позже, он оказался латентным расистом и гомофобным ублюдком, что уже настраивало его против буквально всей команды. Нечто в голове Эдди издает тревожный сигнал, но он не акцентирует на этом внимания – так же, как этого не делает Ричи. Уже в который раз за текущую ночь они молча принимают ту информацию друг от друга, которой готовы поделиться – и, судя по времени, проведенному на крыльце, это больше чем устраивает их обоих. – Примерно через полгода в одном из эфиров он якобы шутки ради решил изобразить Денбро, целый час пародируя его заикание. Билл… не отреагировал хорошо, скажем так. Он, в общем-то, не подал виду, но я все понял по тому, как он заперся на своем чердаке до следующего утра, а потом еще неделю толком не разговаривал. И до меня дошло, что единственный возможный вариант развития событий – избавиться от этого недоумка, но сделать это так, чтобы остальные не смогли сообразить и принять превентивные меры. Так на свет появился краш-тест-эфир. Лицо Ричи озаряется гордой улыбкой, и Эдди закатывает глаза, поджимая губы, чтобы не улыбнуться в ответ. Ну конечно, это идея Тозиера, думает он. Не то чтобы он был удивлен. – Уже позже мы сделали это традицией и сдвинули по времени так, чтобы новенькие проходили его примерно через месяц после своего первого эфира. Идеальное время: жертва успевает свыкнуться и расслабить булки, считая, что ей ничего не грозит; и именно в этот момент, безо всякой подготовки… – Прошу, давай без подробностей твоей постельной жизни, – Эдди морщится, и Тозиер неожиданно смеется, одобрительно качая головой. – Неплохо. Думаю, ты уловил суть. В общем, тогда цель была только в том, чтобы вышибить этого идиота отсюда – и тут надо отдать должное тебе, Спагетти, потому что он не выдержал и десятой доли того, что мы сделали с тобой, вылетев из студии через сорок минут, прокляв нас всех и умчавшись в закат. – И что же ты сделал такого, что заставило его сдаться так скоро? Ричи пожимает плечами, с искренним недоумением вскидывая брови и поправляя очки. – Всего лишь повторял за ним все, что он говорил. Пока мы не начали говорить почти одновременно. Ну, знаешь, как в одной серии… – «Доктора Кто», да, я понял, – Каспбрак прочищает горло, думая о том, что Ричи явно переоценил его собственные способности. Вряд ли он выдержал бы и четверть часа подобной пытки. – Что случилось с этим парнем потом? – До недавнего времени я думал, что он благополучно сдох, – бубнит Ричи, ероша кудри на затылке и вновь доставая сигареты. Эдди молча принимает предложенную, наклоняясь над подожженной спичкой, и задерживается взглядом на подрагивающих то ли от холода, то ли от напряжения бледных пальцах, – но нет. Он открыл свою станцию с каким-то дебильным названием – «Мудрый Пенни» или типа того – и, по сути, стал нашим конкурентом. Хотя я понятия не имею, как финансово-аналитическая поебень может состязаться с чем-то вроде трехчасового эфира Балабола. Он взмахивает волосами, и Эдди наклоняет лицо, смеясь. – Ты что, гуглил его? – Это кто кого еще гуглил! Мудила сам постоянно нарывается на нас – черт его знает, может, влюбился в Майки. Кстати говоря, этого парня звали Генри Бауэрс. – А я-то ожидал шутку про Альберта Эйнштейна, – Каспбрак сокрушительно качает головой; но теперь разрозненные частицы информации медленно собираются в единую картину произошедшего перед его внутренним взором, и он начинает понимать то, чего не понимал раньше. Это осознание внезапно окрыляет, и он ничего не может поделать с глупой довольной улыбкой на своем лице. Он затягивается, заполняя легкие терпким дымом, и вспоминает, почему так толком и не начал курить. – Отвратительно. Ричи, рассматривающий сигарету в собственной руке – кажется, пятую или шестую за последний час, – усмехается, кивая. – Мне тоже не нравится. Когда бумага почти истлевает до фильтра, и Эдди неосознанно перекатывает стопы с пятки на носок, готовясь встать, Тозиер вдруг нарушает комфортную тишину между ними, хватая его за запястье: – Стой. Мне нужно сказать тебе кое-что, прежде чем мы вернемся. Ричи нервничает: это видно по тому, как он кусает губы, как постукивает левой ногой в кеде – сто семьдесят-слеш-триста сорок ударов в минуту, – и по тому, как его взгляд бегает по лицу напротив, минуя глаза. Все это идет вразрез и совершенно не вяжется с умиротворенной, почти интимной атмосферой, царившей на лестнице буквально минуту назад. – Если это очередная шутка про мамку – давай отложим ее на пару рюмок, – неуверенно бормочет Эдди, пытаясь разрядить обстановку. Выходит не очень; точнее, не выходит совсем. Потому что Ричи вдруг замирает, а затем резко, на одном коротком выдохе, выдает: – Я знал. Про тебя. Про твою историю. Я знал. Эдди словно ударили в солнечное сплетение. Он беззвучно открывает и закрывает рот, не в силах собрать мысли в кучу, не в силах даже просто вздохнуть. Зрение становится мутным, и теперь уже его очередь опустить голову и зарыться лицом в ладони. Ему кажется, что он готов блевануть прямо здесь. Его ведет из стороны в сторону, тошнота подкатывает к горлу, и он совершенно не может идентифицировать свои ощущения. Ему… неприятно – но это не то, это недостаточно, это… – Ты видел тот выпуск? Он произносит это так неразборчиво, что уверен – Ричи переспросит. Но когда Эдди чуть раздвигает пальцы, подглядывая в образовавшуюся щель, Тозиер оказывается неожиданно близко – слишком близко. Эдди чувствует его дыхание тыльной стороной рук; Эдди видит неприкрытое беспокойство в огромных глазах за толстыми стеклами очков; Эдди замечает бледную ладонь, остановившуюся в дюйме от его предплечья, и задерживается взглядом на ней, потому что так проще собраться и сконцентрироваться на простом процессе. Вдыхать, считать до десяти, выдыхать на счете восемь. – Ненамеренно. Просто, ну, у меня есть твиттер, так что… сам понимаешь. Эдди понимает. У него тоже был когда-то аккаунт – до всего – и, хотя он не являлся активным пользователем, быстрого пролистывания новостной ленты хватало для того, чтобы постоянно задаваться вопросом, зачем люди вообще продолжают смотреть телевизор. – Что ж, – говорит он, потому что не знает, что еще сказать, – надеюсь, ты не ретвитил мемы с моим участием. Если ретвитил – соври. Не хочу знать. Уголок губ Тозиера дергается в неуверенной, но искренней улыбке. Он лезет в карман за телефоном, быстро снимая блокировку и яростно орудуя экранной клавиатурой. Тусклый холодный свет падает на его лицо, подчеркивая тени у крыльев носа и круги под нижними веками. – Вообще-то я, кажется, действительно что-то писал… – он хмурится, пару минут водя пальцем вверх-вниз, прежде чем его выражение меняется на воодушевленно-радостное. Ричи разворачивает сотовый к Эдди, и тот щурится, вглядываясь в буквы на экране. – «Как вытатуировать видео у себя на лбу?» – читает он надпись над слишком хорошо знакомым ему фрагментом. На стоп-кадре он сам замахивается складным деревянным стулом на не успевшего сориентироваться сенатора, и от дурацкого полосатого галстука Шелби его вновь начинает мутить. – Что это вообще значит? Тозиер блокирует мобильник, опуская его в карман, и его улыбка из заразительно-азартной становится мягкой, едва уловимой, болезненно настоящей. – Ламер, – бормочет он, и от теплоты в его голосе что-то в самом Эдди сжимается для того, чтобы, наконец, окончательно расслабиться, позволяя ему наполнить легкие воздухом и выпрямиться, откинув голову назад. – Зачем тогда это все? Зачем ты слушал о том, что и так знаешь? Ричи смотрит на него так, словно он несет полнейшую ересь. Он хмыкает и пожимает плечами. – Потому что мне неважно, что в итоге попало на камеры. Я хотел услышать твою историю от тебя. Я хотел, чтобы ты хотел, чтобы я знал. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Каспбрака рвется из его груди – прямо в большие бледные подрагивающие от холода ладони. – Кто еще в курсе? – безразлично интересуется он, глядя на темнеющие кроны кленов, растущих у крыльца. – Стэнли. Майк – очевидно. Билл… и, думаю, остальные тоже. Эдди прикрывает глаза, неверяще фыркая. Чертова Беверли, думает он, почти смеясь. Чертова «милашка-Карен»-хрень. – Кажется, я отморозил задницу, – вслух замечает он, слыша, как Тозиер тихо усмехается в ответ. – Значит, нам пора в дом, Спагетти. В прихожей они тянутся к одной вешалке, и на мгновение их пальцы вновь соприкасаются. Эдди разворачивается, сам не зная зачем, и тут же об этом жалеет, потому что здесь и сейчас растрепанный пропитавшийся запахом табака и ледяной с улицы Ричи кажется ему идеальным способом забыть обо всех своих проблемах. Он сцепляет зубы и снова встает к нему спиной, ощущая горячий долгий выдох затылком, ежась от сбегающих вниз по позвоночнику мурашек, прикрывая глаза и растворяясь в моменте – всего на секунду – прежде чем шагнуть на кухню. Ричи пропускает его вперед, держась чуть позади у правого плеча. – Ну наконец-то! Мы уж думали, что вы успели снять комнату, – хихикает Марш, наваливаясь на Бена, который сам едва не валится со стула. Эдди замечает, насколько все успели набраться за то время, что они с Тозиером провели на крыльце. Стэн почти засыпает, положив голову на плечо Денбро, который тихо бормочет что-то над его ухом, улыбаясь с трепетом и затаенной нежностью. Майк вяло переговаривается с Хэнскомом, параллельно переписываясь с кем-то в телефоне. Кажется, только Бев по-настоящему веселится: она пританцовывает сидя, не попадая в ритм композиции, выбранной «комнатным диджеем», и, судя по лицу, просто хорошо проводит время. Эдди рад, что в его день рождения кому-то весело. Но он решает, что имеет право сыграть королеву драмы – хотя бы в этот вечер. Неудачники замолкают и отвлекаются от своих дел, когда замечают направленный на них нечитаемый взгляд темных глаз. Эдди выглядит… странно и пугающе. И странно пугающе тоже. Он видит растерянность на их лицах; он упивается ею, силясь держать марку. – Что п-п-происходит? – неуверенно интересуется Билл, когда Стэн садится прямо, глядя на Каспбрака. Как и все – с опаской и недоумением. Эдди бы и рад растянуть удовольствие, но Ричи за его спиной неловко прочищает горло и отвечает: – Эдс знает. Про то, что мы знаем. Несколько мгновений у них уходит на то, чтобы обработать полученную информацию, но после случается то, чего Эдди не ожидает от слова совсем. Они все выдыхают – с нескрываемым облегчением, с волнительной радостью, с чем-то похожим на избавление – то ли от груза, то ли от данного друг другу обещания молчать, а может, от того и другого одновременно. – Не могу поверить, – Бев, как и всегда, реагирует быстрее всех, подбегая к нему и обнимая так, что у Каспбрака почти трещат ребра. Она зарывается лицом в его плечо и шепчет так тихо, чтобы услышал только он, – прости за всю ту хрень с милашкой Карен. – Ты вынудила меня совершить каминг-аут. После всего того дерьма. Повторно, – бубнит он в ее висок, хотя все внутри него пульсирует от ошеломляющего чувства освобождения. – Я знаю, я знаю, прости меня. Но мне ведь надо было делать вид, что я не в курсе… – Не делай вид больше никогда. Даже если правда неприятна, – Эдди коротко касается губами ее скулы, заглядывая в увлажнившиеся светлые глаза, – чувствую себя идиотом. – Ты самый смелый, храбрый и фантастический идиот из всех, что я знаю, – Бев смеется, шмыгая носом, и бросает быстрый взгляд на Ричи за его спиной, – без обид, Тозиер. – Никаких обид, – Каспбрак не видит его, но готов поспорить, что тот пожимает плечами, криво улыбаясь и поправляя очки, – ведь я не идиот. Остальные присоединяются к Бев, и вторые групповые объятия за эти сутки ощущаются совсем не так, как первые. Эдди будто стал легче, чище, будто сжег наконец свой чертов шкаф с истлевшим скелетом внутри. Он оборачивается, чтобы посмотреть на того, кто дал ему спички. Ричи смотрит на него в ответ с улыбкой, которую Эдди впервые увидел на лестнице всего лишь пару минут назад. С улыбкой, которая мгновенно становится его любимой. С улыбкой, которая только для него и только о нем. Ричи тянется за фотоаппаратом и делает снимок. – С днем рождения, наверное, – бормочет Стэн куда-то в его шею, и Эдди смеется – свободно и чисто, вопреки событию чувствуя себя помолодевшим как минимум вдвое. – Наверное, спасибо. Позже, в тишине и полумраке своей комнаты, Эдди готовится ко сну и разбирает подарки для того, чтобы создать хоть какое-то подобие порядка. Пообещав себе заняться постером и фотографиями завтра, он решает избавиться от коробки из-под врученного Тозиером радио, но замирает, едва достав приемник. На дне, спрятанная в слоях упаковочной бумаги, его дожидается аудиокассета с лаконичным «Эдс» на картонном вкладыше. Недолго думая, Каспбрак вставляет ее в магнитолу, гасит свет и падает на не расстеленную кровать. Несколько секунд он слушает тихое шипение пленки, а затем его вдруг прерывает короткий кашель, сменяющийся приглушенным чуть хриплым голосом. – Э-э… Привет, Эдс. Чтобы ты знал: первоначально это должен был быть просто сборник песен, но потом я подумал, что мы… ну, что это не станет чем-то новым. Эдди ухмыляется, глядя на проигрыватель, на крышке которого покоится очередная пластинка, перекочевавшая на его этажерку этим утром. На этот раз это “Talking Heads: 77” с коряво нацарапанным на желтом стикере «fa-fa-fa-fart better»*, заставившем его хохотать как умалишенного, несмотря на все доводы разума о тупости и предсказуемости Тозиера. – В общем, я подумал, что будет лучше, если я кое-что добавлю. Я же, мать его, ведущий на радио, – Эдди фыркает, закатывая глаза, и смеется вместе с записанным на пленку Ричи. – Короче, первый трек посвящается сегодняшнему – или вчерашнему, или позавчерашнему, в зависимости от того, когда он это послушает, – имениннику. И я знаю, обычно я советую игнорировать текст и не надумывать лишнего, но… в конце концов, это ведь сборник. А песни не попадают в сборник просто так, верно? Ричи внезапно звучит как-то слишком искренне – почти уязвимо. Возможно, это дефект пленки. Вероятно, наверняка, скорее всего просто дефект. Эдди запинается на вдохе, и в этот момент Тозиер, будто услышав его, приходит в себя, вновь прочищая горло и хлопая в ладоши – выстрел в барабанные перепонки, как ускоренное чирканье спичкой. – Вообще-то эта композиция написана про Джона Керри. Вроде как. Но, знаешь, мне насрать. Писать песни про политику – дело неблагодарное, так что эти ребята должны были понимать, на что идут. Наслаждайся, и… с днем рождения, Эдс. Услышимся через четыре минуты. Эдди улавливает улыбку в его голосе и прикрывает глаза, испытывая странное, новое, чуждое ему прежде тепло в глубине грудной клетке. Оно почти обжигает, заставляя его зажмуриться. – Не называй меня так, – сипит он в ответ, а затем усмехается, узнавая песню по первым аккордам. Эдди осознает свое положение – в темной спальне, в пижаме, на смятом покрывале, в обнимку с приемником – но не может найти ему название. Что-то напоминающее глупые фильмы про подростков – вот только он был подростком и не переживал ничего подобного. This is nothing like it was in my room In my best clothes Trying to think of you… Каспбрак смеется, качая головой и зарываясь затылком в подушку. Он понятия не имеет, как песня про гребаные выборы в президенты может так подходить ему – неудачнику, едва вышедшему на новую орбиту своей жалкой жизни – но это происходит, и Эдди чувствует себя самым потерянным и самым счастливым человеком во всем гребаном Бруклине. I won't fuck us over, I'm Mr. November I'm Mr. November, I won't fuck us over… Он запрещает себе думать, так как от этого становится труднее дышать. Поэтому, сунув одну ногу под одеяло и пробормотав вслед за Мэттом Бернингером невнятное «хотел бы я верить в судьбу», Эдди с радостью ныряет в поджидающий за закрытыми веками сон.

***

Еще одним из многочисленных пунктиков в совместной жизни Неудачников оказывается дверная цепочка. Эдди так до конца и не понимает, на кой черт она нужна: Ричи говорит, что причина в Бауэрсе, свалившим вместе с одним из комплектов ключей («тогда смените замки» – «не занудствуй, Спагетти»); Майк говорит, что однажды это спасло их от грабителей – и не то чтобы Каспбрак на самом деле ему поверил; Билл говорит, что ему, как живущему дальше всех от входа, так спокойнее. Как бы то ни было, каждый вечер после общего блока, когда Бев уезжает к себе домой, они закрываются на цепочку – и, вроде как, чувствуют себя в безопасности. Поэтому однажды ночью Эдди, спустившийся за стаканом воды, едва не разбивает его, слыша оглушительный стук в дверь. В окно мелкой дробью швыряется зарядивший с самого утра ливень. Стэн, ведущий эфир, поворачивает голову в сторону инородного источника звука. Из аппаратной высовывается Билл, кивком головы спрашивая у Эдди, проверит ли он, кого к ним занесло далеко за полночь. Каспбрак сглатывает, несколько раз сжимает и разжимает кулаки, прежде чем беззвучно и медленно снять цепочку. Зато саму дверь он распахивает быстро – так быстро, что невольно вздрагивает. Как и стоящая по ту сторону Бев. Ее потряхивает, потряхивает так сильно, что Эдди слышит стук чужих зубов. Сначала он списывает это на то, что она насквозь мокрая – в распахнутом тонком пальто, накинутом поверх домашней одежды, и не зашнурованных ботинках; но затем, спустя мгновение неловкого ступора, он видит больше. Настолько больше, что порывисто хватает Марш за руку, втягивая в дом. – Ричи! – едва вынырнувший из-за угла и уже переодевшийся в пижаму Тозиер замирает, пялясь на них с пустым выражением лица. Он смотрит то на Эдди, то на Бев, и Каспбраку приходится прикрикнуть, чтобы тот пришел в себя. – Неси плед. Или одеяло. Быстро! Ричи моргает и срывается с места, громко топая по ступеням в подвале. Эдди проводит Беверли в гостиную и усаживает на диван, опускаясь перед ней на колени и осторожно заправляя потемневшие влажные волосы, с которых обильно капает вода, ей за ухо. У Бев – разбитая губа и ссадина на скуле. Она дышит поверхностно и учащенно – Эдди мгновенно идентифицирует гипервентиляцию легких, поэтому берет ее ледяные ладони в свои и тихо просит повторять за ним, вдыхая и выдыхая медленно и глубоко. У него самого выходит откровенно паршиво, но он видит, что это помогает, и лишь бросает наполненный паникой взгляд на вернувшегося с клетчатым покрывалом Тозиера. – Что здесь происходит? С лестницы на них таращатся замершие на полпути Бен и Майк. Чуть ближе оказывается Билл, за его спиной – все еще сидящий в студии Стэн, в спешке ставящий очередную пластинку и стягивающий с головы наушники. Эдди снова оборачивается к Бев, и перемена в ее лице заставляет его болезненно вздрогнуть. В ее глазах – чистый, ничем не омраченный триумф; посиневшие губы растягиваются в победной улыбке, из-за которой в уголке собираются капельки крови. Она смотрит на них – мимо них – сквозь них – и смеется. – Все кончено. Каспбрак чувствует сильную хватку на плечах, вынуждающую его сместиться. Хэнском опускается перед Беверли на корточки, аккуратно касается ладонью ее здоровой щеки – и она тут же обхватывается холодными пальцами его запястье, удерживая руку в таком положении, и льнет к теплой шершавой коже. – Что кончено? – хрипит Бен, изучающе рассматривая бледное лицо с покрасневшим носом и воспаленными, дико сверкающими глазами. Она смеется снова – как смеется человек, выбравшийся из смертельной ловушки и явно пребывающий не в себе: сломлено, неверяще, разбито. – С Томом. Все кончено с Томом. На секунду Бен замирает, а затем – и это заметно всем свидетелям разворачивающейся сцены – в его голове что-то щелкает. Он сопоставляет раны Бев с прозвучавшим именем; его ноздри раздуваются, мышцы спины напрягаются под домашней футболкой, и последнее плавное движение, на которое он оказывается способен – скользнуть пальцами по щеке Марш, прежде чем рывком подняться на ноги. Он не успевает ничего сделать; Билл и Майк оказываются быстрее, хватая его за обе руки на полпути к входной двери. – Пустите, – рычит Хэнском, вырываясь, и, надо сказать, успешно; выскочившему из рубки Стэну приходится присоединиться, и лишь втроем им удается одержать верх, из-за чего Бен почти ревет, – пустите меня! Я должен… – Что ты должен? – неуверенно произносит Ричи, поглаживающий все еще дрожащую Бев по плечу. – Ввязаться в очередное беспонтовое геройство? – Заткнись, Ричи! – огрызается Бен, неприязненно глядя на мешающих ему друзей. – Я убью этого ублюдка. Клянусь, я убью его. – Не хочу нагнетать обстановку, но мне кажется, он это всерьез, – Стэн, упирающийся пятками в пол, оборачивается, бросая обеспокоенный взгляд на Тозиера, – никогда не видел его таким. Эдди не может пошевелиться. На него обрушивается слишком много всего: влажная ладонь Марш в его руке, отчаяние в глазах Майка и Билла, прерывистое дыхание непривычно молчаливого Ричи под боком и весь облик Бена – Бена, самого жизнерадостного и миролюбивого из них, сейчас излучающего смертоносную ярость в чистом виде. Он невольно дергается, когда тонкие пальцы выскальзывают из его хватки. Бев поднимается с дивана, спотыкаясь, торопливо обходит толкающихся мужчин и останавливается перед Хэнскомом, опуская холодные руки на его разгоряченное лицо. – Не надо, Бен, – она говорит совсем тихо, на гране слышимости, но непрерывно перемещается, зеркально повторяя его ломанные, дерганные движения, удерживая зрительный контакт, – остановись. Сейчас он в надежных руках полиции, и теперь ему не удастся откупиться. Поверь мне. Пожалуйста. Его дыхание замедляется; они впятером – как один огромный живой организм, медленно успокаивающийся, расслабляющийся, остывающий и каменеющий, как лава, распадающийся на составные части. Билл, Стэн и Майк отпускают Хэнскома, когда тот окончательно перестает сопротивляться – и его плечи тут же начинают мелко трястись. Он все еще смотрит на Бев, и та смотрит в ответ – со всей искренностью и теплотой, на которую способна, которую больше не может и не хочет скрывать – и в следующий момент Бен порывисто обнимает ее, сгребает в охапку, вжимая в себя, и она зарывается лицом в его ключицу, прикрывая глаза и глубоко вздыхая, проводя ладонями по его лопаткам. – Дерьмо, – шепчет Ричи, и Эдди снова успевает отследить это – то самое микровыражение – прежде чем тот успевает скрыться в подвале, хлопнув дверью. – Эм-м… – Каспбрак неловко переминается с ноги на ногу, потому что теперь привлеченные резким звуком друзья смотрят прямо на него, – …кто-нибудь хочет чаю? Четверть часа спустя они ютятся за кухонным столом: обернутая в три пледа Бев и придвинувшийся к ней вплотную Бен, не отрывающий внимательного изучающего взгляда от ее лица; Стэн и Билл, сидящие едва ли не так же близко друг к другу: Урис выглядит растерянным и изможденным, и Денбро, передавший эфир «комнатному диджею», наблюдает за ним с плохо скрытой тревогой, то и дело тихо спрашивая нечто, на что тот лишь кивает или качает головой; Майк и Эдди, пытающиеся поддерживать хрупкое едва установившееся и все еще звенящее от напряжения равновесие между всеми участниками незапланированной беседы. У Ричи вышло бы намного лучше, думает Каспбрак, кидая очередной взгляд на подвальную дверь и подавляя порыв позвать его к остальным. Должно быть, у него были причины уйти. Должно быть, это не его дело. – В общем, я передала ему бумаги для развода, а потом направилась в свою комнату. Но на этот раз он последовал за мной… – Бев запинается, тут же рвано улыбаясь Бену – утешающе и ободряющее, словно напоминая, что все уже позади. – Он снова начал нести этот бред про то, что я сутками торчу в доме с шестью мужиками, и чем именно, по его мнению, мы здесь занимаемся. – Сука, – шипит Хэнском, и его рука на столе сжимается в кулак. Стэнли бросает на него обеспокоенный взгляд, и Марш усмехается – невесело и безразлично, как будто давно привыкла к подобному. – А я снова сказала ему заткнуться и не лезть в мою жизнь, раз уж он больше не является ее частью. Но в этот раз что-то пошло не так… Том выпил – я почувствовала это по запаху в доме, как только вошла. В общем, все началось со слов и обещаний, но потом, когда я не стала его слушать, он догнал меня на лестнице и… Ее передергивает – то ли от воспоминаний, то ли от холода, въевшегося в каждую клетку тела. Эдди мягко высвобождает кружку из ее рук, доливая чай и добавляя ложку меда. На мгновение над столом повисает гробовая тишина: слышно, как скрипят стиснутые зубы Бена, старающегося игнорировать направленные на него взгляды Билла, Стэна и Майка, каждый из которых, кажется, готов сорваться с места в любой момент. Наконец, Беверли осоловело моргает и поднимает лицо. На ее губах играет коварная, почти мстительная ухмылка, и она щурится, прихлебывая из чашки. – Не знаю, на что он надеялся. Наверное, не знал об уроках самообороны, которые я брала в том году. Короче, я влепила ему по яйцам и прижала к полу, так что ему оставалось только стонать и плакать мордой в ковер. Он так переживал за свое достоинство, что был готов подписать любую херню – только подсунь. Ну, я и подсунула. – Ты… нереально крутая, ты в курсе? – впечатленный Урис даже подается вперед от восхищения, и Денбро мягко улыбается, незаметно опуская ладонь на его поясницу. Марш смеется в ответ, отмахиваясь, и делает новый глоток, прикрывая глаза от удовольствия и вздыхая – впервые с момента своего прибытия по-настоящему глубоко и спокойно. – Подожди, но я… не понимаю. Ты больше года пыталась развестись, но при этом продолжала жить с ним под одной крышей? – Эдди хмурится, отчасти ненавидя свою излишнюю любознательность за нарушение воцарившегося спокойствия. О боже, Ричи прав, думает он. Я зануда. – А лучше: ты б-больше года пыталась развест-стись, но так и не догадалась сразу д-дать ему по яйцам? – поправляет его Билл, и общий смех разряжает накалившуюся атмосферу. Эдди благодарен – но лишь с одной стороны. Он понимает, что впредь не решится задать этот вопрос – ни при всех, ни лично, как бы они с Бев не сблизились. И, кажется, она понимает это тоже. Отсмеявшись, Марш продолжает рассеянно помешивать растворившийся мед в чае, глядя на золотистую поверхность напитка. Улыбка, как застывший воск, все еще красуется на ее лице, хотя в ней больше нет веселья – только болезненная тоскливая безысходность и что-то, напоминающее вину. – Я… была глупа, думаю. Да, так и есть. В смысле, у меня были причины и доводы – достаточно веские: Рогана почти никогда не было дома, так что я была предоставлена самой себе, и это именно то, в чем я нуждалась – во времени и личном пространстве, чтобы подумать, чтобы… не наделать глупостей. Она вдруг замолкает, ошеломленная и оглушенная собственными мыслями и воспоминаниями. О том, как медленно и бесшумно проворачивала ключ в замке, как вслушивалась в тишину пустого дома, надеясь, что Том опять зависает с очередной молодой моделью в каком-нибудь стильном и безвкусном до зубного скрежета клубе, а не поджидает ее у дверей их когда-то совместной спальни. О том, как, даже несмотря на выключенный везде свет и видимое отсутствие признаков чьего-либо присутствия, кралась, задержав дыхание и ступая на цыпочках, к своей комнате, словно чертов вор. О том, как подпирала спинкой стула дверную ручку изнутри и валилась на кровать, опустошенная и выпотрошенная, задавая себе этот гребаный вопрос снова и снова: зачем я здесь? Почему я не там, где моя настоящая семья? О том, как ей снились Неудачники и время, проведенное с ними, словно компенсация за бесконечный страх и напряжение, сковывавшие ее тело даже ночью. О том, как ей снился Бен – Бен, провожавший ее каждый раз, когда она покидала Их Дом; Бен, натянуто улыбавшийся и неизменно просивший написать и подтвердить, что она добралась в целости и сохранности; Бен, стоявший на крыльце до самого конца, пока ее машина не скрывалась за поворотом. Бен, от которого не хотелось уезжать. Бен, с которым хотелось остаться. И это – это и был ответ. Она все еще была замужем – пусть и технически – и что бы она не чувствовала, что бы не видела в глубине его глаз, перехватывая случайные, брошенные украдкой взгляды, она не могла поступить так ни с ним, ни с собой. И в то же время – боже, она была так слаба. Каждый раз, оставаясь в Доме, она почти не смыкала глаз из-за всех этих мыслей, поэтому все, что ей оставалось – бежать, бежать от них, от него, от себя и от того, что она так боялась и так хотела сделать. – Веские причины, – повторяет Бев, качая головой и горько усмехаясь, – сейчас все это кажется такой хренью, но мы ведь всегда умнеем постфактум, да? Эдди, наблюдающий за переменами в ее лице и голосе, закусывает нижнюю губу, аккуратно накрывая едва согревшуюся ладонь своей. Марш взмахивает ресницами и благодарно улыбается в ответ на немую поддержку и участие. – Так значит, ты заставила его подписать бумаги и вызвала полицию? – Майк хмурится, подливая в кружку заварку, и вопросительно смотрит на Бев. – О. Не совсем. Это вообще… этим должен был заняться мой адвокат. В смысле, документами, а не пинками по чужим яйцам. В общем, он передал мне составленное с учетом всех правок заявление на прошлой неделе, а сегодня должен был забрать уже подписанное – но у него поднялась температура, так что я сказала, что передам его Тому сама. Макс, конечно, был против, предлагал подождать пару дней и все такое, но… кто же знал, что так сложится, – Беверли беспечно пожимает плечами, и Стэн вновь смотрит на нее с неприкрытым восхищением. – Короче говоря, он позвонил мне через пару минут после того, как Роган поставил свою подпись, когда тот пускал слюни в ковер – просто чтобы удостовериться, что я в порядке. И, ну, я все ему рассказала. Спустя полчаса или около того приехала полиция, а следом и Макс – чихающий и размазывающий сопли по всем и каждому. – Мерзко, – кривится Эдди, и Марш смеется, шлепая его по руке. – Не смей! Этот мерзкий человек пообещал устроить для Тома судебный запрет на приближение – и, судя по тому, что мне сказал один из офицеров, это дело решенное. Как и мой развод. Потому что бумаги подписаны обеими сторонами и будут благополучно переданы Максом куда положено. Она хлопает в ладоши и разводит руками – вот так вот, мол, и ничего сложного. Конец истории. Эдди не может отвести от нее взгляд. Отчасти – буквально, ведь Беверли сейчас – перекресток всех взглядов на этой кухне: восторженных, гордых, сочувствующих, переживающих, заботливых, участливых, преисполненных облегчения – взглядов, прошитых тонкой нитью одного, того-самого-не-для-посторонних от одного конкретного человека. Бев, кажется, тоже это чувствует, тоже чувствует его; она едва заметно подмигивает Каспбраку, а потом счастливо и устало вздыхает, аккуратно, невыносимо медленно опуская голову на плечо замершего Хэнскома и прикрывая глаза. И Эдди все понимает. – Оки-доки! – преувеличенно бодро говорит он, глядя на наручные часы. – Нашей героине пора спать – и остальным, думаю, тоже. Я собираюсь заварить еще чая, а ты, Бев, лучше сходи и отогрейся как следует в ванне, если не хочешь подхватить гайморит, отит или пневмонию. Я приведу твое прелестное личико в порядок чуть позже. – Сэр, есть, сэр! – она шутливо отдает ему честь и пару мгновений колеблется, прежде чем поднять глаза на Бена. – Проводишь меня до комнаты? Хэнском несколько раз моргает, прежде чем кивнуть – возможно, слишком живо и воодушевленно – и вскоре парочка скрывается на лестнице. Остальные еще сидят какое-то время – непривычно притихшие, напряженные, вслушивающиеся – пока Эдди не шикает на них, заставляя убраться восвояси. Сорок минут спустя он снова находит себя на кухне с вновь набранным стаканом воды. Эта безумная, совершенно ненормальная ночь, наконец, замыкается в кольцо, и Каспбрак едва не валится с ног от навалившейся слабости. Электронные цифры над входом в студию показывают полшестого. Дождь смолкает, и небо за окном все еще темно серое, но он уже может угадать первые штрихи занимающегося зарева над крышами домов. Все вокруг него дышит долгожданной тишиной; он тонет в ней, не отдавая себе отчета, утомленно прислонившись к столу. И вздрагивает – снова – когда слышит тихий скрежет ключа в двери. Его захлестывает паника от осознания того, что во всей этой кутерьме они совершенно забыли про чертову цепочку. Да вы, блять, издеваетесь, думает Эдди, ныряя в коридор, прижимаясь к стене и не отрывая взгляда от увеличивающейся с тихим скрипом щели, сквозь которую пробивается уличный свет и холод. А затем – – Какого хрена, Ричи?! Тозиер дергается, но не поднимает голову, переминаясь с ноги на ногу в попытке стянуть кеды, не расшнуровывая их. Он заторможено снимает куртку и вешает ее на крючок, после чего пытается пройти мимо Каспбрака в сторону подвала – и тогда тот хватает его за руку, разворачивая к себе лицом. На лбу Ричи – темное пятно. Эдди решительно стаскивает с него капюшон худи, чтобы рассмотреть шишку получше, и высоко вскидывает брови. – Откуда это? – Как Бев? – не в тему интересуется Тозиер. Его голос – глухой, далекий и холодный. Эдди становится страшно. – Вымотана, но относительно цела. Я уложил ее спать, – он тащит не особо сопротивляющегося Ричи за запястье в гостиную, сажает на диван и, отмахиваясь от ощущения дежавю, заставляет поднять голову. – Что с твоим лицом, Ричи? Тот упрямо молчит и кусает губы, шумно выдыхая через нос и слегка морщась, словно даже это простое движение причиняет ему боль. – Ничего, – упрямо гнусавит он, отказываясь встречаться с Эдди взглядом. Каспбрак устало прикрывает глаза, прежде чем положить ладони на его скулы и зафиксировать голову в нужном положении. – Ричи, – говорит он и – внезапно – не находит в себе сил продолжить. Потому что кожа Ричи холодная и шершавая от щетины, а еще он дрожит, и его зрачки расширяются, когда они наконец смотрят друг на друга. – Хорошо. Ладно, – он фыркает, и из-за рук Эдди звук получается шлепающим и слишком комичным. Каспбрак невольно улыбается, тут же одергивая себя. – Допустим, я поехал к дому Бев. И, допустим, я забрался в гараж… – Каким образом, умник? – Ой, да брось, будто копы дали Рогану время на то, чтобы нормально все закрыть, – Ричи закатывает глаза и часто моргает. Его ведет из стороны в сторону; Эдди приходится приложить усилие, чтобы удержать их обоих на месте. – Тошнит? – Если только от тебя. – Бип-бип, идиот. Какого черта ты забыл в гараже? Тозиер вдруг жмурится и вздыхает – сконфуженно и разочарованно. – Его тачка. Тупорылый Астон Мартин. Выебистый ублюдок, – он взирает на Эдди из-под полуопущенных век, и тому приходится ослабить хватку, потому что по телу прокатывается странная волна слабости. – Я проколол ему шины. – Ты, блять, что?! – Я бы набил ему морду, но к моему приезду дом был уже пуст, – Ричи разочарованно всплескивает руками и снова вздыхает, – и, возможно, меня бы побили сильнее. – Тогда откуда это? – От твоей мамаши, – Эдди поджимает губы и слегка давит на шишку, отчего Тозиер громко шипит, – ай! Больно же, ты, дебила кусок! – До свадьбы заживет. Если я не убью тебя раньше. Ричи тихо ухмыляется – едва заметно, но Каспбрак все еще держит его лицо в ладонях, так что – ну, он замечает. – Я ударился, – бубнит Ричи после паузы, и брови Эдди невольно ползут вверх. – Ты… что? – он неверяще улыбается, хотя в этом, в общем-то, и нет ничего смешного, но… Черт возьми. Ходячая катастрофа. – Ударился я, что! – огрызается Ричи, надувая губы. – О боковое зеркало. Когда вставал. Но там было темно, а я снял очки, чтобы не разбить, поэтому… Эдди снова давит на шишку – совсем чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы заткнуть Тозиера его собственным стоном. – Ненавижу тебя, – бубнит тот, сбрасывая с себя его ладони. Долго же он терпел, думает Эдди и прячет смешок за кашлем. – Посмотрим, что ты скажешь завтра, – бросает он, уже направляясь в сторону кухни за пачкой замороженного горошка. Кажется, этой ночью сон ему не светит. Но когда Ричи благодарно выдыхает, прикладывая холод к синяку, а затем молча утягивает его к себе на диван, прижимаясь плечом к плечу, Эдди, в общем-то, становится плевать. Он делает долгожданный глоток воды из злополучного стакана и блаженно прикрывает глаза.

***

Бев справляется… лучше, чем кто-либо мог предвидеть. На самом деле, она справляется отлично. Сопротивляется и спорит, когда Билл насильно отправляет ее в двухдневный оплачиваемый отгул, но, кажется, лишь для проформы. Вечером, во время первого совместного эфира без нее, Марш перевозит свои вещи из старого дома – и, наверное, только тогда до сидящих в студии Неудачников окончательно и в полной мере доходит весь смысл происходящего. Бен почти не участвует в их традиционной радио-перепалке, задумчиво глядя на Бев через стекло, кусая губы и постукивая карандашом по черному блокноту, зажатому между локтем и столешницей. Остальные не вмешиваются – каким-то образом все и так всё понимают – и им приходится взять на себя двойной удар; Эдди с открытым ртом пялится на Стэна, который выдает десятиминутный монолог о защите природы, а затем еще час активно дискутирует с Ричи на тему принимаемых мер и путей решения экологических проблем. В принципе, то, что Ричи вообще участвует в этом разговоре, уже должно его настораживать, но это же Ричи – так что Эдди не удивлен. Весь второй день, за исключением своих эфиров, Тозиер проводит с Бев. Они разваливаются на диване в гостиной, корча Хэнскому смешные рожи, пока тот пытается вести полуденный блок в одиночку, а после скрываются на третьем этаже в комнате Марш. Каспбрак понятия не имеет, чем они занимаются, но вечером Ричи традиционно напяливает огромные наушники, портя и без того непослушную шевелюру, и Эдди замечает розовый лак с блестками на его ногтях. Он опускает лицо, резко заинтересовываясь высунувшимся из кармана ингалятором с давно выученными наизусть надписями на четырех языках, и прячет улыбку, кусая губы. Так что – да. Бев справляется. На третье утро после безумной ночи она выглядит отдохнувшей и выспавшейся; ссадина на ее скуле почти затянулась, небольшой шрам на губе, кажется, тоже заживает вполне себе успешно. Эдди составляет Биллу компанию в аппаратной, пока Марш и Хэнском, быстро влившись в привычный режим, обсуждают динамику психического состояния Ван Гога по хронологии его автопортретов. Каспбрак невольно засматривается на Беверли, которая по-настоящему сияет и кажется еще более собой. Эдди вздрагивает, когда дверь студии беззвучно открывается, и Ричи коротко машет Бев, которая едва ли не подпрыгивает на месте, вытягивая вверх руки. Она ловит брошенную ей кассету и лукаво улыбается в ответ на вопросительный взгляд Бена. Тозиер оставляет их наедине, Марш вновь подключается к диалогу – и все возвращается в норму, если не считать того, как она нервно теребит собственные пальцы и беспрестанно заправляет за ухо непослушную вьющуюся прядь. – Следующая песня… – она на мгновение умолкает, словно обдумывая дальнейшие слова, а потом – и Эдди всегда поражается подобной перемене – ее плечи расслабляются, а лицо светлеет. Она взмахивает кистью – да пошло оно все, мол, в сраку – и продолжает веселее, если не задиристее, чем прежде, – следующая песня просто очень мне нравится, а еще в ней нет нецензурщины – и, кажется, это все критерии допуска на наше радио, да? – Так точно, – Бен смеется и понижает голос, – в теории, второй пункт вполне можно обойти в ночное время… даром что оно принадлежит Стэнли, который скорее вылетит в окно, чем позволит хоть одному мату проскочить в прямом эфире. – Неправда, – кричит Стэн из кухни, отрываясь от книги и кукурузных хлопьев, – просто грамотное употребление обсценной лексики – тонкое искусство, подвластное далеко не каждому. – Конечно, Джен, – бубнит сидящий напротив него Ричи, почти давясь чаем, когда Урис пинает его под столом. – Но еще… – палец Бена замирает над кнопкой воспроизведения кассетника, когда Бев мягко кладет руку на его предплечье, – я хотела бы посвятить ее одному своему знакомому. Том, если ты слышишь это, знай: я чертовски счастлива не видеть тебя снова. Она сама запускает проигрыватель, откидываясь на спинку кресла и расслабленно выдыхая с первым аккордом. На лице Хэнскома – чистейшее недоумение, но потом – потом вступает голос. According to you I'm stupid, I'm useless I can't do anything right According to you I'm difficult, hard to please Forever changing my mind… – Да ну нахер, – шепчет Билл, и Эдди – ну, Эдди согласен. Только вот у него нет слов. Он видит, как с каждой строчкой вытягивается лицо Бена. Тот, кажется, даже бледнеет, а затем поворачивается к Бев, но она лишь с едва уловимой улыбкой смотрит в гостиную через стекло, постукивая пальцами по столу – шестьдесят пять-слеш-сто тридцать ударов в минуту. But according to him I'm beautiful, incredible He can't get me out of his head According to him I'm funny, irresistible Everything he ever wanted… Бев поджимает губы и ерзает на месте; она не решается посмотреть на Хэнскома, поэтому не видит, как он краснеет, как неровно вздымается его грудь, и как его взгляд бегает по стеллажам и покрытым звукоизоляцией стенам, пока он не открывает рот, замирая – а затем слабо улыбается. Everything is opposite; I don't feel like stopping it So baby tell me what I got to lose He's into me for everything I'm not According to you… К окну студии медленно подходит Ричи. Он наблюдает за Бев с самым гордым, самым довольным и одобрительным выражением, которое Эдди когда-либо видел на его лице. Она кивает в ответ – с благодарностью и чем-то нечитаемым, чем-то, известным только им двоим – а потом запинается на вдохе и опускает голову, закрываясь спадающими волосами от внешнего мира. Марш выпрямляется, и тогда Эдди тоже видит это – большую ладонь Бена на ее руке, и одинаковые, те самые улыбки, которые они делят друг с другом. – Ну и где мой попкорн, – бормочет он, и Билл смеется, неверяще фыркая и толкая его в плечо. – Скажи спасибо, что это шоу б-бесплатное. – Стал бы я платить за такой переизбыток гетеросексуальности на один квадратный метр, – Эдди цокает, но ухмыляется, когда Денбро согласно хмыкает. Он явно собирается что-то ответить, но почему-то передумывает, закусив губу. Вместо этого, приставив палец к подбородку, спрашивает: – Кстати. Ты п-подумал над моим п-предложением? Эдди моргает, а когда открывает глаза, вновь оказывается в ванной на третьем этаже. Тусклый солнечный свет отражается от светлого кафеля, и он смотрит, смотрит, как завороженный, на бело-зеленую капсулу в своей ладони. Его ежедневный утренний ритуал на протяжении нескольких недель. Глянцевая оболочка сияет, просится на язык; она говорит с ним внутри его головы, и ее голос подозрительно напоминает голос Сони. Ты счастлив, но в этом нет твоей заслуги. Ты же не думаешь, что будешь счастлив, если сделаешь это? И в этом месте по сценарию он проглатывает чертову таблетку – каждое утро перед завтраком, а иногда – вместо него. Но не сегодня. Почему-то он думает о Беверли – промокшей насквозь, избитой и дрожащей от холода, но, несмотря на все это, улыбающейся счастливо и по-настоящему свободно. Свобода. – Плевать, – отвечает он, переворачивая ладонь и роняя капсулу в унитаз. Следом к ней присоединяются остальные – все, что были в оранжевой пластиковой камере смертников. Эдди нажимает на кнопку слива и улыбается, прикрывая глаза. Он снова открывает их в аппаратной. Билл все еще наблюдает за ним с заинтересованностью и надеждой, и – кажется, его мозг уже принял решение. – Что насчет Ричи? Я думал, слушателям нравится наш парный блок. – Так и есть, – Денбро кивает, придвигаясь ближе, – и он ник-куда не денется. Просто ст-станет традицией выходного дня. – Но у нас их нет. – Но у нормальных-т-то людей есть. Они смеются, и Эдди качает головой, шумно вздыхая и потирая лицо ладонями. – И Ричи согласился? – Он предложил. Но, если что, я тебе этого не говорил. Каспбрак хмыкает и выпрямляется, глядя на Денбро с волнением и предвкушением. Тот отвечает ему таким же взглядом, криво улыбаясь и сдувая со лба челку. – Тогда, – Эдди жмурится и кивает самому себе, – думаю, все решено, да? Он чувствует теплую ладонь на своем колене и смиряется с судьбой. Не то чтобы он был против, на самом деле. Но его начинает потряхивать уже в три часа, когда Ричи заваливается в студию, закидывает ноги на стол и начинает нести свою традиционно хаотичную, полную дерьмовых шуток рубрику, которую несмотря ни на что хочется слушать. Эдди следит за ним какое-то время: он считывает его настроение, с восхищением отмечая, как свободно тот себя чувствует, как он расслаблен, словно радио – его настоящая стихия. Почувствует ли он то же самое, оказавшись один в море? От этой мысли Эдди начинает тошнить. Он запирается в своей комнате до самого шестичасового эфира, тупо таращась на фотографии, развешанные над кроватью. Их пока совсем немного: вот вечер после краш-теста – Эдди, похожий на престарелого тинейджера, окружен неимоверно довольными собой и им Неудачниками; снимок с Хэллоуина, где все немного пьяные и жуткие, но широко улыбающиеся и счастливые; фото с его дня рождения, на котором растерянный, растрепанный Каспбрак тонет в переплетении рук обнимающих его друзей, но смотрит при этом в камеру – сквозь камеру – с невыразимой, искренней благодарностью. Ни на одном из этих снимков нет Ричи, потому что он всегда там, по ту сторону фотоаппарата, ловит его взгляд, показывающий слишком много – больше, чем ему бы того хотелось. Он предложил. Но, если что, я тебе этого не говорил. Они все верят в него – Эдди видит это по запечатленным на пленке лицам, чувствует каждый день в мелочах, незаметных глазу. Они все верят в него – как и друг в друга – но Ричи… Радио для меня больше, чем просто работа. Поэтому мне требуется время, чтобы привыкнуть ко всяким нововведениям. Вроде тебя. Ты – хорошее изменение, Эдс. Ричи верит в меня, думает Эдди, и дышать почему-то становится легче. Без трех минут шесть он буквально прирастает к стулу в студии, старательно игнорируя Неудачников, якобы занятых своими делами, но исподтишка наблюдающих за ним через толстое стекло. Он фыркает, качая головой, потому что – серьезно, они никогда не собираются в гостиной одновременно, если не собираются пить, так что – хорошая попытка, но нет. От столь пристального внимания его правая нога начинает подпрыгивать вверх-вниз – двести пять-слеш-четыреста десять ударов в минуту – а воздух застревает где-то в трахее, не добираясь до легких. Он использует ингалятор и смотрит на часы. Минута. Перед его лицом приземляется кружка с зеленым чаем. От нее исходит пар, и он неловко обнимает керамические бока, грея околевшие из-за волнения и холодной испарины ладони. Ричи смотрит на него без улыбки, но с теплотой в глазах, отогревающей похлеще любого напитка. – Удачи, – говорит он, поджимая губы и выходя из студии. Эдди провожает его взглядом, пока Тозиер не растекается по дивану, с максимально увлеченным видом погружаясь в какой-то комикс. Кроме него в гостиной больше никого нет. Эдди понимает это одновременно с раздающимся сигналом, ознаменовывающим начало эфира. Он прислушивается к себе, но не находит ничего, кроме оглушающего спокойствия. Он включает микрофон ровной рукой без признаков дрожи. – Привет всем, кто только что присоединился, и всем, кто, пережив эфир Балабола, остался с нами. Говорит Новичок Эдди, и следующие три часа мы проведем наедине, рассуждая… Он смотрит на семерых злых бывших Рамоны Флауэрс, и те смотрят на него в ответ. Он смотрит на Ричи – и тот отворачивается, погружаясь в комикс и пряча улыбку за обложкой с щерящимся рыжим парнем в синей толстовке. «О чем будет твой сольник?» – «Никаких спойлеров, засранец». – …о фильмах, которые, на мой взгляд, должен посмотреть каждый, кто хоть что-то смыслит в действительно хорошей музыке. И если вы спросите меня, с чего начать, я посоветую вам обратиться к чему-то, что уже можно назвать классикой. Эдди опускает иглу на ярко-красную пластинку с саундтреком и прибавляет громкость, улыбаясь в ответ на звонкое «Мы – Sex Bob-Omb! Раз, два три, четыре!» Ричи не отрывает глаз от пестрых страниц, покачивая стопой в ритме песни – шестьдесят два-слеш-сто двадцать четыре удара в минуту. Они оба знают: все пройдет хорошо.

***

– Интересный факт: пока Пилл, Уэббер и Симмонс брали уроки, чтобы освоить инструменты, на которых им нужно было играть по сценарию фильма, Сера не занимался совсем. Ему, как опытному бас-гитаристу, нужно было подпросрать свой навык, чтобы более или менее сравняться по уровню с остальными. По-моему, забавно, как иногда приходится отказаться от чего-то, приносящего пользу, чтобы вернуться в состояние, с которого все и началось… Эдди вздрагивает и распахивает глаза. Потолок кажется ему незнакомым – слишком низкий, давящий, будто покрытый световой паутиной с застрявшими в ней вибрирующими белыми мошками. Его грудь вздымается высоко и рвано, но он не может дышать; паника крепко хватает за горло, заставляя захрипеть. Ему требуется пара минут, чтобы понять, где он, чтобы осознать, кто он, но на самом деле это не помогает, потому что сейчас Эдди – комок оголенных нервов, через который пропустили ток. Его рука по пути к лицу дрожит так, словно он страдает паркинсонизмом; кожа – влажная и противно липкая, а еще холодная, почти ледяная, хотя одеяло откинуто и скомкано где-то в изножье кровати. Дерьмо, думает Эдди. И это единственная связная мысль в его голове. Он читал про синдром отмены – разумеется. И он не был настолько наивен, чтобы искренне надеяться на то, что эта участь его минует. Он же, в конце концов, Неудачник. И тем не менее, он ожидал его позже – через два, может, три дня – и планировал взять пару отгулов, чтобы отсидеться в комнате; с другой стороны, в многочисленных статьях говорилось, что триггерами могут послужить нервное перенапряжение, стресс, хроническая усталость… короче, полный набор. Отличная работа. Но сейчас Эдди не думает обо всем этом. Его мозг отключается – есть только черное и белое, есть только криво сброшенные куда-то на пол тапки и дверь, меняющая цвет и размеры, пульсирующая, надувающаяся, как мыльный пузырь, скрипящая с внешней стороны. Мир перед его глазами кружится; он пытается сосредоточиться на том, чтобы идти прямо и ровно, но, кажется, получается откровенно паршиво. Каждую мышцу будто парализует необъяснимым страхом, и он буквально съезжает по стене, едва успевая переставлять ноги по ступеням. На спуск уходит целая вечность, и к концу лестницы он оказывается совершенно неспособным дышать. Он тупо хватает ртом воздух, рывками швыряя свое чертово тело к раковине, гремя в посудном шкафу, пытаясь схватиться трясущимися пальцами за ближайший стакан. Перед глазами скручиваются и раскручиваются неоново-черные спирали взбесившихся танцующих фракталов. Они съедают все больше и больше обозримого пространства, и он наощупь находит графин с водой, наклоняя его слишком резко и обливая стопы. Ему кажется, что кто-то зовет его – через вату, через толщу воды, сквозь стену ливня, по ту сторону огромных наушников. В ушах начинает звенеть, и он широко открывает рот, жмурясь и тряся головой. – …Эдс? Он толчком заставляет себя развернуться, и сквозь цветные дыры в грязном калейдоскопе видит замершего у студии Ричи. Его губы шевелятся, но Эдди не может разобрать слов; он не может выдавить из себя ни слова в ответ – только пустой свистящий сип; он отставляет – роняет в мойку – полупустой стакан и шаркает тапками – шаг, другой, третий – пока его плечи не подхватывают сильные теплые ладони. – Ты принял что-то? – говорит Тозиер, и звуки медленно вновь обретают свою четкость, становясь звонче, чище, пока не начинают вонзаться в барабанные перепонки раскаленными иглами. Эдди стонет, и лицо Ричи вдруг проясняется. – Черт. Ты принимал что-то, да? Каспбрак роняет голову на грудь, полагая, что это сойдет за кивок, и начинает задыхаться. – Эдс. Где ингалятор? Он неуверенно машет запястьем – словно кто-то дергает за ниточку, подбрасывая вялую конечность. Потом становится холодно – так холодно, что он почти скулит, слепо шаря ладонями по сторонам, пытаясь найти хоть какую-то опору. Он считает до десяти, но сбивается, не доходя даже до четырех – снова, и снова, и снова. А затем – внезапно – холод пропадает. Его подбородок аккуратно поднимают вверх, губ касается что-то пластмассовое и кислое, он подчиняется тихой просьбе и с усилием делает вдох, чувствуя, как его легкие запускаются, снова начиная качать воздух. Его ведут куда-то, он безропотно переставляет ноги – шаг, другой, третий – и в конце концов падает на синюю пропахшую едой и пылью обивку, сразу оказываясь в кольце чужих рук. – Дыши, Спагетти. Повторяй за мной. Шепот Ричи шелком скользит по его истерзанным, израненным нервным окончаниям. Он беззвучно стонет, выдыхая, а затем втягивает воздух сквозь зубы одновременно с Тозиером – снова, и снова, и снова, пока его не перестает колотить, пока его грудь не начинает вздыматься так же ровно, сталкиваясь с грудью Ричи на вдохе. Он все еще не может говорить, но зато он может кое-что другое: его сведенные судорогой пальцы неловко цепляются за мягкую ткань чужой домашней футболки в неловкой попытке прижать их тела друг к другу еще теснее. Ричи понимает его без слов, сдвигаясь так, что теперь они полусидят, вытянув ноги на диване; рука Эдди – на медленно и ровно вздымающемся солнечном сплетении Тозиера. Он закрывает глаза и концентрируется на больших ладонях, плавно и по кругу поглаживающих его лопатки. Дерьмо, снова думает он – на этот раз более осознанно, игнорируя съежившийся на границе сознания страх. Эта паническая атака – далеко не первая в его жизни; но он впервые переживает ее с кем-то, не убегая и не запираясь подальше от людей и поближе к унитазу. Он никогда бы не подумал, что так может быть легче. И он никогда бы не подумал, что легче будет именно с Ричи. Его дыхание снова учащается, становится прерывистым; Тозиер явно трактует это по-своему, неосознанно усиливая хватку и в противовес этому тихонько усмехаясь. – Рамона Флауэрс, значит. Эдди вопросительно мычит, поднимая взгляд. Его подбородок ложится на плечо Ричи как влитой, и, если честно, Каспбрак слишком разбит, чтобы думать еще и об этом. – Твой краш во вселенной Скотта Пилигрима. Рамона Флауэрс. Ты сам так сказал в сегодняшнем эфире. – Только потому что я чувствую Скотта на всех уровнях, – бубнит Эдди, бессознательно расправляя складки на футболке Ричи. – Не думал, что это будет женский персонаж. – Во-первых, то, что я гей, не запрещает мне испытывать исключительно платонические чувства к прекрасным дамам, – он фыркает, неловко пихая Тозиера под ребра, – а во-вторых, никто не виноват, что эта вселенная бедновата на хороших мужчин. – А как же Гидеон? – Ублюдочный абьюзер. – Стивен? – Мелочный засранец. – Юный Нил? – Слишком юный. – Уоллес? – Слишком гей. Но я бы с ним дружил. Ричи смеется, запрокинув голову. – Окей. Что насчет Скотта? – Он придурок. – Поэтому ты ассоциируешь себя с ним? Эдди честно размышляет над вопросом, слабо пожимая плечами. – Отчасти, – он снова смотрит на Ричи, неожиданно краснея под его изучающим взглядом, – а ты, Балабол? Кого бы предпочел ты? Тот задумчиво гудит, и мелкая вибрация передается Каспбраку через их соприкасающиеся грудные клетки. Эдди закрывает глаза, позволяя себе забыться в мимолетном ощущении. Это так ново. И приятно. – Из женских персонажей – Ким. Чисто платонически. Она крутая. – У них с Бев много общего, так что я не удивлен, – он хмурится, почесывая бровь, – но что значит «из женских»? – Ну, у нее есть сиськи и… ауч, – Ричи шипит, зарабатывая удар в плечо, и проводит ладонью по щетине, – просто, думаю… у меня есть некоторый кинк на придурковатость. Так что мой главный краш – мистер Пилигрим. Он расставляет акценты, пародируя голос Мэтью Пателя – и весьма успешно. Эдди коротко усмехается и тихо вздыхает, опуская голову ниже, пряча лицо на плече Тозиера. Он соврал – тогда, в эфире, назвав имя Рамоны Флауэрс, он нагло и бессовестно соврал. Потому что на самом деле Эдди всегда питал слабость к Джули – несносной всезнайке в дурацких очках, с фирменным презрением во взгляде и полным отсутствием фильтра в вербальной речи. Но он не мог в этом признаться. Не тогда и не при Ричи, с любопытством наблюдавшем за ним из-за комикса в ожидании ответа. Он чувствует, как ускоряется его собственное сердцебиение, как оно вторит бочке в играющей на фоне, где-то за толстым стеклом, песне The Front Bottoms – семьдесят-слеш-сто сорок ударов в минуту, – и прежде, чем Тозиер успевает среагировать, задает вопрос, беспокоящий его сейчас больше всего. – Как ты понял? Что я… что это синдром отмены. Откуда ты знал? Грудь Ричи под его рукой замирает на середине вдоха. Тот пару раз моргает, сводя брови к переносице, словно раздумывая, как именно ответить, но затем расслабляется и слегка похлопывает Эдди по спине. – Стэнли несколько раз лечился. И, ну, так как мы сиамские близнецы, я всегда был рядом. И когда он слезал тоже. В первый раз я чуть не обосрался, но потом… не знаю. Ко всему привыкаешь рано или поздно, – он пожимает плечами, криво и невесело улыбаясь. – Правда, ты здорово меня напугал. Кажется, тебя нихуево так вшторило. На секунду мне даже показалось, что ты сейчас откинешь копыта, как какой-нибудь эпилептик… – Заткнись, – фыркает Эдди, снова пихая его под ребра. Он закусывает щеку изнутри, прикрывая глаза, – и спасибо. – С тебя три сотни, – сонно бубнит Ричи, пока его рука уверенно и собственнически обвивается вокруг его талии, – и не за что. Каспбраку очень хочется сделать что-нибудь глупое. Как и всегда, когда они наедине. Он рассматривает его лицо, раздумывая над тем, что было бы более мерзко: укусить Тозиера за нос или лизнуть его очки. Потому что, ну, использовать руки означало бы разорвать объятия, а это сейчас представляется ему совершенно неприемлемым. – Наслаждаешься видом? – Ричи не поднимает век, но уголок его губ дергается в улыбке. Эдди заворожен и покорен. – Бип-бип, Балабол.

***

Они не говорят об этом. Ни на следующий день, ни в день после. Ричи в кои-то веки не превращает пережитый ими эпизод в новую тему для бесконечных шуток. Эдди не упоминает теплый клетчатый плед, в который он оказался укутан, когда проснулся на диване в гостиной за полтора часа до начала утреннего эфира. И они оба молчат о том, что этот плед так и не вернулся к владельцу. Каспбрак еще не раз подскакивает посреди ночи, не понимая, где он находится, сбивчиво дыша и обливаясь холодным потом; но чертов плед, под которым он теперь спит, плед, который пахнет пиццей, пылью и отчего-то солнцем, помогает ему найти дорогу домой, дорогу в себя, дорогу к чему-то знакомому и приятному. Так что – они не говорят об этом. Как и о той кружке чая, или об их обмене пластинками, или о спрятанной на дне коробки кассете. Ни тет-а-тет, ни – тем более – в компании. Все это кажется слишком интимным для того, чтобы быть облеченным в слова; так что, сидя друг напротив друга за кухонным столом в коротком перерыве между общим вечерним блоком и эфиром Стэнли, они говорят не об этом. – …Чувак, давай не будем спорить, кто из них ужаснее, – Эдди раздраженно закатывает глаза, помешивая чай и, возможно, стуча ложкой по стенкам кружки громче, чем допускают правила приличия. – Серьезно? – Ричи вскидывает бровь, не отрывая взгляд от намазываемого арахисовой пастой тоста. – Твоя мать не отпустила тебя на выпускной, потому что ее пупсика могли споить!.. – Как будто я туда рвался, – огрызается Каспбрак, и – ну, он не врет, – зато моя мать помнила про мой день рождения, пока мы общались. Ричи задумчиво возводит взгляд к потолку, и Эдди на мгновение сжимается, потому что это было жестоко, идиот, кто тебя за язык тянул? – но потом тот лишь пожимает плечами, кивая. – Тушé. Он поворачивает голову, и в этот момент его лицо вытягивается, а глаза расширяются от удивления. Большая бледная ладонь опускается на запястье Эдди, сжимая его в волнительном предвкушении. – Эдс… – У тебя все пальцы в пасте! Мерзость… – Заткнись, Спагетти! Смотри! Эдди смотрит – туда же, куда смотрит Ричи, – и его рот невольно распахивается в неверии. – Ты тоже это видишь? – шипит Тозиер, и Каспбрак молча кивает, боясь моргнуть. Наверное, он галлюцинирует. Должно быть, наверняка, скорее всего они оба галлюцинируют. Потому что Бен, передающий Стэну свой блокнот – тот-самый-блокнот-который-нельзя-открывать-никому-кроме-Бена – не может быть ничем иным, кроме как коллективным бредом. – Дерьмо, – выдыхает Эдди, когда они с Ричи вновь встречаются взглядом. Глаза Ричи – огромные, сияющие, возбужденные. Они снова слишком близко – Эдди опять видит дурацкий светлые крапинки на темной радужке – но эта мысль такая ленивая и утомительная, что он лишь отмахивается от нее, как от назойливой мухи. – Что-то произойдет, – заговорщицки шепчет Ричи. Он выглядит сейчас на несколько лет моложе – вот так, склонившись над столом, вцепившись в его руку, захваченный какой-то мыслью, он кажется совсем юным и таким живым, что у Эдди щемит где-то за ребрами. И он понятия не имеет, о чем тот говорит. И он едва ли понимает смысл его слов. Он заворожен и покорен. И он кивает.

***

Это случается – снова. Сон, подкравшийся бесшумно, оплетший ее своими сетями, пустивший свой сладкий паралитический яд в каждую мышцу, вдруг ускользает, будто его и не было. И все, что остается после – чувство усталости и изможденности, разбитое тело, растекшееся и впитавшееся в простыню, увенчанное трезвым, холодным, бодрым рассудком. Бев со стоном переворачивается на бок и смотрит на прикроватные часы. Начало третьего. – Заебись, – вздыхает она, вновь ложась на спину и накрывая лицо ладонями. Что ж, по-видимому, развод не был ключом к решению всех ее проблем. То есть ей, безусловно, становится лучше – настолько лучше, что это начинает пугать – но в то же время мысли, от которых она бежала прежде, теперь беспрепятственно атакуют ее в любое время дня и ночи. Она думает слишком много, и это мешает – мешает участвовать в разговорах, мешает думать о чем-то другом, мешает дышать и находиться наедине с Беном. А теперь еще и спать. Марш в очередной раз размышляет о том, в каком месте что-то пошло не так. Кажется, та песня в их первом после ее переезда парном эфире изменила нечто; она все еще помнит волну жара, прокатившуюся по ее телу после того, как Хэнском взял ее за руку. Но потом… потом. Он продолжает вести себя как обычно, обсуждая с ней все на свете и соглашаясь на все ее идеи, даже самые дебильные; идеи, которые обычно поддерживает только Ричи, но которыми она не может поделиться с ним в силу их направленности – вроде как связать шнурки на всей обуви Тозиера в прихожей, или заменить зубную пасту Эдди с ксилитом на точно такой же – ладно, очень похожий – тюбик с фторидом натрия. Насчет последнего Бен, правда, сомневается, думая, что Каспбрак не заметит; но – о, он замечает, и об этом по его не самой цензурной брани ранним воскресным утром узнаёт весь дом. И несмотря на все это – что-то не так. Все не так. Бен больше не заходит к ней в комнату перед сном, они почти не проводят время просто так, вдвоем, наедине, ничем как таковым не занимаясь. И это пугает Бев, пугает до усрачки, пугает так сильно, что она даже не может решиться спросить. Она вздыхает, отнимая руки от лица и открывая глаза. Тишина давит на уши, но Бев не находит в себе сил для того, чтобы дойти до проигрывателя. Поэтому она тянется к столу, включая подаренный Ричи год назад приемник – ярко красный, стилизованный под стимпанк – и быстро настраивает его на нужную волну, прибавляя звук и расслабляясь. Ей всегда нравился голос Стэна. Глубокий, пронзительный и теплый, он обволакивает, как карамель; он всегда невозможно хорош вне зависимости от того, о чем вещает. Так что Марш какое-то время просто плывет туда, куда зовет ее этот голос, далеко не сразу понимая, что Урис читает стихи. Бев открывает глаза и удивленно хмурится. Такое случается крайне редко. Обычно, когда Стэну совсем паршиво. Или… – …Но там, где кончается песня, твой смех прерывает молчанье и лечит увечья / души моей, канувшей в бездну осколками воспоминаний; и тонкие плечи / твои – как спасительный выступ, как якорь, как точка опоры и точка отсчета; / томительной нежности приступ: коснуться – желание вора, мечта звездочёта… Марш таращится в темноту комнаты, задерживая дыхание. Что-то во всем этом кажется ей давно забытым, хорошо знакомым, каким-то болезненно родным. Ее сердце сжимается, и ладони, прижатые к животу, мелко подрагивают. – …мгновенья сливаются в вечность без боли, тоски и страданий; у нее – твое имя; / и жизни, что так скоротечны, легли на канву обещанья, сплелись воедино. / И там, где кончается песня, твой голос зовет меня к свету, и я подчиняюсь / тебе – сильной, чистой и честной; припев, что идет за куплетом, бездумно влюбляясь… Бев понимает, что плачет, когда садится, свешивая ноги с постели. Сонливость окончательно покидает ее – бесследно и безвозвратно; кажется, все в ней готовится к прыжку, к старту; она еще не понимает, к какому, и лишь яростно смахивает нечаянные слезы, беззвучно шмыгая носом. – …и если вдруг спросишь ты с грустью, зачем я закрыл эту дверцу, забыв о весне, / скажу: отправляйся на пустошь, туда, где я сжёг свое сердце в январском костре. Открытка – пожелтевшая от времени, заклеенная скотчем в нескольких местах, с выцветшими чернилами – уже лежит у нее на коленях. Бев поднимает ее дрожащей рукой, прикладывая другую к губам, и хрипло выдыхает. Она знает – уже знает. Кажется, знала все это время. Но продолжает слушать Стэна – и Стэн продолжает с мягкой улыбкой, угадывающейся в голосе: – Это было прекрасно. Это то, что хочется услышать шепотом, глубокой ночью, в беспроглядной темноте спальни, и я – и мне не хватает слов, чтобы выразить, как я счастлив прочесть это первым. Для тех, кто забыл или только что присоединился, повторяю, что автор прозвучавших стихов – наш старый добрый Простой парень, попросивший меня провести так называемый тест-драйв перед тем, как он вручит их той, для кого они написаны. Так что мы с вами те еще везунчики. Но больше всех повезло, конечно, его даме сердца, – Стэн приглушенно смеется – с теплотой и нежностью – и у Марш сладко щемит в груди, – следующая песня заказана Беном – по его словам, для закрепления эффекта. И я не могу с ним не согласиться. Вибрирующие аккорды гитары прерываются хлопком, за которым вступает голос, похожий на теплый плед и горячий шоколад. Бев знает эту песню. Боже, она влюблена в нее. И теперь, когда все кусочки мозаики занимают свои места, она позволяет себе помедлить – и раствориться. Woman... Watch her take me by surprise When she lets me call her mine Do you ever really know? Can you ever really know? Она выскальзывает из собственной комнаты, сопровождаемая мелодией бриджа, звучащей из-за ее спины и с первого этажа одновременно, и спешит вниз, не считая ступеней, замирая перед дверью комнаты на втором этаже. Комнаты, которая все это время была под ней. В которой все это время жил он – ее тайный поклонник. Ее Бен. Она набирает в грудь побольше воздуха и уверенно стучит по дереву, пока пространство вокруг нее омывают волны расплавленного золота. As the night descends, it's always slow again, oh I am left in awe of the woman I adore, oh... Открывшаяся дверь являет ей заспанного растрепанного Бена. Он смотрит на нее пару мгновений, прежде чем его глаза расширяются, и в них – удивление, недоумение, беспокойство, и то самое чертово благоговение, от которого у Бев подгибаются колени. – Жар твоих волос, – выдыхает она; ее голос дрожит, и эта дрожь охватывает все ее тело – в ту самую секунду, когда на лице Бена отпечатывается узнавание, когда его губы трогает едва уловимая трепетная улыбка – улыбка, в которую Бев влюбилась без оглядки, кажется, вечность назад. – Угли в январском костре, – продолжает он, чуть хрипя со сна. Но это не имеет никакого значения; Марш резко вскидывает руку к лицу, закрывая рот, когда на ее глаза совершенно бесконтрольно наворачиваются слезы, а улыбка Бена превращается в ту самую улыбку. – Я в нем сгораю. Она убьет его – честное слово, она убьет его. Все это время он молчал, все это гребаное время… Кажется, Бен собирается сделать шаг навстречу, кажется, он собирается что-то сказать, но не успевает предпринять ничего из этого, потому что Бев почти врезается в него, и тонет, тонет, тонет в его объятиях, цепляясь за широкие плечи, которые – выступ, и якорь, и точка опоры, и точка отсчета. – К черту приступы томительной нежности, – бормочет она в его шею, прежде чем поднять голову, чуть откинувшись назад и ощутив сводящий с ума приятный вес больших ладоней на своей пояснице. – Хочу, чтобы ты меня коснулся. Не метафорически. Бен шокировано смеется, перемещая руки на ее лицо, собирая влагу с ресниц большими пальцами. В его глазах – вопрос; в его глазах – неверие; в его глазах – бесконечное тепло и что-то еще не до конца сформировавшееся, но уже очень сильно напоминающее счастье. Беверли обхватывает его запястья, и тогда он наклоняется, целуя ее с тем жаром и той отдачей, о которых она всегда мечтала, которые она всегда представляла, думая о Бене. Но реальность все равно оказывается лучше. В ней его нежные, но уверенные прикосновения разжигают пожар, о котором она даже не подозревала; в ней их поцелуи – как соленая карамель, как грубый бархат, как спасательный круг для утопающего; в ней его руки скользят по ее телу в своей собственной уникальной манере, так идеально, что она наконец перестает думать и просто чувствует. Этой ночью Бев засыпает на слишком узкой для двоих кровати, запутавшись в одеяле, запутавшись в конечностях Бена, пропитавшись его вкусом и запахом; она засыпает, окруженная его теплом, окруженная им, засыпает, чтобы проснуться в новом дне – в первом дне их новой вечности без боли, тоски и страданий. Она спит до самого утра без тревог и сновидений. И она не могла бы быть счастливее.

***

– Так что… – Ричи привстает, проверяя, все ли микрофоны выключены, прежде чем откинуться на спинку кресла, по-хозяйски закинуть ноги на стол и растянуть губы в коварной ухмылке. – Вы, ребята, собираетесь объявлять в эфире об… этом? Он обводит рукой Хэнскома и Марш, обращаясь к ним же; Эдди видит, как их лица удивленно вытягиваются, и подпирает подбородок ладонью, пряча улыбку. Стэн, лукаво щурясь, слегка прибавляет звук, и проникновенный голос Райана Теддера под аккомпанементом виолончели заполняет образовавшуюся паузу. This time, don't need another perfect lie Don't care if critics ever jump in line… Беверли смеряет Уриса убийственным взором, а затем смотрит на Бена – и то, как при этом трансформируется ее лицо, заставляет нечто в груди Эдди тоскливо затрепетать. Хэнском бледнеет и едва уловимо сжимается, как пружина под давлением; на самом деле, он держится неплохо, но для тех, кто знает, выглядит так, словно его сейчас стошнит, когда нервно смеется и качает головой. – Не понимаю, о чем… Его взгляд – взгляд загнанного в клетку зверя – мечется по студии, по лицам Неудачников, и лишь вскользь задевает Бев. Но этой секунды хватает для того, чтобы она увидела в нем страх – и растерянность – и сожаление – и вину. Она думает о том, как долго он скрывал то, что на самом деле чувствовал, и то, о чем на самом деле думал; как он отшучивался и беззлобно отбивался от бесконечных намеков разной степени прозрачности от остальных Неудачников. Она думает о том, как сейчас, когда это касается еще и ее, сейчас, когда это стало их вещью, он теряется, не зная, как себя вести, потому что… Боже. Он ведь ничего, совершенно ничего об этом не знает. Бев вздыхает и накрывает его ладонь своей, переплетая их пальцы и опуская голову на широкое плечо, замирающее под ее весом оттого, что Бен, кажется, перестает дышать вообще. – И как вы поняли? – ровным голосом интересуется она, улыбаясь, когда Хэнском расслабляется, упираясь губами в ее макушку и выпуская тихий пораженный смешок. – Серьезно, Маршмэллоу? – Ричи насупливается и выпрямляется, вытягивая указательный палец и поправляя очки на переносице, продолжая с ужасающим чопорным акцентом. – У вас все на лицах написано, а феромоны в этом помещении можно ложкой черпать… – Мы слушали последний эфир Стэнли, – перебивает его Эдди, закатывая глаза и закусывая дурацкую улыбку, – и это был блеф. Он умалчивает о том, что они делали это вдвоем, в комнате Каспбрака. Ну, потому что без дурацких комментариев Балабола было бы не так весело, к тому же – он сам пришел, так что выбирать не приходилось. Он умалчивает и о том, как они понимающе переглянулись, услышав хлопок двери в комнату Бев и торопливые шаги на лестнице, последовавшие за ним. Он тем более умалчивает о том, как вскоре Ричи удалился, неловко отшутившись о соскучившихся по нему подвальных крысах и так и не забрав свой плед, сложенный в изножье кровати Эдди. Он умалчивает об этом и ловит взгляд Тозиера – недовольный и заговорщицкий одновременно. И впервые осознает, что у них тоже есть тайны, которые они делят на двоих – тайны, о которых больше никто не знает. Они связаны крепче, чем он готов признать, крепче, чем ему бы того хотелось – и он ничего, совершенно ничего не может с этим поделать. Just don't let me disappear I'mma tell you everything… – И все-таки, – Ричи смаргивает и прочищает горло, вновь оборачиваясь к Беверли и Бену, – что вы собираетесь с этим делать? Марш открывает рот, задумчиво сводя брови к переносице, но Бен опережает ее, дергая уголком губ. – Думаю, пока… было бы неплохо просто привыкнуть и насладиться. Я имею в виду – здесь, оффлайн, без лишних свидетелей. Какое-то время. Он опускает голову, глядя на Бев, которая улыбается – благодарно и умиротворенно. Ричи подносит ко рту кулак, выкашливая раскатистое «сопливо» и зарабатывая шлепок по колену от Марш. – Кажется, я что-то пропустил, – неуверенно тянет Майк, наблюдающий за происходящим через окно в аппаратной. Он удивленно косится на Денбро, и тот усмехается, хлопая его по плечу. – Но, в любом случае – не разочарован, не удивлен. – Не переживай. Я п-проведу для тебя краткий лик-кбез. – Ладушки! – провозглашает Ричи, поправляя наушники и включая микрофон, когда песня подходит к концу. – У кого-то сегодня был секс, и, как ни странно, этот кто-то не я. Но – никаких спойлеров! Вы пришли сюда за хорошей музыкой, бессмысленной болтовней и – разумеется – фирменными шутками неповторимого Балабола, так что не будем терять время! Бен со стоном распластывается по столешнице, ударяя ладонью по красной кнопке под звонкий заразительный смех Бев. Тозиер вскидывает в воздух кулаки, отодвигаясь от микрофона и выкрикивая: «никаких сожалений!» Эдди заворожен и покорен. И, кажется, он начинает привыкать к подобному положению вещей.

***

– Хэй. Бев вскидывает голову, улыбаясь привалившемуся к дверному косяку Ричи. Тот лениво покачивает бутылкой красного сухого в одной руке и принесенной из подвала пластинкой в другой, поигрывая бровями, и усмехается. – Давненько мы так не собирались, ха? – Мы буквально пару недель назад отмечали мое новоселье. – Я и сказал – давненько. Ричи пожимает плечами, упираясь бутылкой в бедро. Бев с сомнением глядит на темную плескающуюся внутри жидкость, тяжело вздыхая и кладя руку на живот. – Индейка в моем желудке не скажет мне за это спасибо. Он ухмыляется, проходя в комнату и прикрывая дверь. – Не говори мне, что там не осталось места для дозаправки, Маршмэллоу. Ты должна быть благодарна. К тому же, я так и не поздравил тебя с долгожданным обретением свободы. И ее мгновенным проёбом. Беверли качает головой, сдерживая смех. Конечно, она не может ему отказать – ведь это Ричи, у которого с добрую сотню контраргументов на любую ее отговорку. Это Ричи, у которого над ней особая, уникальная власть – и который прекрасно об этой власти осведомлен. Это Ричи, главный придурок в ее жизни, ее лучший друг и сообщник по преступлениям – кроме преступлений против него самого. Разумеется. Это Ричи, жадно берущий и щедро отдающий во всем, чем бы он ни занимался. И он позволяет ей все – безмолвно и безрассудно, потому что – ну, это Ричи. – …что, так и сказал? – Ага. Макс считает, что, учитывая обстоятельства задержания Тома, у меня есть все шансы отсудить гораздо больше, чем одно название бренда. – И свалить от нас обратно в мир моды и крутых вечеринок? Бев смеется, наклоняясь и звонко чмокая его в макушку. – Самые крутые вечеринки здесь. Так что никуда я не свалю. Тозиер полулежит на полу, опустив голову на ее колени, и пьет прямо из бутылки, пока она плетет ему косички. – Ты оброс, – говорит она, принимая вино из протянутой руки и делая глоток. Затем возвращает наполовину пустую емкость, мягко улыбаясь и заправляя непослушные завитки темных волос за чуть торчащее ухо, – но мне нравится. Он вздыхает, глядя на нее снизу-вверх. Глаза Ричи без очков кажутся какими-то потерянными, и он подслеповато щурится, демонстрируя кривую ухмылку: – Может, у тебя есть знакомый стилист, которого можно позвать сюда?.. – А может, ты все же соблаговолишь вытащить свою задницу из дома? Так, в качестве исключения, – она поджимает губы, отвешивая ему легкий подзатыльник, и принимается за новую косичку, смеясь в ответ на его жалобный взор. – Нет. Даже не думай. Я серьезно. Ричи опускает лицо, дергая плечом – не очень-то, мол, и хотелось. Беверли утешительно похлопывает его по груди в качестве извинения. Какое-то время они сидят вот так – она на кровати, он – у ее ног, – передавая друг другу медленно опустошаемую бутылку и изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, в основном просто наслаждаясь обществом друг друга и сипящим тенором Билли Коргана. And we don't know just where our bones will rest To dust I guess Forgotten and absorbed into the earth below… Им обоим не хочется, чтобы этот момент прекращался. По какой-то причине все кажется идеальным и правильным. По какой-то причине они оба счастливы – не сиюминутно, не на короткое мгновение, но просто от факта того, что они живы и делят свою жизнь с кем-то еще. – Бев, – говорит Ричи, проводя языком по губам, когда она вопросительно мычит откуда-то сверху, – ты же знаешь, что я гей? И не то чтобы он когда-нибудь говорил об этом вслух. Не то чтобы они вообще когда-нибудь обсуждали его личную жизнь – он не заводил эту тему, она не настаивала. Но Бев не слепая. Она замечает все, что он говорит, и понимает тот самый скрытый смысл его слов, который, как он думает, ведом только ему самому. Она замечает, как иногда он исчезает из дома на всю ночь, возвращаясь под утро помятым, разбитым и пропахшим чужим одеколоном. И что после этого, отоспавшись, он ведет себя как ни в чем не бывало, но в его взгляде читается это затравленное выражение, эта ненависть к самому себе, это отчаяние и безнадега. Она замечает и то, что этого не происходит уже около полугода – и что-то в ее голове щелкает, вставая на место, но это что-то – явно не для ушей Тозиера. Она не знает, почему он решает сказать это именно сейчас. Она уверена, что Стэн точно в курсе, но не знает, почему он говорит об этом именно ей, именно в таких обстоятельствах, именно так – будто это что-то само собой разумеющееся. Наверное, так и есть. Она все еще не имеет ни малейшего понятия о том, как устроен его мозг – и это восхищает и приводит в ужас примерно в равной степени; но она любит его – разумеется, она любит его, беззаветно, безусловно и безоглядно. Ее руки не сбиваются, и она тихо смеется, не отрываясь от разделения его непослушных вихров на прядки. – Мы с завидным постоянством засыпаем в обнимку, а у тебя так ни разу и не встал. Естественно, я знаю. – Не льсти себе, Молли, – фыркает он, поворачивая голову и кусая ее за коленку. Бев визжит и пинает его в бедро, когда кто-то в дверях неловко покашливает, привлекая их внимание. – Прошу прощения. Не знал, что у вас тут… посиделки, – Бен неловко переступает с ноги на ногу, переводя растерянный взгляд с Беверли на Ричи и обратно, – я думал, мы… Он неопределенно машет рукой за спину – в сторону своей комнаты – и Марш сводит брови к переносице, виновато пожимая плечами. Ничего, мол, не попишешь. Проявляю, мол, гостеприимство. Но Ричи решает за них двоих, как всегда, понимая все с полуслова. Он возвращает очки на нос и вздыхает с обреченностью, достойной Оскара. – Ну да, ну да, пошел я на хер, – кряхтя, Тозиер поднимается и направляется к выходу, слегка пошатываясь от выпитого. Хэнском смущенно ухмыляется, хлопая его по спине, когда они встречаются в проеме. – Не уходи! Мы могли бы заняться чем-нибудь втроем… – Так… – Ричи цокает языком, оценивающе рассматривая Бена и кивая собственным мыслям, – пожалуйста, не продолжай. Я уже на все согласен. – Этот мужчина мой, – возмущенно выкрикивает Бев, запуская в него подушкой, – найди себе своего! – М-м… а для этого нужно будет выйти из дома? – Ричи задумчиво чешет бровь, поправляя сползшие очки. Марш не отвечает, поджимая губы и пряча улыбку. Хэнском недоуменно хмурится. – Вообще-то, я хотел предложить какой-нибудь фильм или, может быть, скрэббл… – Боже, Бев, я думал, у тебя хороший вкус, – Ричи неверяще качает головой, после чего поворачивается к Бену и прижимает пойманную подушку к его груди. – С последним можешь пойти в дом престарелых. Или к Стэну. Да и от первого я, пожалуй, тоже откажусь, не то захлебнусь в вашей гетеросексуальной энергии. Аривидерчи! Он лениво машет рукой и скрывается в коридоре. Хэнском провожает его взглядом, подходит к Марш и садится рядом, все еще в обнимку с несчастной подушкой. – Что это было? – растерянно произносит он, косясь на Беверли. Беверли думает, что это до безумия мило. Ее отчего-то переполняет невероятное волнение, напоминающее эйфорию. Ей хочется смеяться. И она смеется, освобождая руки Бена и утягивая его за собой на кровать. В том, что рассказал ей Ричи, по большому счету нет ничего необычного. Как и в том, что за месяц до этого ей рассказал Эдди. Необычное – в этой странной последовательности, в этой цикличности, в этом совпадении. Бев не знает наверняка, есть ли между двумя этими исповедями связь, но она ее чувствует – и этого достаточно. – Скажи мне, – бормочет она в загривок Бена, пока тот, пыхтя, пытается устроиться поудобнее, – я похожа на священника? Бен приподнимается на локтях и нависает над ней, фыркая – удивленно и сконфуженно, на грани смеха. – Что ты несешь? Бев щурится и закусывает губу, мотая головой. – Забей. Лучше скажи вот что: какого черта ты дал Стэну прочесть свои стихи перед тем, как показать их мне? А-а, – она предупреждающе выставляет палец, легко угадывая заготовленный ответ, – не отмазывайся тест-драйвом – я все это уже слышала и ни на секунду не повелась. Лицо Хэнскома слегка напрягается, а затем он вздыхает со смирением и обреченностью, укладываясь рядом, так, что голова Беверли теперь покоится на его плече. – Окей. Давай так: почему ты поставила ту песню во время эфира вместо того, чтобы просто отдать кассету мне? – А ты хорош, – она легонько щипает его за бок, задумчиво улыбаясь, – наверное, потому что… это радио. Тысячи человек по ту сторону приемников. Тысячи невольных свидетелей… а при свидетелях не так страшно. – Так точно, – он довольно кивает, щелкая ее по носу, и Бев хмурится, кусая его через ткань футболки. – Но ты сидел рядом со мной. Ты был там, и все это происходило между нами. Ну, и еще тысячей свидетелей – но ты ведь уловил мою мысль. Так какого черта? Бен хмыкает, проводя языком по губам, и Марш слышит, как на мгновение сбивается его дыхание. – На самом деле часть меня надеялась, что по какой-то причине ты не будешь спать. Что ты услышишь, – его рука напрягается на ее талии, притягивая ближе, и она с готовностью прижимается к его теплому, внушающему чувство защищенности телу. – Но, если честно, это не единственная причина. И я думаю, ты сама знаешь ответ. Беверли прослеживает за направлением его взгляда и замечает снимок, сделанный в день краш-теста Бена. На нем тот стоит в дверях студии, пытаясь выглядеть раздраженным, но неуловимо улыбаясь – она думает о том, что Ричи со своим фотоаппаратом обладает невероятным талантом ловить такие редкие моменты искренности; на Бене – изрезанные на длинные тонкие полосы джинсы, больше напоминающие индейскую юбку с бахромой; перед ним – присевшие на одно колено с обеих сторон Билл и Майк, каждый с тамбурином в руках; а за его спиной – на его спине – хохочущая Бев, водружающая на голову новоиспеченного Неудачника скромный и слегка облысевший венец из перьев. Здесь – вся его жизнь. Вся ее жизнь. Жизни всех остальных. Он прав. Она знает ответ. – Потому что радио – больше, чем просто работа. Беверли упирается подбородком в его плечо, заглядывая в лицо – и Бен видит, узнает это лихорадочное возбуждение в ее глазах. Этот дьявольский блеск, означающий, что ее посетила очередная сумасбродная, идиотская, гениальная идея. И он, как всегда, оказывается прав. – У меня есть план, – заговорщицки тянет она, и Бен лишь смиренно вздыхает, заранее проигрывая и соглашаясь на все, что она предложит сделать. Потому что он любит ее – беззаветно, безусловно и безоглядно.