Radio Losers

Ричи выглядит… недовольным. Хотя, возможно, это немного не то слово. Потому что Ричи выглядит недовольным почти всегда – это, вроде как, его отличительная черта, или типа того. Сегодня на нем очередная дебильная футболка – «if you wanna be my lover, you gotta be your own mom» – благо надпись почти полностью прикрыта полами гавайской рубашки особенно вырвиглазной расцветки, ведь «это рождественский сезон, Спагетти, время доставать из шкафов все, что стыдно надевать в другое время года!». Под глазами – классические темные круги, кажется, уже врезавшиеся в кожу. Верхняя часть волос собрана в неряшливый пучок, и Эдди мысленно бойкотирует слово на букву «м», мгновенно приходящее на ум, когда он впервые видит Тозиера утром. Короче говоря, обычный Ричи, который сидит рядом с ним и смотрит на очевидно довольную собой Бев со странной смесью шока, разочарования и неверия. – Может, просто снова попросишь вымыть окна на кухне? Я даже выйду на улицу, чтобы сделать это с обеих сторон, честно. – Я глубоко ранен, – Эдди прикладывает руку к груди, драматично прикрывая глаза – и, ну, он не врет. – Ой, да ладно тебе, Эдс. Ничего личного. Просто там такой дубак... – И поэтому ты скорее согласишься морозить свою драгоценную задницу, моя чертовы окна, чем провести со мной пару часов своего, видимо, еще более драгоценного времени? Тозиер открывает рот, чтобы ответить, но Эдди буквально видит проносящееся внутри его черепной коробки перекати-поле. Пару раз тот моргает, выглядя пристыженным и виноватым, а затем вновь оборачивается к Бев, гневно раздувая ноздри и поджимая губы. Марш – надо отдать ей должное – в противовес ему кажется абсолютно невозмутимой. Она обменивается многозначительными взглядами с Беном и прочищает горло, прежде чем сложить руки на столе в предельно деловом жесте. – Позволь напомнить тебе правила, Ричи. Ты практически бесконтрольно несешь всякий бред в эфире, пока счетчик не обнуляется, достигнув сотни. Мы, в свою очередь, выбираем наказание, выполнение которого должно натолкнуть тебя на мысль о том, чтобы тщательнее фильтровать то, что ты говоришь. Все условия соблюдены. Капиш? – Хорошо, но при чем здесь я? – встревает Каспбрак, потому что да, он задет реакцией Ричи, но нет, он, вообще-то, далеко не в восторге от этой идеи. Она смотрит на него с лукавым сочувствием. Эдди не уверен, что это вообще возможно и имеет хоть какой-то смысл, но факт остается фактом – Бев смотрит на него именно так, когда Бен качает головой, отвечая за нее: – Ты просто попался под руку. Ничего личного. И это «ничего личного» звучит так же лживо, как «ничего личного» Тозиера, но – ладно, если им так хочется, он сделает это. Невелика беда. Ничего из ряда вон. Фигня вопрос. Он смотрит на Ричи, который тоже смотрит на него – с надеждой и поощрением, словно уже предчувствуя грядущий спор. Но Эдди лишь вздыхает и сладко улыбается ему, откидываясь на спинку кресла: – Завтра в полдень. И не опаздывай, иначе побежишь за моей машиной на своих двоих. – Для таких случаев изобрели такси, умник, – Тозиер цокает языком – разочарованно и побежденно – откидывая голову и глядя на Бев и Бена из-под полуприкрытых век, – ненавижу вас. – Не знаю, о чем речь, но уверен, что это взаимно. А теперь освободите помещение, если не хотите погрузиться в путешествие по Солярису вместе со мной. Они встают с мест и покидают студию, минуя вернувшегося с горячим чаем Стэна. Тот провожает их незаинтересованным взглядом, но опускает руку на плечо Ричи, который плетется последним, и тот тихо вздыхает. Эдди не придает большого значения увиденному, потому что в данный момент его заботит лишь мысль о том, что прозак ему завтра явно бы не помешал. Даром что он вроде как слез. Зря, думает Каспбрак на следующий день, кутаясь в шарф и широко шагая от парковки до торгового центра, старательно игнорируя чуть ли не подпрыгивающего вокруг него Ричи. – Да ладно тебе, Эдс! Я всего лишь сказал, что ты паркуешься, как моя бабуля, не дуйся! – Тозиер фыркает, мотая головой, и пар вырывается из его рта небольшим облачком. Эдди сердито шмыгает носом, зарываясь глубже в крупную вязь и изо всех сил концентрируясь на том, чтобы не пнуть чью-нибудь машину. Пятнадцатиминутная поездка едва не обернулась катастрофой, успев вместить в себя драку за возможность выбирать музыку («Спагетти, у меня целый плейлист для путешествий, я знаю, что делаю» – «нахрена он тебе, если ты сычуешь в четырех стенах, кретин?»), критику его стиля вождения (от «господи Иисусе, надеюсь, мы доедем хотя бы к новому году, но если что – разбуди в сочельник, позвоню поздравить Стэнли» до «мать твою, Эдс, когда я говорил, что хочу сдохнуть, я не имел в виду буквально, тем более в одной машине с тобой, тем более врезавшись в кого-то еще!») и – разумеется – с десяток шуток про мамок (от мамы Эдди до мамы не уступившего им таксиста). Складывается ощущение, что Ричи наверстывает упущенное, вовсю пользуясь отсутствием в непосредственной близости большой красной кнопки; он буквально не затыкается, а еще выглядит чересчур воодушевленным для человека, едва способного выйти из дома, чтобы купить молока. Эдди думает, что Ричи напоминает большого гиперактивного лабрадора, впервые увидевшего снег – или как там называется эта бурая жижа у поребриков, характерная для начала декабря в Нью-Йорке. Эдди думает о слове на букву «м» и мысленно бьет себя по голове. – Если тебя не устраивает, как я управляюсь со своим автомобилем, ты всегда можешь воспользоваться такси. Кажется, его изобрели как раз для таких случаев, – бубнит он, не заботясь о том, расслышит ли Тозиер хоть что-то в съедаемой тканью шарфа каше из звуков. Они заходят внутрь через большие раздвижные двери, и Ричи принимается топать ногами, отряхивая снег с обуви («серьезно? У тебя есть хоть что-то кроме кедов?» – «ну мам, они утепленные, честно!»). Эдди снова думает о лабрадорах и снова отвешивает себе ментальную затрещину. – Послушай, я ведь тоже не горю желанием делать это, – вздыхает Тозиер, расстегивая куртку и сдувая прядь волос со лба, – но в чем-то Бев права. До Рождества пара недель, а о подарках не озаботился ни ты, ни я. Так почему бы не совместить неприятное с бесполезным и не провести ближайшие пару часов в переполненном такими же несобранными прокрастинаторами и их орущими детьми торговом комплексе? Он с саркастичным энтузиазмом вскидывает руки вверх, и Эдди невольно ухмыляется, останавливаясь неподалеку от эскалатора – единственного островка безопасности, омываемого бесконечными волнами приходящих и уходящих посетителей. – Ты хотел сказать – в аду? – Так точно, – Ричи оборачивается к карте, задумчиво почесывая бровь, и смотрит на Каспбрака, – куда теперь? – Предлагаю начать с верхнего этажа, – Эдди прослеживает пальцем наименования находящихся в нужной секции отделов. Не касаясь заляпанного стенда. Разумеется, – там есть неплохой виниловый магазин. Плюс, спускаться с пакетами всегда проще, чем подниматься. – Весьма предусмотрительно с твоей стороны, – Ричи усмехается, закидывая руку ему на плечо и направляя их к движущейся лестнице, умело лавируя в потоке людей, – я знал, что беру с собой правильного человека. – Это я взял тебя с собой, олух, – Эдди пихает его локтем в бок, но не выворачивается из захвата – исключительно из эргономических соображений, – даже не так: ты – это крест, который я взвалил на свою хрупкую спину по приказу верховной богини Олимпа Неудачников. Тозиер смеется и смотрит на него с удивлением и интересом. Эдди закусывает щеку изнутри. Отсутствие прозака определенно стимулировало его развязавшийся язык и хаотично вспыхивающие в сознании мысли. Он пока не решил, хорошо это или плохо; он все еще привыкает – как и те, кто находится с ним в непосредственной близости. – Смотри не надорвись, – поддевает его Ричи, и Каспбрак закатывает глаза, отворачиваясь. Он замечает пожилого мужчину, спускающегося по параллельному эскалатору; в его взгляде, перемещающемся между ним и Ричи, отчетливо читается брезгливая неприязнь, и Эдди делает то, что кажется ему правильным в этот самый момент: он улыбается и кладет голову на плечо Тозиера, заставляя того удивленно фыркнуть в его волосы. – Вкусный шампунь, – отзывается он, и Эдди отчего-то краснеет, выпутываясь из этого странного полу-объятия и делая небольшой шаг в сторону на ступеньке. – Подскажешь марку? – А ты станешь ездить за ним в органик-шоп на противоположном конце Бруклина? – Ричи корчит лицо, и Каспбрак тихо смеется, не в силах совладать с собственной реакцией. Он старается не думать, зачем поступил так, как поступил. Возможно, виной всему перманентная усталость, притупляющая чувство стыда. Возможно, дело в усталости от стыда, так долго съедающей его изнутри, что, кажется, самого центра, отвечающего за стыд, в его мозгу больше нет. А может быть, дело в том, что он наконец открылся миру – его новому маленькому мирку, состоящему из шестерых таких же неудачников, как и он сам – и все, что вне его, тот самый большой пресловутый мир, больше не кажется ему таким пугающим и стоящим его переживаний. В любом случае, он старается не думать об этом, потому что это бесполезная трата времени и усилий. – Думаю, до тех пор, пока мы не деремся с каким-нибудь всратым клоуном, разумнее будет разделиться, – говорит Ричи, когда они останавливаются напротив магазина с детской одеждой и игрушками. Эдди вскидывает брови. – Это было довольно… специфически. – Да пофигу, – Тозиер пожимает плечами и кивает на вход, – можешь постоять здесь, пока я выберу тебе подарок. – Это так не смешно… – Эдди качает головой, разворачиваясь в сторону намеченного отдела с пластинками, – встретимся здесь же через полчаса. И не задерживайся… – Иначе придется брать такси до второго этажа?.. Эй, Эдс! Я пошутил! Каспбрак ускоряет шаг, кусая губы, потому что Ричи за его спиной кричит «если что – я позвоню, только на этот раз возьми трубку, милый!», и проходящие мимо люди смотрят на них с любопытством, и черт бы побрал эту гребаную улыбку и его хреновый контроль над собственным телом. Он находит то, что искал, и даже больше: “Golden Hour” Кейси Масгрейвс для Майка и слипмат с изображением совы для Стэна. Эдди почти берет еще один с броским «fuck off! I’m mixing» для Ричи, но в последний момент передумывает, решая не повторяться. В соседнем книжном магазине он докупает для Уриса литературный дневник и, крайне довольный собой, уже направляется обратно к эскалатору, когда видит это. – Океюшки, – говорит он сам себе, делая решительный шаг в сторону яркой вывески с надписью «Christmas Fools!». Эдди кажется, что в какой-нибудь параллельной вселенной этим магазином определенно управлял бы Ричи. У него разбегаются глаза от обилия дурацких украшений вроде объеденных леденцов или полуголых рождественских эльфов, от воткнутых то тут, то там пестрых открыток, но главное – от невероятного ассортимента самых уродливых и идиотских свитеров с тематическими принтами, которые он только видел. Ему даже не приходится долго искать: нужный едва ли не сам прыгает ему в руки, когда он неловко задевает одну из вешалок. Все его существо кричит о том, что это идеальный подарок для Тозиера, и – ну, Эдди поддается, улыбаясь девушке за кассовым аппаратом даже шире, чем та улыбается ему, тем самым немало ее пугая. – Что заставило вас припоздниться, милорд? – томным голосом с отвратительным старо-английским акцентом интересуется Ричи, когда он прибывает к месту встречи. В темных глазах – неприкрытое любопытство; он делает резкий выпад, пытаясь дотянуться до пакетов в его руках, но Эдди отступает назад, блокируя его прием и внутренне ужасаясь тому, насколько его бессознательное пропиталось этим вихрастым нескладным недоразумением, и насколько его тело подготовлено буквально к любому его маневру. – Узнаешь, когда придет время. Готов продолжить? Тозиер воодушевленно кивает. В его руках – два небольших свертка в самой обычной крафтовой бумаге. Эдди со своими элегантно упакованными подарками чувствует себя неуместно нарядным. – Я уже купил кое-что… для тебя, – он неловко переступает с ноги на ногу, глядя куда-то за плечо Ричи. – Если ты тоже… я имею в виду, если ты не против, мы могли бы продолжить вместе. – Ох, Эдс. Неужели ты думал, что я о тебе забуду? – Ричи умиленно вытягивает губы и тянется к щекам Эдди, зарабатывая шлепок по ладони. – Это будет лучший рождественский подарок в твоей жизни. И да, он уже здесь, так что давай объединим усилия. К тому же, в одиночку в очередях безумно скучно. Каспбрак уверен, что пожалеет о своем решении, но все проходит на удивление… нормально. На самом деле, он здорово проводит время, слушая рассуждения Балабола на тему выбора максимально неувлекательной книги для Стэна («как ты можешь называть Сакса скучным? Ты вообще читал хоть один его сборник?» – «он пишет сборники, Спагетти. Этого вполне достаточно»), и в какой-то момент смеется так сильно, что Ричи с плохо скрытым беспокойством передает ему ингалятор, все еще держа в другой руке перьевую ручку в виде члена, приобретенную в качестве подарка для Билла. Эдди тактично не спрашивает, откуда у него лекарство, прекрасно помня, что его личный флакончик остался в бардачке авто. – Не знаю, как ты, а я здорово проголодался, – Тозиер похлопывает по животу только что купленной для Марш толстенной раскраской, и Эдди – Эдди уже ничему не удивляется, – может, спустимся поесть? – Только если продолжим после. Я все еще не выбрал ничего для Бена и Бев. – Можешь подарить им пачку презервативов, – Ричи пожимает плечами и фыркает, получая удар в плечо, – эй, ты должен поощрять то, что я думаю о безопасности! – Я поощрю тебя кофе за мой счет, если ты заткнешься прямо сейчас. Он изображает закрывающийся на замок рот и выбрасывает невидимый ключ за спину, поворачиваясь к эскалатору. Эдди закатывает глаза, сжимая предательские губы и думая вместо этого о том, что ручка в виде пениса, возможно, понравится Денбро намного больше, чем купленный им удобный настольный светильник. Ему становится тоскливо от собственной предсказуемости и тошнотворной прагматичности, но это чувство быстро проходит, когда он, запутавшись в мыслях, просит у бариста «два больших члена», заставляя Тозиера расхохотаться так громко, что очередь за ними редеет вдвое. Отсмеявшись, Ричи дарит ему взгляд, который Эдди не может интерпретировать, но от которого по его спине пробегают мурашки, слегка отдающие в отчего-то ослабших коленях. – Хорошего вам свидания, – подмигивает парень, передавая им напитки, и Эдди бросает невнятное «мы не на свидании» в ответ, но оно тонет в рукаве куртки Ричи, вновь приобнявшего его за шею. – Значит, любишь побольше, ага? – он сдавленно хихикает, когда Каспбрак, пыхтя, отпихивает его от себя, и с высоким вздохом утирает несуществующие слезы. – Главное, не попроси того же самого у продавца кебаба. Там тебя могут понять… буквально. – Во имя господа нашего Иисуса Христа, завали ебало, – ровным голосом отвечает Эдди, направляясь к ларьку с едой. И если он уделяет особое внимания тому, что говорит во время заказа, то Ричи знать об этом совсем необязательно. – Я сейчас очень сильно сдерживаюсь. Просто чтобы ты знал. Ричи пялится на него – точнее, на длинную шпажку в его руке – и его челюсти напрягаются до проступающих желваков. Эдди впечатлен. – И что, ты ждешь от меня аплодисментов? – он кивает на кебаб в его руке, приподнимая бровь. – Каждая твоя шутка сработает против тебя же. – Это что, какая-то дебильная версия «уно»? – бубнит Ричи с набитым ртом. – Не думал, что ты вообще ешь такое. – А я и не ем, – Каспбрак дергает плечом, снова вгрызаясь в сочный кусок мяса под удивленный взгляд Тозиера и запрещая себе думать о стафилококке, – тебе все равно никто не поверит. Ричи фыркает, доставая из кармана телефон и направляя на него камеру. Эдди закатывает глаза и показывает средний палец. – Идеально. Думаю распечатать это и повесить на холодильник. Может, хоть так еда будет расходоваться медленнее. – Удивительно, как тебя уговорили уйти из стендапа. Какая потеря для сцены! Эдди вкладывает в свои слова весь сарказм, на который оказывается способен, о чем жалеет почти сразу. Потому что что-то в лице Ричи неуловимо меняется, и, хотя он равнодушно отмахивается, продолжая трапезу, Каспбрак видит, как напрягаются его челюсти. – Допустим, меня не уговаривали, – говорит Тозиер спустя пару минут, и Эдди старается скрыть удивление от того, что он добровольно вернулся к этой явно не самой приятной для него теме. Он замолкает, постукивая шпажкой по тарелке, и та подпрыгивает после каждого соприкосновения с поверхностью – восемьдесят четыре двойных удара в минуту – в такт играющей на фоне рождественской музыке, традиционно безликой и незапоминающейся. Эдди сглатывает. – Тогда почему ты оказался на радио? Ричи открывает рот и закрывает его снова. Вздыхает, поправляет очки, проводит пятерней по отросшим волосам, касается переносицы. Вздыхает опять. У Эдди знакомо зудит на кончиках пальцев, и он убирает руку под стол, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. Например, заправить неудачно упавшую прядь за ухо. Или остановить подпрыгивающую вместе с деревянным шампуром ладонь. Или… – Я занимался этим уже лет пять, наверное, – Эдди вздрагивает, невольно наклоняясь ближе, потому что голос Ричи тонет в окружающем их шуме, – в основном выступал в местных пабах или клубах, поначалу вообще бесплатно, потом за чисто символическое вознаграждение. Пока у меня не появился агент. – Звучит серьезно, – замечает Эдди, но Тозиер лишь фыркает в ответ, тряся головой. – Я тоже так думал. Первые пару месяцев, пока он организовывал мне нормальные вечера с фиксированной платой и все такое. Брал, правда, половину, зараза, ну да я не жадный. А потом он начал намекать на то, что из меня бы вышла настоящая сенсация – «с такой-то харизмой, голосом и типажом сексуально раскрепощенного алкаша», – Ричи морщится, изображая южно-калифорнийский акцент, а затем вдруг сцепляет зубы до скрипа и резко втыкает шпажку в тарелку, ломая ее пополам, – но вот беда – я не умею шутить. Лицо Эдди вытягивается от изумления, и он прикусывает язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь, что могло бы выдать его с потрохами. В смысле, он искренне ненавидит большую часть того, что покидает рот Тозиера в виде слов, и слишком часто испытывает неудержимый порыв заткнуть его ко всем чертям, но назвать его самого не смешным? Эдди с ужасом понимает, что не помнит, смеялся ли он так часто и так долго, как он делает это в компании Ричи, до встречи с ним. Ему нравится чувство юмора Майка – комфортное, приятное, почти вежливое, не задевающее никаких триггеров – но с Хэнлоном он по-настоящему хохотал лишь будучи накуренным в хлам. И как бы он не пытался переубедить самого себя, шутки Тозиера занимают отдельное место в его жизни – место, болезненно напоминающее то детство, которого у него никогда не было, но о котором он всегда мечтал. Эдди не говорит ничего подобного. Разумеется. Только поджимает губы и задумчиво возводит глаза к теряющемуся в бездне где-то над ними потолку. – А он шарит, – отвечает Каспбрак вместо этого. Ричи пинает его под столом, и они оба усмехаются – потому что оба знают, что это наглая неумелая ложь. – И что, так ты и закончил свою карьеру? – Я бы хотел сказать «да», – Ричи качает головой, и уголок его губ дергается вниз, а глаза словно тускнеют. Эдди снова прячет руки под стол, для надежности зажимая их между коленями. – Он предложил мне компромисс. Сказал, что нашел «отличную команду», которая готова писать для меня шутки – действительно смешные для кого-то кроме меня шутки. И что у меня будет возможность выбирать лучшие. И что с ними появится шанс пробиться на реально большие сцены. Короче, с какой стороны не взгляни – одни плюсы. – И ты… согласился? – едва слышно выдыхает Эдди, потому что в его картине мира образ Ричи не вписывается ни в какие рамки и форматы. Он чувствует легкую тошноту – через призму, отражающую чужую боль и чужое отвращение – когда Тозиер кивает. Он делает это с показным безразличием, но его пальцы бесконтрольно разламывают несчастный деревянный шампур на щепки, и Эдди не выдерживает. Он резко, но мягко накрывает его ладони своей, и Ричи – Ричи вздыхает: сломлено, побежденно и так тоскливо, что у Каспбрака щемит в груди. – Я… он предоставил мне материал. И это был полный пиздец. Ни одной, твою мать, ни одной достойной шутки. Какая-то хрень про мою несуществующую девушку и дрочку, что-то про блевотину и похмелье; словно набор мерзких слов, основная цель которых – смешить людей одним фактом своего произнесения. Наверное, они думали, что уловили мой стиль. Боже, я даже не знаю, может, они правы? Он грустно смеется, опуская лицо; его плечи подрагивают, и Эдди хочется закричать, потому что он впервые видит Ричи таким уязвимым, потому что Ричи крайне близок к тому, чтобы буквально развалиться у него на глазах, потому что они сидят в гребаном переполненном торговом центре, потому что он не прав, они не правы, и каждая его шутка, даже самая мерзкая, значит намного больше, чем это. Каспбрак ошеломлен собственным откликом. Его начинает слегка колотить, и он усиливает хватку на ладони Ричи, чтобы заземлиться. Теплые бледные пальцы неуверенно дергаются в ответ, и этого оказывается достаточно для них обоих. Когда Ричи снова поднимает голову, он выглядит почти спокойным. – В общем, я выступил пару раз с этой парашей – чисто чтобы обкатать ее перед подписанием контракта, убедиться, что игра стоит свеч. И люди реально смеялись. Я… наверное, тогда разочаровался во всем этом. Понял, что не хочу больше заниматься стендапом – по крайней мере не так. Стал изредка исподтишка ходить на открытые микрофоны – со своим материалом, естественно. На одном из них встретился с Билли и Майком. Ну а дальше ты знаешь. – И что, ты просто… пропал? Или послал своего менеджера куда подальше? – Обижаешь, – Тозиер улыбается, вздыхая гораздо ровнее, чем до этого. Эдди с неохотой убирает руку, кладя ее на свою подрагивающую коленку. – Я дал пробный эфир и… черт, это было оно. Кажется, это всегда было оно. Никаких сценариев, никаких ограничений – ну, почти никаких – и да, условно бесплатная еда. Так что я позвонил этому мудиле Джейсону и сказал ему, что он может подавиться своими ущербными текстами, а лучше свернуть их в трубочку и отыметь гребаных писак в задницу. – Грубо, – морщится Эдди, хотя его губы растягиваются в ухмылке, – но справедливо, я полагаю. – Да пофиг, – Ричи отмахивается и поправляет очки, мгновенно становясь самим собой – совершеннейшим в своей хаотичности потоком сознания в теле нескладного мужчины в дебильной футболке – на этот раз с крупным «я раздражаю людей» и не таким крупным «чуть меньше, чем они меня» ниже. Из вездесущих динамиков внезапно начинает доноситься главный рождественский хит Wham!, и это то, что заставляет их обоих застонать – и перестать пялиться друг на друга. – Как насчет покончить с праздничным дерьмом и попытаться успеть к началу самого лучшего блока на Радио Неудачников? – До эфира Стэна еще десять часов, – усмехается Каспбрак, поднимаясь с места и направляясь к выходу из фуд-корта. Они проводят в молле еще около часа, шатаясь от отдела к отделу и больше придуриваясь, чем действительно выбирая подарки. Эдди переживает кризис средней степени тяжести. Он не может отделаться от мысли о том, насколько схожи мотивы, приведшие их обоих туда, где они сейчас; насколько схожи причины, по которым они оба решили остаться и бесповоротно влюбились в это место. Он смеется, глядя на Ричи, примеряющего маски и имитирующего голоса Санты, Гринча, Рудольфа и бог весть кого еще (для справки: он не считает Ричи таким уж уморительным, но, когда тот напяливает на голову терновый венец, а затем подносит к уху трубку и голосом Лиама Нисона обещает «найти и убить» Иуду – ну, Эдди не выдерживает. Еще сильнее он смеется, помогая Тозиеру распутать вихры, зацепившиеся за короткие отростки венка). Он смотрит на него… иначе, потому что сам Ричи меняется – не только в его глазах, но и в своем поведении с ним. Улыбается ярче, касается чаще, говорит громче – словно постепенно отпускает себя, и Эдди – Эдди смотрит на Ричи, замершего у выхода из торгового центра. Пушистые редкие хлопья снега теряются в его кудрях, приземляются на линзы очков, тая от дыхания, потому что Тозиер таращится в небо, открыв рот, с улыбкой, делающей его моложе – с улыбкой, делающей его младше; с улыбкой, от которой кризис средней степени тяжести превращается в девятибалльный шторм. Эдди заворожен и покорен. – Эй, Спагетти! Призрака увидел? Он вздрагивает, с трудом прерывая нечаянный зрительный контакт, потому что во взгляде Ричи так много всего, и господи боже, кто бы знал, что он так любит зиму. – Я слишком сыт, чтобы ругаться, так что предоставляю аппарат хозяину, – Ричи лениво машет в сторону магнитолы, разваливаясь в кресле и глядя в окно с задумчивой усмешкой на губах. – Пристегнись, – бросает Эдди, включая радио и мгновенно попадая на волну 104.3. – А я напоминаю, что Новичок и Балабол отсутствуют уже больше двух часов, и мы делаем ставки на то, кто из них вернется живым. Пока три-два в пользу Эдди, – Бен на мгновение замолкает, прежде чем коротко рассмеяться, – и, судя по голосованию в твиттере, наши слушатели примерно того же мнения. – Предатели, – сердито бормочет Ричи, скрещивая руки на перетянутой ремнем безопасности груди. – А пока мы гадаем, чем же обернется это небольшое вынужденное путешествие, давайте насладимся бессменной классикой… – Не рановато-ли? – Бен, милый, для Рождества никогда не рано. – А когда я говорю так про Хэллоуин, она называет меня двинутым, – Тозиер драматично сжимает переносицу, прикрывая глаза, – лицемеры, кругом одни лицемеры… – Они такие очевидные, – замечает Эдди, когда парочка по ту сторону микрофона начинает препираться в попытке перехватить власть над проигрывателем. – И такие гетеросексуальные. Ричи изображает рвотный позыв, и Эдди смеется; но спустя мгновение они оба синхронно стонут – снова, – услышав повторяющиеся аккорды синтезатора, разбавленные примитивным поп-битом. Last Christmas, I gave you my heart But the very next day you gave it away… – Клянусь, я выкраду эту пластинку, кому бы из них она не принадлежала, – Каспбрак качает головой и, повинуясь порыву, поворачивает лицо к Ричи, подпевая звенящему тенору Джорджа Майкла, – и отдам ее кому-то особенному. Тозиер пялится на него пару секунд, прежде чем прыснуть и отвернуться к окну, пряча улыбку. Эдди доволен собой, но в этом он, разумеется, ни за что не признается. Он заводит мотор и выруливает с парковки, неосознанно мыча надоедливый мотив песни и слушая менее фальшивое, чем у него самого, мычание с соседнего сидения.

***

Черт возьми, мне же, вроде как, должно быть комфортно, думает Эдди, ерзая в, казалось бы, мягком кресле, пытаясь пристроиться так, чтобы занимать как можно меньше места и при этом не чувствовать впивающиеся в задницу пружины. И все же это лучше, чем кушетка, думает он, сдаваясь и растекаясь по слишком большим для него подлокотникам. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. Каждый раз он переживает одно и то же, и назидательный голос в его голове твердит ему, что в ней же скрыты все его проблемы, и что кресло на самом деле нормальное, а в кушетке действительно было бы удобнее, не будь он так зациклен на защите своих бесполезных барьеров и прочей херни, сводящей на нет всю пользу от этих визитов. Владелец голоса – седеющий и лысеющий, но умудряющийся делать это с благородством и достоинством, мистер Данн – еще раз сверяется с пометками в своем блокноте и поднимает на него задумчивый взгляд светлых глаз. – Так значит, этот Ричи – ваш новый любовный интерес? Эдди давится водой и едва успевает отставить так не вовремя взятый стакан обратно на столик, долго и глухо кашляя. Его лицо краснеет – исключительно из-за напряжения и бегства от едва не сразившей его смерти, он уверен. – Ч-что? Нет! Чушь какая, – в его смехе слышатся истерические нотки, и он выдыхает на счете четыре, снова и снова, заставляя себя успокоиться. Мистер Данн задумчиво касается кончиком карандаша подбородка, хмурясь и поджимая губы. – Простите мне столь смелое умозаключение. Я лишь сделал вывод исходя из того, что последние пару месяцев вы говорите о нем больше, чем о чем-либо другом. Эдди прикусывает кончик языка, цепляясь взглядом за короткую белую нитку, прилипшую к его правой штанине. Он думает о том, что хочет убрать ее, но не находит в себе сил пошевелиться. – Надо же, – говорит он, и его голос звучит так же плоско и пусто, как он себя чувствует. – Да, – мистер Данн слегка улыбается, пролистывая блокнот и снова поднимая лицо. – Хорошо, давайте попробуем снова. Этот Ричи – ваш лучший друг? И отчего-то, по какой-то странной, необъяснимой для самого Эдди причине, от этого предположения ему становится еще хуже, чем от первого. Потому что это неправда, это не может быть правдой, ведь у него уже есть лучший друг, и это Майк, и – Он замирает. Он пытается вспомнить, когда они в последний раз разговаривали по душам. Только он и Хэнлон, вдвоем, наедине, не потому что больше нечем заняться, не потому что они случайно спустились позавтракать одновременно, не потому что остальные разбились по парочкам, а Ричи вышел перекурить или забился в подвал. Он пытается вспомнить и терпит поражение – мучительное в своей внезапности и болезненности, выбивающее почву из-под ног и оседающее горьким привкусом вины на корне языка. Эдди ощущает слабость в коленях и благодарит вселенную за то, что сидит, потому что приятно обставленный кабинет вдруг начинает кружиться перед его глазами и уплывать куда-то в сторону, и он не может отследить это направление, потому что ему кажется, что он падает, и падает, и падает, и падает… Он словно со стороны слышит собственный рваный вздох, и тогда мистер Данн выпрямляется в кресле, откладывая записи и переплетая пальцы поверх темной обложки. – Мистер Каспбрак, позвольте прояснить некоторые моменты. Полагаю, вы прекрасно знаете, что обязаны посещать назначенные судом курсы по управлению гневом в течение года. – Да, – хрипит Эдди, хотя это, вроде как, не было вопросом. Тем не менее, мужчина напротив кивает, удерживая зрительный контакт. – Тогда, полагаю, вам так же известно, что этот год истек три встречи назад. На этот раз Эдди не отвечает. Лишь жалобно смотрит на мистера Данна, который расправляет плечи и слегка опускает подбородок. – Я не стану спрашивать, зачем вы продолжаете приходить сюда. Если у вас есть такая потребность, моя задача – постараться максимально ее удовлетворить. Но вы должны были понять одну вещь, – он говорит гораздо тише, чем прежде; его худое бледное запястье показывается из-под рукава джемпера, когда он тянется к стоящему на столике растению – Эдди описал бы его как что-то зеленое с длинными острыми стеблями – и касается одного из листков узловатыми пальцами. – От «управления гневом» в этих встречах одно название. Разумеется, мы с вами докопались до первопричин и проработали основные моменты в целях избегания подобных ситуаций в будущем. Вы овладели многими техниками и приемами, способствующими установлению и поддержанию контроля над внутренними импульсами. Вы даже справились с синдромом отмены – и я по-настоящему горжусь вами и проделанной за этот долгий нелегкий год работой. – Но?.. – Эдди неуверенно хмурится, потому что он буквально слышит это слово, повисшее между ними, несказанное, но ощутимое на физическом уровне. Мистер Данн снова смотрит на него, и его улыбка становится чуть шире и чуть печальнее. – Гнев – лишь одно из бесчисленных доступных человеческому существу переживаний. И то, над чем мы на самом деле трудимся здесь – это возможность распознавать, идентифицировать и принимать все остальные чувства, эмоции и аффекты. Просто знать, что происходит внутри, для того, чтобы понимать, куда двигаться дальше. – Я знаю, что чувствую, – Эдди снова ерзает в кресле, зажимая влажные ладони между коленями, – я думаю об этом, кажется, даже слишком много… – Так вы на самом деле чувствуете, или все же думаете о том, что чувствуете? Он запинается на вздохе, глядя на мистера Данна, в глазах которого пляшут искры не прозвучавшего смеха. – А это… не одно и то же? – Боюсь, что в вашем случае нет. Вы не осмысливаете пережитое и испытанное постфактум; вы, скорее, пытаетесь выбрать, что почувствовать при том или ином развитии событий. Но вам не нужно выбирать, мистер Каспбрак. Вы не обязаны выбирать. Иногда достаточно просто… отпустить себя. Как вам кажется? Эдди устало опускает веки, упираясь затылком в спинку кресла и пытаясь расслабиться. По-настоящему расслабиться, а не так, как он делает это по ночам в спальне, мучаясь с бессонницей почти до рассвета. Он пытается отключить разум – или ту его часть, что вечно жужжит на фоне, как неисправное радио, отравляя помехами те редкие моменты спокойствия, что ему удается урвать. И через несколько минут, тянущихся целую вечность, ему удается; ненадолго, но тем не менее, в его голове вдруг проясняется, и он едва ли не задыхается от лавины ничем не сдерживаемых ощущений, наполняющих его до краев, хлещущих наружу; словно кто-то открыл дамбу перед пустым стаканом, словно кто-то пробил стену в доме без окон, – он оглушен, ослеплен и ошеломлен внезапно обрушившейся на него истиной, складывающейся из вспышек воспоминаний и отзвуков пережитых эмоций. Когда Эдди открывает глаза снова, перед ним еще пару мгновений мерцает последний фантом – точно подвешенный в воздухе, полупрозрачный, растворяющийся с каждым взмахом ресниц – пушистые редкие хлопья снега, запутавшиеся в темных кудрях и тающие от горячего дыхания. – Мне кажется, что Ричи мой лучший друг. Мистер Данн внимательно изучает его лицо, прежде чем довольно улыбнуться. Ну конечно, засранец, это ведь не тебе учиться жить с новым осознанием, раздраженно думает Эдди, поджимая губы. Он разбит, опустошен и потерян; он не знает, злится ли он на мужчину или же благодарен ему; и пока он смотрит на настоящего мистера Данна, мистер-Данн-в-его-голове говорит ему, что он и не должен знать. Поэтому Эдди проворачивает этот фокус снова. И в конце концов улыбается в ответ.

***

Он все ждет, когда его шарахнет. Когда его мир перевернется. Когда его тряхнет так сильно, что он рухнет в эту бездну внутри себя самого, в бездну, так долго сокрытую от всевидящего ока разума его же защитными механизмами, в бездну, изголодавшуюся и жаждущую его плоти, крови и душевных мук. Но ничего подобного не происходит. Мир не переворачивается. И Эдди никто не трясет. Он твердо стоит на ногах, когда находит на своей этажерке в рубке пластинку “Turtleneck & Chain” The Lonely Island, а на ней – ярко-розовый стикер с коротким «B3», обведенным в сердечко, и уродливой пародией на подмигивающий смайлик рядом. Он фыркает, когда слышит пресыщенный высокими частотами бит, оттеняющий голоса Тимберлейка и Сэмберга на словах «I'm a mother lover, you're a mother lover, we should fuck each other’s mothers». Он коварно улыбается, приклеивая голубую бумажку к “It’s Not Me, It’s You” Лили Аллен и выводя на ней лаконичное «B2». Без сердечек и смайликов. Разумеется. Он оставляет пластинку на желто-черном стеллаже, лишь после задумываясь о том, что покупать альбом ради одной песни – ради того, чтобы кто-то другой послушал одну конкретную песню – странно даже для него. Но его внутреннее я, с каждым днем все смелее показывающее нос и заявляющее о себе, внутреннее я, отвечающее за чувства и не затыкаемое больше я-разумным, реагирует исключительно восторженно и возбужденно. Так что Эдди решает, что все делает правильно – и хмыкает, когда за полночь, спустившись на кухню за стаканом воды, слышит едва различимое «fuck you very, very much», доносящееся из подвала. – Не отставай, Спагетти! Ричи дергает отвороты шапки вниз, натягивая ее на нос Каспбраку, и с мерзким хихиканьем уносится прочь. Эдди отплевывается от прилипших к губам шерстинок, освобождая лицо и раздраженно вздыхая. – Не называй меня так, придурок! – кричит он вслед, после чего замечает на себе задумчивый взгляд лукаво улыбающегося Стэна. – Что? – Да так, – Урис качает головой, поправляя меховые наушники на затылке, – до сих пор удивляюсь степени, до которой вы, ребята, успели сблизиться. Эдди краснеет и дергает плечом, бросая взгляд в сторону мечущегося от одной ели к другой Тозера. Тот едва ли не светится, касаясь каждого несчастного дерева, нюхая каждое второе и норовя обнять каждое третье. Благо, продавцы поддерживают его настрой и добродушно поощряют его безумие – а может, все дело в этом восхищенном взоре и заразительной улыбке. Он чувствует укол ревности. Ревности к дебильным елкам. – Ничего удивительного. Всегда хотел себе собаку, – бубнит он куда-то в шарф, и Стэн смеется, прикрывая веки ладонью. – Я вот удивляюсь, нафига ты встал в такую рань и поперся с нами к черту на кулички за каким-то облезлым зеленым монстром. Сомнительная идея, знаешь? – Я знаю, что это гениальная идея. Могу представить, чем бы все закончилось, отпусти я вас вдвоем, – Урис закатывает глаза в ответ на недоумение на его лице и фыркает, запрокидывая голову, – вы бы снова вернулись с опозданием, перевозбужденные и слишком громкие. И без елки. – Эй! – Эдди пихает его под ребра, и Стэн смеется, сгибаясь пополам и толкаясь в ответ. Они наваливаются друг на друга, весело препираясь и не замечая растерянный взгляд остановившегося в другом конце ряда Ричи. – Вообще-то, с прошлой миссии мы вернулись с отличным уловом. – Не видел, но поверю, если ты перестанешь меня щекотать. Переведя дыхание, они переходят к соседней линии деревьев вслед за Тозиером, все еще слоняющемся от одной жертвы лесорубов к другой едва ли не с открытым ртом, но кажущимся не таким возбужденным, как в самом начале. – Я уж думал, он никогда не выдохнется, – усмехается Эдди, поправляя шапку, – для заядлого домоседа он слишком сильно радуется вылазкам во внешний мир. – Он не всегда был таким, – Стэн закусывает нижнюю губу и трясет головой, словно пытаясь стереть предыдущий ответ из его памяти, – каждому время от времени нужна смена обстановки. Раньше Эдди обязательно проигнорировал бы этот жалкий маневр. Он бы выпытал у Уриса, что тот имел в виду, расковырял бы эту рану до крови, но сейчас… что-то останавливает его. Возможно, понимание того, что это часть истории Ричи, которую он хотел бы узнать от него самого. Возможно, их дружба со Стэном и то, как он понимает его на каком-то особом уровне – должно быть, в силу их схожести. Возможно, эта пресловутая новоприобретенная способность чувствовать, не думая, которая говорит ему заткнуться и подыграть. И он подыгрывает. – Кстати об этом, – Эдди щурится, слегка толкая его плечом, – взволнован предстоящей поездкой к родителям? Стэн вдруг шумно выдыхает, как будто все это время лишь поддерживал иллюзию привычной собранности и невозмутимости. Его плечи ссутулены, лицо опущено; он смеется – нервно и потерянно, зарываясь пятерней в волосы. – Нет, черт возьми, – он поднимает на Каспбрака дикий взгляд и качает головой, – я напуган до усрачки. Мы не общались почти год, не виделись и того дольше, и я все еще не знаю, насколько они готовы к новому «испорченному» мне, и… – Эй, эй! – Эдди мягко касается его локтя, стараясь выглядеть настолько уверенным в собственных словах, насколько это вообще возможно. – Все пройдет отлично, я уверен! Они сами позвали тебя, и, думаю, у них было предостаточно времени для того, чтобы осознать, насколько настырными и упрямыми в своем тупом консерватизме динозаврами они были раньше. И не смей думать о себе, как о чем-то неправильном или испорченном, иначе мне придется тебе врезать. Он сдерживается изо всех сил, толкая назад подбирающийся к горлу ком. Его глаза жжет, и он видит по реакции Стэнли, что тот переживает примерно то же самое. – Мне бы твою веру в меня, – хмыкает он, выглядя при этом благодарным и опустошенным одновременно. – Единственное, в чем я уверен, так это в своей трусости. Не удивлюсь, если блевану у них на пороге раньше, чем успею позвонить в дверь. – Может, тебе стоит сделать это специально… Ну, знаешь, око за око, и все такое. Каспбрак улыбается, потому что Стэн смеется в ответ на его предложение, а затем изображает глубокую задумчивость. – Может и так. – И я не… не называй себя трусом. Я правда считаю, что ты один из самых храбрых людей, которых я когда-либо встречал. Гребаная терапия, думает Эдди. Он неловко переступает с ноги на ногу, пялясь на собственные ботинки и чувствуя себя полным идиотом. Он вообще слишком много чувствует в последнее время, словно кто-то содрал с него кожу и поставил под ледяной душ; он пытается оставлять все при себе, но случаются ситуации – как сейчас – когда его гребаное разошедшееся внутреннее я просто не позволяет ему молчать. И как нормальные люди живут с этим, думает он. А потом – потом он не думает ни о чем. Потому что Стэн вдруг делает шаг ближе и обнимает его – осторожно, но очень крепко, будто не привык к подобному проявлению чувств. И ошеломленный Эдди, справившись с секундным шоком, обнимает его в ответ – так же аккуратно и искренне, если в этом вообще есть смысл. – Спасибо, – шепчет Стэн в его плечо. – И я хочу, чтобы ты знал, что это взаимно, потому что… – Эй, голубки. Они отстраняются друг от друга, поворачиваясь к незаметно приблизившемуся Ричи. Тот ковыряет снег носком кеда и криво ухмыляется, хотя его брови нахмурены, а беспокойный взгляд мечется с одного лица на другое. – Нашел что-нибудь? – интересуется Эдди, подходя почти вплотную и всматриваясь в ряд елок за его спиной. Стэн улыбается, когда видит, как лицо Ричи светлеет, как загораются его глаза, когда он указывает куда-то рукой. Он улыбается, когда видит, как Эдди вспыхивает в ответ, наклоняясь ближе, чтобы увидеть, какое из деревьев заприметил Тозиер. – О да, – шепчут Ричи и Стэн одновременно. Каждый о своем. Или нет. Ночью Эдди едва не валится с ног от физического и эмоционального перенапряжения. За первое он с чистой совестью перекладывает всю ответственность на Ричи, попытавшегося доказать, что сможет дотащить двухметровую ель до машины в одиночку, поскользнувшегося где-то на полпути и потянувшего паховые мышцы. В итоге тащить пришлось обоих – и несчастное дерево, и не менее несчастного Тозиера, который сердито насупился и оккупировал задние сидения, молча пялясь в окно всю дорогу домой. Не то чтобы Эдди или Стэн были против. Что же касается второго… за последнюю неделю, прошедшую с визита к мистеру Данну, Каспбрак успевает привыкнуть к состоянию морального истощения, накрывающего его после вечернего эфира, как по часам. Все, как и обещал его терапевт – «первое время будет тяжело, но это пройдет, поверьте. Оно того стоит». Эдди очень надеется, что это действительно так. Он набирает горячую ванну и позволяет себе раствориться вместе с грязью и усталостью, покидающими его тело. И в какой-то момент он действительно выпадает из реальности, почти отключаясь и уходя с головой под воду. Он с трудом переставляет ноги, плетясь в свою спальню и беспрестанно зевая, когда снова слышит это: приглушенное пение и ритмичные толчки – тридцать пять-слеш-семьдесят ударов в минуту – откуда-то сверху. – Не сегодня, Иисус, – бормочет Эдди, закрывая за собой дверь, включая радио – привычка, приобретенная им за последние недели, дарящая ему необъяснимое чувство защищенности, причастности и уюта – и падая на кровать, мгновенно отключаясь. Он засыпает на час раньше обычного, и, должно быть, именно это служит причиной того, что его сон обрывается так же внезапно, как и начинается – словно что-то выталкивает его наружу, в мир, который продолжает спать. На фоне тихо звучит доносящийся из приемника голос Криса Мартина – призрачный и невесомый, уносящий с собой в бездонную высь с каждым переходом на фальцет: Your skin, oh yeah your skin and bones Turn into something beautiful And you know, for you I'd bleed myself dry… Эдди моргает пару раз, тщетно пытаясь вернуть четкость зрения, но в конце концов сдается, устало опуская веки. Он все еще бродит по тонкой границе сна; он знает, что стоит ему перестать думать – и он свалится обратно, проспит до утра и не вспомнит об этом пробуждении. Но он думает. Он думает о том, что эта пластинка принадлежит Биллу – он видел ее на крайней этажерке у стены, видел, как Денбро заряжал ее в один из проигрывателей «комнатного диджея» накануне вечером. И даже если бы он не видел… что-то внутри него знает. Потому что в этой лирике весь Билл, и Эдди не смог бы объяснить почему, даже если бы от этого зависела его жизнь. Когда песня подходит к концу, радио замолкает. Каспбрак хмурится сквозь полудрему, потому что так не должно быть, потому что их «ночной ведущий» работает без перебоев, потому что эфир должен продолжаться несмотря ни на… Он слышит короткий вздох и голос – чужой, механический, видоизмененный до неузнаваемости. – Они называют меня желтым. Они говорят об этом так, словно это само собой разумеющееся. Словно это моя главная черта, единственная черта. Словно все, что я делаю – желтею. Возможно, они правы. Возможно, они считают, что это хорошо… Механический смех разрезает воздух; он звучит до ужаса искусственно, но в нем столько настоящей неподдельной боли и горечи, что Эдди вздрагивает, выныривая к поверхности реальности. Сон все еще щекочет его пятки, игриво дотрагивается до щиколоток и тянет вниз. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться, но на какое-то время ему удается зацепиться, чтобы дослушать. Он чувствует, что должен дослушать. – …и мне страшно. Мне страшно, потому что это все, что я умею. Все, на что я способен. Быть желтым. Как будто у меня есть выбор. Новая пауза длится даже дольше, чем предыдущая. Эдди проигрывает схватку, окончательно теряя связь с внешним миром, но голос вновь оживает – и он отчаянно тянется к нему, вырывая из лап Морфея последние скрежещущие слова: – …настоящие желтые люди видят желтые сны… Он понимает, как близко к разгадке. Он впервые становится свидетелем этого, но с невероятной ясностью, характерной для затуманенного, зависшего на границе двух миров рассудка, осознает, что на два пролета ниже, прямо под ним, сидит их таинственный Предрассветный путник. Что у него есть реальный шанс узнать, кто это. А еще – что он не хочет знать. И он соскальзывает в сон.

***

Бен нервничает. Они ставят ель в центре гостиной сразу же после покупки, но наряжают ее невыносимо нерасторопно в течение следующих нескольких дней. Ричи не притрагивается к украшениям; ко всей предпраздничной суматохе он относится с заметным холодом, и Эдди пытается его расшевелить, хотя где-то в глубине его души таится похожее отчуждение. На прошлое Рождество он наглотался снотворного – ну, не наглотался, а принял максимально допустимую дозу для того, чтобы благополучно проспать весь уик-энд – поэтому в этом году не ощущает ничего, кроме странной растерянности и онемения. Так что у главной виновницы торжества в основном тусуются все остальные. Билл и Стэн развешивают гирлянды – по одной за присест, из-за чего на это уходит два полных дня; когда они впервые включают их, и мягкие желтые огни подсвечивают лицо улыбающегося Уриса, Денбро смотрит на него так, что у Эдди, наблюдающего за ними из кухни, замирает сердце. Тозиер подкалывает Майка за то, что тот доверил технику неучам, пока Хэнлон отшучивается и периодически показывает ему средний палец, вплетая в пушистые ветви мишуру. Его губы растягиваются в задумчивой улыбке, и он делает фото наполовину наряженной ели, удаляясь к себе – лишь для того, чтобы четверть часа спустя вернуться и перевесить пару пестрых лент чуть ниже. – Странно, – комментирует Ричи, помешивая чай перед тем, как поставить его перед Эдди. – Странно, – соглашается тот, передавая ему намазанный арахисовой пастой тост. И – разумеется – основной частью процесса занимаются Бев и Бен. Они целый вечер сортируют имеющиеся украшения, споря о том, какие стоит разместить на елке, а какие «выкинуть нахрен, боже, что это за кошмар и какой идиот это купил?». Двое суток они тратят на то, чтобы развесить, наконец, все шары, фигурки и прочую мелкую дребедень; и, хотя все это сопровождается бесконечными шуточными перепалками и смехом, Эдди видит, как нервничает Бен. Он собирается познакомить Бев с мамой. – Разве невеста не должна переживать больше жениха? – Ричи добавляет в голос драматичной надрывности, утирая несуществующую слезу умиления. Эдди пожимает плечами, не отрываясь от комикса, одолженного у Тозиера. – Наверное, Бев тоже не по себе. Но она хорошая актриса – ты же знаешь. Плюс, Бен очень близок со своей матерью. – Да уж. Мне это незнакомо, – ухмыляется Ричи, отбивая пять все так же погруженному в чтение Каспбраку. В конце концов, общими усилиями они справляются с поставленной задачей. Общими – потому что Эдди не выдерживает и вызывается развесить крошечных и уродливых в самом милом смысле слова Санта Клаусов по периметру нижнего яруса ветвей, а вечером, направляясь из кухни к лестнице, замечает у елки Тозиера с колокольчиками, нанизанными на пальцы левой руки. Они пялятся друг на друга с полминуты и единогласно решают ничего не предпринимать: Ричи возвращается к своему занятию, а Эдди поднимается наверх, игнорируя необъяснимый трепет в грудной клетке. Утром в сочельник Неудачники собираются внизу, одним своим видом демонстрируя все оттенки бодрости и воодушевления. После недолгого спора право венчания ели звездой ожидаемо достается Биллу, который отказывается до последнего – скорее, из вежливости – но в итоге выглядит довольным и польщенным. Он использует стремянку, закрепляя главное украшение на верхушке, после чего Майк включает гирлянду, и по гостиной единой волной прокатывается восхищенный вздох. – Она прекрасна, – шепчет Бев, не отрывая взгляда от медленно мигающих огней, и Бен обнимает ее со спины, целуя в висок и прикрывая глаза. Стэн, Бен и Майк согласно кивают, любуясь проделанной работой. Эдди ловит себя на том, что любуется тоже – несчастное дерево вдруг обращается поистине неземной красавицей, в нос ударяет запах смолы, и он – Он заворожен и покорен, потому что Ричи рядом с ним улыбается так, как, кажется, ни разу не улыбался прежде: с болью и облегчением, с надеждой и скрытым робким восторгом. Эдди не видит его глаз из-за цветных бликов, отражающихся в толстых линзах очков. В любом случае, он не уверен, что его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце выдержало бы это зрелище. Стэн покидает дом после утреннего блока, обещая вернуться к вечернему. Так же поступают Хэнском и Марш, отведя свой полуденный марафон. Их пути лежат в разные стороны: Урис направляется в Эдисон, Бен и Бев – в Хемпстед, и Эдди невольно задумывается о том, как дороги всех Неудачников сходятся в этой точке, под этой крышей. В этом есть что-то таинственное и судьбоносное – а может, все дело в проснувшемся праздничном настроении; на самом деле, это не имеет значения, потому что на него внезапно обрушивается осознание – ощущение – того, что он впервые за долгие годы встречает Рождество в кругу семьи. И оттого опустошение чувствуется особенно остро, когда Ричи выходит в эфир, и дом буквально вымирает. – Эй. Эдди отлипает от синей обивки дивана и вскидывает голову, глядя на перевешивающегося через лестничные перила Майка. – Не хочешь зайти ко мне? – По делу или?.. Он ненавидит себя за то, что вообще задает этот вопрос. Какого черта, думает он. Это же мой лучший друг. Перевернутая улыбка над ним становится шире, когда тот чуть наклоняет голову – так, чтобы Каспбрак заметил заправленную за ухо самокрутку. – Или, – подмигивает Майк, и внезапно Эдди отпускает. Кажется, он и правда слишком много думает. – И что, мы даже ни с кем не поделимся? – Эдди прикрывает за собой дверь в комнату Хэнлона, и тот цокает языком, закатывая глаза с добродушной ухмылкой. – Наша доблестная полиция нравов не дремлет, да? – он помахивает перед ним портсигаром с четырьмя джойнтами, а потом наклоняется ближе, приставляя ладонь ко рту, и шепчет, – это на Новый год. – Ты такой придурок, – фыркает Каспбрак, принимая заготовленную для них двоих папиросу. Он медленно затягивается и кашляет с непривычки, когда тяжелый дым с терпким вкус оседает на языке, стенках горла и трахее. – А сам-то, – Майк повторяет за ним, садясь на пол и упираясь спиной в кровать. Эдди опускается рядом и приваливается к его плечу. Привыкает к ощущению – забытому, но по-прежнему родному и хорошо знакомому, словно отпечатавшемуся в мышечной памяти. – Я скучал, – тихо говорит он, и Хэнлон смеется, обнимая его одной рукой и притягивая ближе. – В смысле, не по этому… Он обводит рукой пространство, останавливаясь на зажатой между пальцами Майка самокрутке. – Хотя это тоже классно… – Обожаю, как тебя начинает крыть с первой же затяжки, – Майк хохочет и передает ему косяк, прижимаясь носом к его макушке. – И я знаю. Я тоже, Эдди. Вскоре Каспбрак перестает следить за временем. Он ставит будильник на без четверти шесть и отпускает себя, позволяя приятному зуду охватить все тело, сделать его невесомым и ватным. Где-то под ребрами ощутимо печёт – он чувствует это при каждом вздохе и при каждом движении. Там рождается смех, прокатывающийся до кончиков пальцев ног и возвращающийся обратно, вытесняющий все ненужные глупые мысли из головы и дарящий недолгую, но столь желанную иллюзию покоя и свободы. И он смеется. Они оба смеются – много, громко и не всегда понимая, из-за чего. – …и он такой: ты работаешь на Радио Неудачников?! И я такой: да, бля, я работаю на Радио неудачников! А он такой: отвал башки, чувак, вы рулите! И я ему: да, бля, мы рулим!.. – История – отпад, – Эдди выдыхает плотное облако дыма, лениво наблюдая за тем, как оно плывет в сторону открытого окна, постепенно тая. – А я о чем, ага? Они снова смеются; Каспбрак осознает, что не помнит начало истории, и смеется еще громче, почти заваливаясь на колени Майка. Тот сдавленно хихикает, похлопывая его по спине, и тянется к телефону, просигналившему о входящем сообщении. – С кем ты там все время переписываешься? – бормочет Эдди, с осоловелой настырностью пытаясь проследить за ускользающей от него пульсирующей черной крапинкой в правой части поля зрения. Черт, он совсем забыл, как на него действует марихуана. – Да так, – Майк дергает плечом, но его губы растягиваются в совершенно дурацкой и никак не связанной с приконченной папиросой улыбке, когда он долго вглядывается в экран перед тем, как начать строчить что-то в ответ. – Эй, так не пойдет, – Эдди пыхтит, снова садясь ровно, чтобы заглянуть в мобильник Хэнлона, на что тот лишь отмахивается и прячет его в карман. Каспбрак чувствует себя уязвленным, поэтому прибегает к запрещенному приему, – Ричи сказал мне, что у тебя появилась подружка! Для справки: это чистой воды блеф. Ничего подобного Ричи не говорил – кроме того несчастного вброса на хэллоуинской вечеринке – но Эдди хватило этого и собственных наблюдений для того, чтобы выдвинуть конкретную гипотезу. Майк, должно быть, в курсе. Но все равно сжимается на мгновение перед тем, как фыркнуть и расслабиться. – Ричи пиздобол, потому что он ничего не знает и знать не может. – Эй! Ты тоже там был и не высказался против!.. – Потому что я не говорю, что это неправда. Эдди замирает, тупо пялясь на Хэнлона, который кусает нижнюю губу, выглядя приятно взволнованным – насколько это возможно, будучи полностью размякшим под действием психоактивных веществ, – и смотрит на него в ответ с виноватой полуулыбкой. – Ты… засранец! – Каспбрак, наконец, включается и ударяет его в предплечье, но уже через мгновение едва ли не душит в объятиях, заставляя Майка приглушенно расхохотаться. Большие горячие ладони хлопают Эдди по лопаткам, и тот обнаруживает себя растроганным до глубины души. – Как давно? Почему ты молчал?! – Да всего месяца три, наверное. И это не то чтобы… я не знаю, насколько все серьезно… в смысле, по ее мнению, – Майк вздыхает, потирая лоб, и качает головой, – мы об этом не говорили толком… – Но у вас были… не знаю, свидания? Ну и, эм, все остальное? – Чувак, мне тридцать шесть. Естественно, у нас были свидания и все остальное. Я даже оставался у нее несколько раз, и это… Его лицо приобретает самое мечтательное выражение из всех, что Эдди когда-либо доводилось видеть. – Чувак, тебе тридцать шесть, а у тебя глаза-сердечки. Естественно, все серьезно. Хэнлон смеется и смущенно опускает подбородок на грудь, глядя на него исподлобья и поджимая губы. – Думаешь? – Пф-ф-ф, – Эдди фыркает с максимально не впечатленным видом, на который оказывается способен, хотя все его внутренности словно ходят ходуном, – лучше расскажи, как вы познакомились, Ромео. Майк пихает его в бок и приваливается к кровати, запрокидывая голову назад. Теперь Эдди не видит его лица, но замечает, как напрягаются широкие плечи. – Ты, вроде как, ее знаешь. И остальные… тоже. – Да ну нахер, – Каспбрак снижает голос до шепота и подается вперед, таращась на друга, – только не говори, что это Бев! – С дуба рухнул? – Хэнлон давится воздухом, слегка пиная его по ноге, и выпускает короткий смешок. – Она мне как сестра, так что сама мысль об этом попахивает инцестом. К тому же – чувак, ты вообще видел Бена? Я еще хочу пожить… – Я понял, заткнись, – хмыкает Эдди, задумчиво хмурясь, – но я больше не знаю никого, с кем знакомы и другие. – Я не говорил «знакомы». Я сказал «знаете». Но, может, ты уже и не помнишь… нам попадался ее твит в эфире с «вопросами и ответами». Не в последнем. В сентябрьском, кажется… – Вот дерьмо! Это Аманда-секс-по-радио?! Которая считает твой голос сексуальным? Глаза Майка распахиваются, когда он смотрит на Каспбрака, приподнимая бровь. – Что за… прозвище вообще? Эдди прикусывает язык. Признаться в том, что это стало локальной шуткой между ним и Ричи, не кажется ему хорошей идеей. – …ладно. В общем – да, та самая Аманда. – Но как ты нашел ее? Или она нашла тебя? Или… – Бро… у меня есть твиттер. Майк скалится, когда Эдди корчится, взъерошивая челку. – Только не говори мне, что ты… скользнул к ней в сообщения. – Да, именно это я и сделал. – Мерзость. Они смеются – бесконечно долго, до выступающих слез, до боли в животах – и валятся друг на друга, силясь перевести дыхание. Эдди шарит по карманам в поисках ингалятора, но затем снова начинает смеяться – и забывает о том, что собирался сделать. – Дерьмо. Я не смогу вести в эфир в таком состоянии. – Не переживай, скоро отпустит. У тебя еще, – Майк поднимает левую руку, изгибая ее под немыслимым углом, и долго смотрит на циферблат часов, беззвучно шевеля губами, – семь часов. – Сколько?! – Семь часов, – повторяет он, поворачивая запястье так, чтобы Каспбраку было виднее. Эдди прыскает и давится хохотом, содрогаясь всем телом. – Ты смотришь кверху ногами, тупица. Включи радио, чтобы мы не проворонили момент. Хэнлон лениво тянется к приемнику – черной массивной коробке с поистине монструозного вида динамиками – и, кряхтя, нажимает кнопку запуска, убавляя звук. В комнату мгновенно вторгается голос Ричи, советующий слушателям надраться так сильно, чтобы проснуться уже в новом году и задолбать кассиров местного Уолмарта шутками про прошлогодний хлеб. – Кстати, – Каспбрак выпрямляется, морщась от неприятных ощущений в затекшем плече и забывая о них уже спустя мгновение, – ты пригласил Аманду к нам на вечеринку? – Э-э… нет. То есть да, – Майк сконфуженно трет шею, криво улыбаясь, – короче, мы, вроде как, говорили об этом, и она очень хотела быть с нами, но в последний момент на нее свалилось слишком много домашки и… – Заткнись! Ты что, встречаешься со студенткой?! – Мужик, у тебя реально странные представления о моих предпочтениях относительно девушек. – Прости, я в этом не разбираюсь. Они оба фыркают и смеются, после чего Майк вздыхает. – Нет, она, в общем, преподает в колледже. И перед последним экзаменом к ней притащилась куча прогульщиков – ну, ты знаешь, как это бывает. Короче, Аманда застряла с проверкой их долгов до самого нового года. К тому же, она хотела проведать семью, и мы решили, что там ей будет проще поскорее разобраться с делами, чем здесь. – Вы решили, – Эдди умиленно гудит, кладя ладони на щеки Майка и вытягивая губы трубочкой. – Это так ми-и-ило! – Бип-бип, Эдди, – он хохочет, когда Каспбрак отшатывается, неверяще открывая рот. – Моим же оружием!.. – Кто к нам с мечом придет… к тому же ты в последнее время частенько язвишь в точности как Балабол. Только не обижайся, бро, я любя. Улыбка Хэнлона меркнет и будто вянет, когда плечи Эдди опускаются; тот усмехается, не пытаясь спрятать горечь и досаду, и бросает на Майка виноватый взгляд. – Хреновый из меня все же бро, да? Майк непонимающе хмурится, выпрямляясь и подаваясь ближе. – Что… Если ты о том, что я сказал – не парься, это же все шутки и… – Нет, я не об этом. Я о том, что умудрился проморгать момент, когда мой друг запал на кого-то. Черт возьми, я даже не замечал, что ты не всегда ночуешь дома. А ведь это ты привел меня сюда, ты единственный, кого я знал и из-за кого держался на плаву, даже когда мы не общались гребаных три года – из-за меня, кстати, – и… я как будто… просрал все, что у меня было, все, что было у нас с тобой, потому что… Его голос надламывается, и он до боли закусывает губу, игнорируя неожиданное жжение в глазах. Он совсем, совсем забыл, как на него действует марихуана – зато сразу вспомнил, почему перестал ею баловаться. – Эй, Эдди, эй, – Майк накрывает его ладонь своей, заглядывая в лицо, удерживая зрительный контакт и неуверенно улыбаясь, – ничего ты не просрал, слышишь? Просто я не особо болтаю о таких вещах. Никто не знает – теперь уже кроме тебя – так что всё… – Но ты мой лучший друг, Майк! Ты не обязан мне ничего говорить, ты – мы – я сам обязан чувствовать, понимаешь? Разве не в этом весь смысл? Но вместо этого я постоянно зависаю с кем-то другим и перенимаю чужие привычки, а ты – ты… – С кое-кем другим, ты хотел сказать? Теперь Хэнлон смотрит на него с лукавой улыбкой, и в ней нет ни следа ревности, обиды или чего-то подобного. Напротив, он выглядит растроганным и возбужденным, как будто ему выпала честь ловить младенца, прямо сейчас совершающего свои первые шаги. Эдди неловко кивает, таращась на свои скрещенные ноги и ощущая на затылке широкую ладонь, которая треплет его волосы. – Ты же знаешь, что у тебя может быть больше одного лучшего друга, да? – Да? – эхом повторяет он, не до конца улавливая смысл слов Майка. Тот смеется, качая головой, и кладет руки на его плечи, заставляя снова взглянуть прямо. – Ну конечно, Эдди. Ты мой лучший друг. А еще Билл, с которым мы знакомы больше, чем полжизни. И Ричи – черт возьми, мы два года ютились под одной крышей втроем, а шесть месяцев с Бауэрсом вообще превратили нас в бюджетную версию мстителей… кстати, Бауэрс – это… – Я знаю. Ричи мне рассказал. – И почему я не удивлен, – он перемещает пальцы на щеки Касбрака, копируя их недавнюю позу с точностью до наоборот, – тогда ты все понимаешь. Я готов драться за Бев, за Стэна, за Бена – за каждого из вас, потому что мы больше, чем друзья: мы семья; и ты не обязан мне ничем, как и не обязан держаться за меня только из-за того, что я предложил тебе эту работу; ты не обязан проводить со мной все свое время и не обязан испытывать вину за то, что в какой-то период жизни наши дороги ненадолго разошлись; ты не обязан знать и чувствовать все обо всех; ты не обязан выбирать, кто твой лучший друг, потому что в этом нет никакого смысла, потому что нет правильного и неправильного ответа, потому что некоторые вещи просто происходят сами по себе, потому что это то, что у тебя внутри, потому что это твоя жизнь, и если она тебя устраивает – мать твою, просто поменьше думай. – Черт, – Эдди глухо смеется, всхлипывая, хотя его глаза остаются сухими. – И за что я плачу своему терапевту, если могу просто поговорить с тобой? – А еще твой терапевт не даст тебе вот это, – Майк покачивает портсигаром и широко ухмыляется. Эдди шлепает его по ладони, наиграно хмурясь. – Оставь! Это на Новый год! Хэнлон пораженно охает, вскидывая брови. – Моим же оружием?.. – Дерьмо. Кажется, мы в дерьмо. Они прыскают и вновь валятся на пол от смеха. В голове Эдди пусто – возможно, из-за травки, а может, это все внутренний маленький-мистер-Данн и его проделки – в любом случае, он следует совету Майка и не думает. В конце концов, кто бы что ни говорил, для него все это имеет значение. Он всегда испытывал некоторые проблемы с проявлением эмоций – или с их сдерживанием – поэтому эти маленькие признания самому себе обладают гораздо большим весом, чем может показаться на первый взгляд. И тем не менее, в том, что пытается донести до него Хэнлон, есть смысл. Вероятно, он и правда слишком часто порывается что-то решать и анализировать, даже когда все, что от него требуется – расслабиться и получать удовольствие. Так что едва ли не впервые Эдди позволяет себе сделать это. И ему еще никогда не было так легко.

***

– …но главное, на мой взгляд, не то, с каким размахом и где вы проведете это Рождество, а с кем именно вы это сделаете. – Бев, как и всегда, права. А это значит, что самое время придумать, что именно вы хотите сказать своим любимым в эту волшебную ночь. – Меня сейчас стошнит. – Заткнись, Балабол. Но если вам, дорогие слушатели, тяжело подобрать нужные слова – помните, что за вас все сделает особенная песня! Марш отключает микрофон и прибавляет громкость на проигрывателе. Ричи и Эдди переглядываются, едва заслышав звон колокольчиков, и синхронно вздыхают – с раздражением и предвкушением в одно и то же время. I don't want a lot for Christmas – There is just one thing I need… – А я тебе говорил. – Нет, я, конечно, знал, что некоторые из нас любят клише, но чтоб настолько… – Эдди покорно вычеркивает еще одну песню из списка, бегло оценивая предварительный результат. – Не думаю, что выдержу такое количество шотов за раз. – Ну, если бы мы пили по ходу дела… – Тозиер шипит, получая пинок по ноге от Марш, и елейно улыбается, – но у нас тут корпоративная этика, профессионализм и все такое. – Никто не заставлял вас составлять это дурацкое бинго, – резонно замечает Стэн. Ричи устало хмыкает, подъезжая к нему вместе с креслом и запуская свою пятерню в чужие кудри, портя прическу. – А как еще, по-твоему, я должен был выдержать эту аудио-пытку, Птичка? – Расслабься, Стэнли, – вступается Бен, следящий за всем происходящим с легким недоумением, – не думаю, что дело дойдет до подсчета очков и суммирования выпивки. Эдди не пойдет на такое. – Вообще-то пойду, – Каспбрак упрямо поджимает губы, выпячивая подбородок. Его щеки покрываются легким румянцем, когда он ловит на себе восхищенный взгляд Ричи. – Господь милосердный, спаси наши души, – Урис прикрывает глаза, тяжело вздыхая. – Да ладно тебе, Стэнни, – Тозиер ухмыляется, обнимая его за плечи. – Ты же знаешь, я и не на такое способен… – Я знаю, на что ты способен. Именно это меня и пугает. К концу эфира в списке Эдди остается лишь две не вычеркнутые позиции: несправедливо обделенная вниманием “White Christmas” Бинга Кросби («серьезно, Эдс, последние динозавры, слушавшие эту песню, вымерли в прошлом тысячелетии» – «скажи это сценаристам сериала “Хор”» – «что?» – «что?») и пресловутая “Jingle Bells” – что не может не радовать, поскольку около нее кривым почерком Ричи приписано «х5!», и, ну, тогда им пришлось бы пить сразу из ведер. – И на этой радостной ноте мы прощаемся с вами до завтра – на пару часов раньше, чем обычно, но, думаю, вы нас понимаете. – А я вернусь как обычно – или, может, чуть позже – и побуду с теми, кто не может уснуть или не празднует Рождество… – Стэнли, твой внутренний еврей рвется наружу. – Я буквально еврей, Ричи. В любом случае – надеемся, вы хорошо проведете время! – В этот вечер с вами, как и всегда, были Балабол, Ночная птица, Маршмэллоу, Простой парень и Новичок. Док и Большой Билл передают привет! – Не забудьте проверить свои носки над камином, или под елкой, или где там еще вы вешаете эту хрень. Но это завтра, а сейчас – немного по-настоящему хорошей рождественской музыки. От Неудачников к неудачникам. Ричи лениво отключает микрофон и откидывает голову на спинку кресла, жмурясь от удовольствия. Oh my love We've had our share of tears Oh my friends We've had our hopes and fears… Он поворачивает лицо к Эдди, пока остальные освобождают места и нетерпеливо передислоцируются на кухню, и подмигивает. Его глаза сверкают. – Готов? Эдди заворожен и покорен. – Готов. – Да ну нахер! – Майк отрывается от помешивания глинтвейна, глядя на решительно настроенного Эдди с бутылкой ликера в руке. – Я думал, вы шутите. – Шутки кончились, – скалится Тозиер, выстраивая в ряд все имеющиеся у них рюмки. – Сколько нам нужно, Эдс? – Не называй меня так, – Каспбрак еще раз пробегается взглядом по списку и тяжело вздыхает. – Что… – Ричи резко затыкается, молча наблюдая за тем, как Эдди достает из посудного шкафа два огромных пивных стакана. – О. – Меньше слов. Больше дела. – Слова твоей мамаши. Эдди тяжело сглатывает, напряженно наблюдая за манипуляциями Тозиера. Молочная вязкая жидкость наполняет бокал, минуя отметку в полпинты, пинту, подбираясь к полутора – а затем Каспбрак теряется, потому что его внимание переключается на бутылку, длинные пальцы, жилистое предплечье с выступающими венами… – Никогда не поздно сдать назад, – Тозиер пододвигает к нему его порцию, и Эдди видит пляшущих бесов на дне расширившихся зрачков. – Слова аптекаря, у которого ты закупаешься презервативами. – Уф, – Билл прикрывает губы кулаком, пряча смешок за шумным выдохом. – Неплохо. – Неудачники! – Ричи салютует стаканом, приобнимая другой рукой Эдди. Остальные подходят ближе, облокачиваясь на стол с противоположной стороны, и смотрят на них с предвкушением и неверием. – Этот тост – за ваше здоровье! И за Эдса, лишающегося девственнос-… Он охает, получая локтем под ребра, и его глаза распахиваются от удивления, когда Каспбрак молча принимается за свой бокал. Он пьет медленно, но уверенно, стараясь не концентрироваться на приторно-сладком вкусе и густой консистенции, стараясь не думать о диабете, гипергликемической коме и прочей херне, стараясь не искать первопричины, по которым он вообще согласился на эту дебильную игру. Он с грохотом ставит опустевшую тару на кухонную стойку, сгибаясь пополам и тяжело дыша. Чужая горячая ладонь на его спине подрагивает, и он смотрит наверх после того, как слышит такой же гремящий звук, оповещающий о готовности Тозиера. – Меня сейчас стошнит, – делится Эдди, приваливаясь к его плечу и улыбаясь от ощущения вибрации, провоцируемой тихим хриплым смехом. – Только не на мою парадную рубашку, Спагетти! Каспбрак косится на маленьких снеговиков, разбросанных по полотну синей ткани. Безносых снеговиков с морковками на месте члена. – Миленько, – сипит он, прежде чем развернуться к притихшим друзьям и победно вскинуть руки. – А чего вы все такие гру-у-устные? – Все ясно, – Бев усмехается и трясет головой, отчего вплетенные в ее волосы колокольчики тихо позвякивают. – Майк, налей-ка мне глинтвейна, иначе я их так и не догоню. – Бесполезная затея, но грех не попробовать! И они пробуют. И веселье начинается. – Хэй, Стэн! – Эдди промазывает мимо тумбы, слегка врезаясь в холодильник и выставляя руки вперед. – Я в порядке!.. – Рад слышать, – Урис хмыкает в бокал с напитком, приподнимая бровь. – Что… в смысле, я подошел не для того, чтобы сказать, что я в порядке. Это было бы тупо. – Ну… я бы не удивился. – Заткнись, – Каспбрак шлепает его по локтю, и они оба смеются, окидывая взглядом кухню, напоминающую поле боя. Ричи, вызвавшийся помочь Бев с новой порцией пойла, закидывает ее кусками нарезанных яблок; та в ответ швыряется гвоздикой, пока Бен выставляет перед ней щит в виде противня; Билл кричит о «грязной игре», присоединяясь к Тозиеру, и над всем этим грозно возвышается Майк, ворчащий о том, что они переводят продукты, и становящийся новой целью для очередной бомбардировки. – Дети. Буквально дети, – Стэн вытаскивает из своего бокала палочку корицы и вдыхает ее аромат, прикрывая глаза от удовольствия. Эдди кивает, рассеянно улыбаясь. Ему хорошо – и дело даже не в полутора пинтах ликера, ущерб от которых, к слову, был успешно нейтрализован стаканом минеральной воды, осушенным под недоверчивый взгляд глубоко раненного по его собственным словам Ричи. Дело не в пряной смеси запахов и вкусов, оседающих на языке, и не в тусклом мерцании бесчисленных гирлянд, развешенных под потолком – хотя выглядит и правда волшебно, надо отдать должное Майку, потратившему на это добрые полдня. Дело не в мелочах – хотя и в них, конечно, тоже; однако больше всего Эдди поражает то, как преображается их студия, их пункт назначения, их Дом, когда его наполняют звонкий смех, и крики, и широкие глупые улыбки, и такое безграничное, необъятное ощущение восторга по отношению друг к другу и ко всему происходящему. Возможно, Эдди все же пьян. Совсем чуть-чуть. А может, он просто позволяет себе не думать. – Как прошла встреча с родителями? Он старается звучать как можно более ненавязчиво, всем своим видом демонстрируя, что Стэн имеет полное право проигнорировать вопрос, если ему не хочется на него отвечать. Но вместо того, чтобы ожидаемо напрячься, Урис вдруг тихо смеется, разворачиваясь вполоборота к Эдди, и опускает лицо, качая головой. – Это было… так странно. Кажется, они переживали даже больше, чем я. По крайней мере, отец разбил две тарелки, помогая мне с мытьем посуды после ужина, а это говорит о крайней степени эмоционального возбуждения. – Но все прошло… хорошо? – Да! Я думаю… да. Во всяком случае, намного лучше, чем я ожидал, – он неуверенно поджимает губы, и Каспбрак с легким испугом понимает, что не хочет даже представлять, о чем речь. – Мне было неловко, им было неловко. Мы не особо обсуждали ту… то, из-за чего перестали общаться. Они попросили прощения и сказали, что все еще учатся – пытаются – короче, прикладывают усилия, чтобы все снова стало как прежде, или хотя бы близко к этому. Я сказал, что все понимаю, и что у них есть столько времени, сколько им потребуется. – Они не заслуживают тебя, ты в курсе? – Эдди порывисто опускает ладонь на предплечье Уриса, ловя его удивленный взгляд. – Им не нужно принимать тебя, точнее, делать из этого какой-то гребаный подвиг. Ведь это все тот же ты, и все те же они, и какого хрена вообще что-то в ваших отношениях должно измениться? Стэн благодарно сжимает его руку в ответ, улыбаясь краешком губ – немного печально, но с глубокой признательностью в глазах. – Я понимаю это. И они тоже – я уверен. Просто… наши отношения изначально были построены на некотором страхе и безропотном подчинении с моей стороны. Я не сразу это понял – потребовалось несколько лет самостоятельной жизни, но… Даже несмотря на все это, они не были тиранами. Черт возьми, в детстве я искренне верил, что мама любит Балабола больше, чем меня – о чем речь!.. Да, они были хорошими родителями. И остаются ими. Их любовь… особенная, и меня она устраивает, потому что я всегда знаю, что есть место, где меня примут, если что-то пойдет не так. Точнее, знал – до того самого случая, – Стэн проводит ладонью по лицу, откидывая волосы со лба и вздыхая. – На самом деле, я могу их понять. С их образом жизни и мышления для глобальных осознаний и изменений требуется действительно много времени. И я не собираюсь их торопить. В конце концов, мы снова общаемся, и сегодня они обнимали меня на прощание так долго, что я едва не опоздал на поезд, а потом позвонили, чтобы узнать, нормально ли я добрался и передал ли привет Ричи – так что я считаю это маленькой победой. И Эдди не спорит. Он знает, что не смеет даже надеяться на подобное развитие сюжета в их с Соней случае, и из-за этого что-то в глубине него болезненно сжимается и пульсирует; однако при всем этом он искренне рад за Стэна – настолько, что огни гирлянд перед его взором мутнеют и смазываются, превращаясь в вытянутые полосы света. Окей, возможно, он все же пьян немного больше, чем думал. Глинтвейн кажется ему отличной идеей. – По крайней мере, ты избежал неловких разговоров про личную жизнь. – Кхм, – Урис давится напитком, снимая с языка кусочек мускатного ореха, – не совсем. Вообще-то, они спросили, нашел ли я кого-то. – Ну и наглость! – фыркает Эдди, наполняя бокал насыщенной алой жидкостью и теряясь в облаке характерного аромата. Он снова разворачивается к столу, пихая Стэна плечом и всматриваясь в его лицо. – И что ты ответил?.. Бледная кожа окрашивается легким румянцем, и Урис успевает бросить вороватый взгляд на хохочущего в обнимку с Хэнлоном Билла перед тем, как толкнуть Эдди в ответ. – Ну и наглость! Он улыбается, и на его щеке появляется ямочка, в которой прячется смех. Каспбрак очень хочет вытащить его наружу, но в этот момент их дергает за руки заметно растрепанный Ричи, и Эдди – ну, Эдди слегка забывает обо всем остальном. – Эй, лузеры, хватит киснуть в этом углу для девственников! Хватайте девчонок и танцуйте, пока песня не кончилась! Стэн закатывает глаза, отставляя бокал с недопитым глинтвейном. – Ты вообще вслушивался в текст? И тебя не смущает, что у нас на шестерых всего одна девчонка? – Воу-воу! – вклинивается проплывающий мимо Бен. В его руках – только что запеченная курица, и у Эдди тут же жалобно урчит в животе. – Эта девчонка на одного! Меня! Найдите себе других. – Как скажешь, Багз-Бэнни, – Ричи отвешивает шутливый поклон, вновь оборачиваясь к Урису. – Не откажете мне в удовольствии, о, прекрасная Стефани… – Только чтобы от души протоптаться по твоим ногам, – сладко улыбается тот, опуская ладони на плечи хохочущего Тозиера. А радио живет своей жизнью, и сейчас эта жизнь воплощается в голосе Билли Айдола: Well, there's nothing to lose, And there's nothing to prove, well, Dancing with myself… – Видимо, у меня нет выбора, – Эдди фыркает, слегка покачиваясь на месте – и в этот момент тонкие руки оплетают его шею, утягивая в танец. – Ну уж нет! Я не позволю такому красавчику скучать в сторонке, – Бев смеется, откидывая голову назад, и Каспбрак невольно смеется в ответ, аккуратно обхватывая ее за талию. – Надеюсь, Бен меня не побьет. Они оба поворачиваются к столу, наблюдая за Хэнскомом, который со скрупулёзной тщательностью и высунутым от усердия кончиком языка разделывает нежное мясо. – Думаю, он сейчас занят цыпой погорячее, – хмыкает Марш, заставляя Эдди громко застонать. – Боже, я знал, что чувство юмора Балабола заразно. – И передается воздушно-капельным путем, – заговорщицки шепчет Бев, усмехаясь и подмигивая, – так что ты тоже болен. Каспбрак рассеянно переводит взгляд за ее спину, туда, где Ричи и Стэнли качают друг друга в бешеном темпе – восемьдесят восемь-слеш-сто семьдесят шесть ударов в минуту – и Тозиер громко хохочет, уворачиваясь от ступней норовящего отдавить ему ноги Уриса. Его волосы в полнейшем хаосе, очки съехали на самый кончик носа, а воротник рубашки оттопырился с одной стороны. Эдди до безумия хочется поправить его. Эдди не понимает, о чем говорит Бев. – Окей! – Майк хлопает в ладоши, заинтригованно рассматривая закончивших ужин Неудачников. – Рождество официально наступило, и, не знаю, как вам, а мне не терпится вручить подарки! – Не уверен, что смогу подняться со стула, – мычит Эдди, похлопывая себя по животу и отодвигая опустевшую тарелку подальше. – Я могу сходить за твоими, – Ричи пожимает плечами с деланой небрежностью, но его глаза смеются, и Каспбрак, сгребая последние крупицы мужества, отталкивается от столешницы. – Ну уж нет. Они нужны мне в целости и сохранности. Четверть часа спустя гостиная превращается в гламурную версию свалки. Пол устилают бесконечные ошметки измятой упаковочной бумаги всех цветов и оттенков, ленты серпантина, конфетти и прочая ерунда, наполняющая вскрываемые свертки и коробки. Стэнли терпеливо избавляется от уже, наверное, двадцатого газетного листка, медленно разворачивая бесформенный кокон, врученный ему непривычно притихшим Ричи. Еще через десяток слоев что-то высыпается наружу, и Урис пялится на собственные ладони, усыпанные блестками. – С Рождеством! – выплевывает Тозиер, выглядящий так, словно в любой момент готов заржать или дать деру – в зависимости от развития событий. Стэн смеряет его нечитаемым взглядом, а затем вдруг шумно выдыхает и смеется, проводя ладонями по волосам, из-за чего те начинают ярко сверкать. – Спасибо, Ричи, – Урис с интересом изучает явившуюся на свет божий книгу – «Какая птица это сделала? Гид для водителей» – на обложке которой изображена женщина, указывающая на птичье дерьмо на лобовом стекле. – Очень мило с твоей стороны. Тозиер отмахивается, явно польщенный комплиментом. Бен таращится на огромную коробку с Лего и, кажется, даже не дышит. – Это была его идея, – Эдди указывает на Ричи, виновато поджимая губы, – хотя мне она показалось хорошей. Не знаю, чем я думал… – Это… охренеть, – Хэнском поднимает на них сияющие глаза и улыбается так, что его лицо, кажется, вот-вот треснет. Он едва не душит их в объятиях, и когда Каспбрак почти приходит в себя, его явно решает добить Беверли. – Пообещай, что побудешь моей моделью, – она вертит в руках баночки с цветным воском для волос, восхищенно вздыхая. – Я побуду, – Ричи машет рукой, не отрываясь от подаренной Майком энциклопедии с тысячью тремястами рецептами алкогольных коктейлей для начинающих барменов. Слово «бармены», на обложке заклеено стикером с крупным «выпивохи», и Тозиер заявляет, что не собирается ничего менять. – Можешь одолжить парочку моей маме. Она оценит, – вставляет Бен. – Кстати, как все п-прошло? – тихо интересуется Билл, пока остальные продолжают шуршать бумагой, смеяться и обмениваться восторгами. Хэнском дарит ему выразительный взгляд и ухмыляется. – Слишком хорошо. Остается надеяться, что она не решит удочерить Бев, иначе могут возникнуть проблемы. Денбро фыркает, несильно бодая его плечом и легко считывая счастливое облегчение в облике Бена, который смотрит на Марш с чем-то похожим на благоговение и затаенную решимость. Он хочет спросить его о чем-то еще, но в этот момент улавливает странный звук по левую руку и оборачивается к Стэну. – О, – он узнает коробку перед ним – коробку, запакованную Биллом три недели назад, когда подарки для всех остальных еще ждали своей очереди на полках в магазинах, – это… я вс-вспомнил, как ты говорил, что любишь иногда выбират-т-ться на природу и… – Билл, – Урис поднимает на него глаза, подозрительно блестящие в тусклом освещении комнаты. Он не говорит больше ничего – только прижимает внушительный бинокль к быстро и прерывисто вздымающейся груди. Блестки, слегка осыпавшиеся с волос на лоб и скулы, делают его похожим на какое-то мифическое создание. Денбро не может оторвать от него взгляд. Он сжимает руки в кулаки, чтобы не наделать глупостей. – Я… – Ты не хочешь присоединиться ко мне? В смысле, в следующий раз? Когда я поеду наблюдать за птицами? Урис краснеет, но смотрит прямо и уверенно. Сердце Билла подскакивает и начинает биться где-то в горле; он открывает и закрывает рот, уверенный, что собственный дрянной язык подведет его даже в том, чтобы произнести один несчастный слог; но легкое короткое «да» слетает с губ быстрее, чем он успевает сообразить. Лицо Стэна светлеет от яркой улыбки, и взор Денбро, как намагниченный, приковывается к ямочке на его щеке, и он думает, что пялится, как идиот, и ему едва удается дышать сейчас, но все это не имеет значения, потому что Стэн бесконечно красив, а еще – у них будет свидание. – Готов? – Тозиер разминает шею, по-ковбойски сгибая и разгибая пальцы веером. – Готов. Они сидят на полу друг напротив друга, скрестив ноги и уложив свертки на колени. По негласной команде оба берутся за бумагу, и Эдди, подгоняемый любопытством и волнением, справляется на долю секунды раньше – но замирает, едва увидев сложенную черную ткань. Он таращится на такого же остолбеневшего Ричи, и они медленно разворачивают совершенно идентичные темные свитера с красно-белой каймой на месте ворота, подола и манжет. На груди – подмигивающий Санта и надпись «спроси свою маму, реальный ли я». Бев вдруг начинает громко хохотать, глядя то на одного, то на другого – и Эдди с ужасом понимает, что начинает хохотать тоже. – Одна клетка мозга на двоих, – Марш едва не падает на Хэнскома, который и сам не выдерживает, задыхаясь от смеха. – И та – моя, – бубнит Ричи, рассеянно ощупывая мелкую вязь. Наверное, он прав, думает Эдди полчаса спустя. На нем – гребаный свитер, подаренный Ричи. На Ричи – гребаный свитер, подаренный Каспбраком, а еще добытый в недрах кладовки ободок с оленьими рогами, торчащими прямо из копны отросших кудрей. Они пошатываются, обнимая друг друга за плечи и стараясь не свалиться с внезапно кажущегося безумно узким кухонного стола. – It's gonna take a lot to drag me away from you, – самозабвенно голосит Эдди – настолько фальшиво, насколько это вообще возможно – подбадриваемый нестройным бэк-вокалом в исполнении Тозиера. – Это же даже не рождественская песня, – Бев всплескивает руками, но все равно прыскает в ладонь, когда Каспбрак оступается, избегая падения лишь благодаря своевременной реакции Ричи. – Не надо было загадывать Стэну «выбрать песню на свой вкус», – замечает Бен. – Виновен, – соглашается Урис, не отрываясь от наблюдения за пьяной парочкой через бинокль, пока Денбро щелкает одолженным у Ричи фотоаппаратом. – Я бы загадала что-то повеселее. Так что спасибо Билли – кстати, ты лишаешься права голоса до конца раунда. – Хэй! Жест-стоко. Уверена, что заставить Эдди ст-станцевать на столе было хорошей идеей? – Расслабься, чувак, – Майк хлопает Билла по спине, отрываясь от губной гармошки, подаренной ему Марш, – с ним же Ричи. – Как будто это должно меня усп-спокоить… – Hurry boy, she's waiting there for you! – хором кричат Каспбрак и Тозиер, синхронно указывая на Бена, который качает головой, смеясь и прижимая Бев ближе к себе. – Да дождалась уже, – расслабленно бормочет та, устраивая голову на его ключице. Бен прикрывает глаза, трепетно улыбаясь, и оставляет поцелуй на рыжей макушке. – Вы похожи на близнецов, – замечает Майк, когда песня заканчивается, и Ричи первым спрыгивает со стола, с театральной галантностью подавая ладонь Эдди. Тот пользуется помощью, но показывает ему язык – так, на всякий случай. – Как будто только сегодня, – Стэн опускает бинокль, когда они подходят ближе, присоединяясь к остальным. – Окей, продолжим, – Бен запускает руку в небольшой мешок и прочищает горло. – Что сделать этому фанту? – Пусть споет “Twelve Days of Christmas”! – выдает Бев быстрее, чем кто-либо успеет среагировать. Хэнском хмыкает, бросая на нее быстрый взгляд, и достает зажатую в кулак чайную ложку. Пару мгновений никто не шевелится, и тогда Эдди громко стонет, поворачиваясь к Тозиеру. – Серьезно, Ричи? Ложка? – Знаешь, не каждый носит в карманах кучу мелкой хрени типа ингалятора, – тот пожимает плечами, неуверенно придвигаясь к Марш, – а мы можем засчитать сногсшибательное шоу на столе за выполнение задания?.. – Даже не думай! Это был фант Эдди, и тебя никто не заставлял… – Просто смирись, бро, – Бен криво улыбается, протягивая ему укулеле. Каспбрак видит, как раздуваются ноздри Ричи. – Ты заходил в мой подвал?.. – Нет, это была я, – Бев корчит ему лицо, хихикая в ответ на разочарованный вздох. – Не тяни резину! Раньше начнешь – раньше закончишь! А то и насладишься процессом. – Слова мамаши Бена. И я не знаю аккордов. – Как будто это когда-нибудь тебя останавливало. Тозиер закатывает глаза, настраивает инструмент и пару минут перебирает струны, тихонько мыча себе под нос. Эдди, разомлевший от семейной атмосферы, глинтвейна и теплой мягкой ткани нового свитера, слегка выпадает из реальности, бездумно рассматривая украшения на ели. Ему хорошо и спокойно – в который раз в этих стенах – и он начинает привыкать к этому ощущению, начинает забывать о праздниках, встреченных в обнимку с подушкой, и о казавшемся бесконечным и неистребимым чувстве всепоглощающего одиночества. Он пытается воскресить его в памяти – просто чтобы в полной мере оценить то, что происходит с ним сейчас – и не может. Он вздрагивает, когда Ричи негромко кашляет, впервые ударяя по струнам в полную силу. – On the first day of Christmas my true love gave to me a partridge in a pear tree… Его голос крепнет с каждой пропетой строфой, и Эдди невольно заслушивается, потому что – ну, у Ричи определенно есть некоторые способности. Он не знает, почему его так удивляет этот простой факт: он слышит, как Тозиеру начинают подпевать Бев и Билл, который делает это без намека на заикание, и одно это уже должно перетянуть фокус его внимания, но он ничего не может с собой поделать. Эдди заворожен и покорен. – Откуда он знает весь текст? – интересуется он у Стэна, когда песня переваливает за середину. – Я начинаю тупить уже на шестом куплете. Урис понимающе хмыкает, наклоняясь ближе. – Ричи пел в церковном хоре в детстве. Думаю, этот кэрол он расскажет наизусть, даже если разбудить его посреди ночи. Каспбрак ошарашенно пялится то на Тозиера, то на Стэна, мысленно пытаясь вписать образ хаотичного недоразумения в стены капеллы. Он снова приглядывается к Ричи, запоздало улавливая, как тот преображается во время пения, становясь тише и спокойнее; даже его лицо кажется более умиротворенным, будто что-то в его голове ненадолго встает на место, утихает или отключается вовсе. Его лицо – оно будто излучает свой собственный свет, и Эдди спешно поворачивается к Урису, списывая предательский румянец на глинтвейн. – Ричи. В церковном хоре, – тупо повторяет он, потому что не знает, что еще сказать. Стэн кивает, поджимая губы. – Я приходил слушать его почти каждое воскресенье. Мне нравилось, и его матери тоже, – он бросает неуверенный взгляд на свои руки и скомкано улыбается. – Лучше спроси у него об этом сам. Уверен, он расскажет. Мне бы твою уверенность, думает Эдди, сводя брови к переносице. Он удивляется тому, как голос поющего Ричи не похож на голос Ричи Обыкновенного. И дело даже не в тембре и не в интонациях; что-то неявное, но очень важное кардинально меняется – будто кто-то щелкает рубильником – и внезапно Эдди понимает, что не хочет, чтобы песня кончалась. – …four calling birds, three French hens, two turtle doves, and one Eds’ mom in a pear tree… – Очень смешно, придурок. Он корчится, показывая Ричи язык. Тот отвечает ему улыбкой, не прекращая петь и не прерывая зрительный контакт. Эдди почти позволяет себе поддаться этому гипнозу, но Стэн не перестает хохотать, и черт возьми, это просто неприлично… – А ты какого хуя ржешь? – огрызается он на Бена, с губ которого срывается единственный смешок. Он не знает, почему реагирует именно так – в конце концов, ему не привыкать к идиотским шуткам в исполнении Тозиера, да и то, что происходит у него внутри, похоже на что угодно, кроме раздражения. Собственное взведенное состояние заставляет его ерзать на месте, пихая под ребра пытающегося отдышаться Стэна. Ему хорошо – почти слишком хорошо – и странно – и он совершенно ничего не понимает. Он смотрит на Ричи снова, когда тот приступает к последнему куплету, и его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце сжимается, потому что тот по-прежнему смотрит только на него, на него – и на давящегося смехом Уриса, уткнувшегося в его плечо – и глаза за стеклами очков как будто темнеют, еще отчетливее проступая на бледном лице. Эдди жарко. – Твою мать, мне жарко! – Майк кряхтит, пытаясь натянуть на себя четвертый свитер Денбро и виновато поджимая губы. – Кажется, с этим тебе придется распрощаться. Я почти уверен, что слышал треск швов. – Оно того с-стоит, – отмахивается Билл, протягивая ему пятый джемпер с заплатками на локтях. – У меня все. Кто следующий? Остальные переглядываются, разводя руками. Хэнлон тяжело дышит, вытягивая шею, обхваченную многочисленными воротами разной степени узости. Он похож… на самого себя, залезшего в огромную шерстяную бочку. По крайней мере, Эдди не может придумать лучшего описания. – А где Ричи? – интересуется он у Бев, пытаясь вспомнить, видели ли его после того, как тот закончил петь. – На крыльце. Прохлаждается, – Марш прикрывает один глаз, припадая к видоискателю фотоаппарата Тозиера и нацеливая его на занявшего стойку сумоиста Майка. – Как всегда пропускает самое интересное. А потом начнется: откуда это на моей пленке, почему я ничего не помню… – Так может… позвать его? Беверли выпрямляется и смотрит на него с легкой загадочной улыбкой. Она лукаво щурится, и Эдди совсем, совсем это не нравится. – Позови! Следующий фант должен будет прочитать «Анаконду» в прямом эфире на манер срочных новостей. И не засмеяться. – …ту самую «Анаконду»? – Ту самую. Так что Ричи не захочет это пропустить. Каспбрак кивает, разворачиваясь на пятках и пересекая коридор. Он медлит у вешалки, но замечает оставленную Тозиером куртку и решает не выпендриваться тоже – хотя бы на этот раз. К тому же, он ведь просто пригласит его в дом, правда? На улице оказывается неожиданно сносно. Эдди прикрывает глаза от удовольствия, когда свежий воздух обдает его разгоряченное лицо, и дает Ричи время на то, чтобы свыкнуться с резким вторжением в персональное пространство. – Майк напялил кучу свитеров и превратился в Обеликса, – он берет протянутую ему сигарету, наклоняясь над зажженной спичкой, и медленно затягивается. Если завтра у него не пропадет голос – это станет настоящим рождественским чудом. – Надеюсь, он взял тебя подмышку, как Идефикса, иначе зачем это все, – Ричи жмурится, криво улыбаясь и разглядывая его сквозь дым. – Боюсь, роль собаки в этом доме уже занята кое-кем другим, – Эдди принципиально смотрит на дом напротив, стряхивая пепел на ступени. Он улавливает боковым зрением, как плечи Тозиера трясутся от беззвучного смеха, и опускает веки. – Вижу, ты не отдал ему свой новый свитер. – Не хотел, чтобы ты чувствовал себя одиноким идиотом. Их окутывает тишина – не напрягающая, но наполненная странным напряжением. Эдди приваливается поясницей к перилам, и на мгновение ему кажется, что действие марихуаны все еще не закончилось, потому что свет фонаря над входной дверью за спиной Ричи превращается в сияющий ореол вокруг его головы, и у Каспбрака перехватывает дыхание. Должно быть, это марихуана. Или глинтвейн. Или тот гребаный бокал ликера. Или этот взгляд Тозиера, направленный на него. А может, все вместе. Эдди пытается сосредоточиться на оленьих рогах, торчащих из копны темных волос под неправильным углом, когда замечает кое-что еще. – Какого хрена? Ричи оборачивается в указанном направлении и раздраженно стонет, закатывая глаза. – Чертова Беверли. – Пардон? – Каждый год одно и то же, – Тозиер пожимает плечами, лениво взмахивая рукой с сигаретой. – Она припирает домой гребаный букет этого дерьма, и мы спорим до потери пульса, сходясь на том, что у нее есть право на одну сраную ветку, которую она может повесить там, где захочет. А лучше запихнуть себе в задницу. – Но этого ты ей, конечно, не говоришь. – Не говорю. Ричи смеется, запрокидывая голову и упираясь затылком в дверь. Он смотрит на подвешенный у фонаря пучок омелы с белыми похожими на градины ягодами. Эдди смотрит на его длинную вытянутую шею с выступом кадыка, на вену, уходящую под ворот свитера и проступающую при каждом его движении. – А если бы мы заказали пиццу? Ричи сглатывает. Его кадык дергается вверх-вниз. Рот Эдди наполняется слюной. – Боюсь, в такое время пиццу разносят только конченые неудачники. – Тогда сам бог велел. Тозиер ухмыляется, отталкиваясь от двери и подходя ближе. Их разделяет теперь, быть может, всего пара футов, но Каспбрак не может перестать думать о том, что это все еще бесконечно много. – Ты хочешь спросить, пришлось бы кому-то из нас расплачиваться с курьером поцелуем? Возможно, – Ричи подается вперед, чтобы затушить окурок о железо перил. Эдди чувствует исходящий от него запах – парфюм, вино, розмарин и веселая ночь. – Но хочешь ли ты проверить? Ричи разглядывает его – долго и испытующе, с невесомой усмешкой на губах. Эдди разглядывает его в ответ, начисто забывая вопрос, зачарованно следя за расширяющимися зрачками, кажущимися просто огромными из-за толстых стекол очков. – Почему ты не носишь линзы? Неожиданная смена темы вводит Тозиера в явный ступор. Он пару раз моргает, удивленно хмурясь, а затем смущенно потирает шею, разворачиваясь полубоком. – У меня… эм, фобия, – произносит он почти шепотом, и Эдди ничего не может поделать с рвущимся наружу смешком. – У тебя что? – Это детская травма, окей? – Ричи обиженно насупливается, скрещивая руки на груди. – Ну, теперь ты просто обязан мне рассказать. Он буравит Каспбрака взглядом с добрые полминуты, пока не понимает, что тот не собирается сдаваться. Побежденно вздохнув, Тозиер поддевает ногой нижнюю перекладину перил и поправляет очки. – Мне приснился сон – кажется, в выпускном классе, когда я задумывался над тем, что делать со своим чертовым зрением. И там – во сне – линзы не были… линзами. Не знаю, это был какой-то кусок прозрачного пластика с круглой дыркой посередине, и когда я надел его, он обхватил мой глаз и сжал так сильно, что я проснулся от боли. – Да ну нахер, – Ричи кивает – и хмурится, как только слышит тихий смех Эдди. – Ты… серьезно ввел табу на самое простое решение своей проблемы из-за какого-то… сна? – Заткнись, – стонет Тозиер, пихая в плечо, но Эдди хохочет громче, и он тоже невольно начинает улыбаться. – Над таким, вообще-то, не шутят!.. – Ну надо же! Ричи Балабол запрещает шутить! Нужно объявить об этом в срочных новостях. Ричи фыркает и оборачивается к нему снова. Его лицо слегка краснеет, а взгляд становится тяжелее, невыносимее. Эдди хочется поддаться. Чертова марихуана. Или ликер. Или глинтвейн. Или все вместе. – Значит, линзы, – задумчиво тянет он, выпрямляясь. Их разделяет теперь, быть может, всего несколько дюймов. И это все еще слишком много. – М? – Ричи вскидывает бровь, чуть наклоняя корпус. – Кажется, я придумал костюм на следующий Хэллоуин. С секунду Тозиер обдумывает услышанное, а затем прикрывает глаза, смеясь. Каспбрак чувствует его дыхание на своей коже, и по его спине бегут мурашки. – Пошел ты, – говорит Ричи, и его затуманенный взор опускается на губы Эдди, когда он проводит языком по своим. Эдди прослеживает это движение и интуитивно повторяет его, улыбаясь. – Сам пошел. Он понятия не имеет, кто подается вперед первым. Кажется, они делают это синхронно, потому что в одно мгновение они пялятся друг на друга, а в следующее замирают, столкнувшись носами и зубами. Они глухо смеются, не отстраняясь, и Эдди слегка поворачивает голову, проводя языком по нижней губе Ричи. Она кажется чуть потрескавшейся и холодной, а на вкус – как вино, яблоко и корица. Горячие ладони Тозиера ложатся на его шею, притягивая ближе, но делая это так бережно и с такой осторожностью, что у Эдди заходится сердце. Он шумно выдыхает в рот Ричи, и их языки сталкиваются у кромки зубов. Роговая оправа впивается в его скулу; Каспбрак на мгновение отклоняется, не открывая глаз, на ощупь снимает очки и пытается запихнуть их в карман джинсов. Дрожащие пальцы слушаются с неохотой, а когда Ричи припадает поцелуем к его лицу в том месте, где остался след от ободка, последняя мысль покидает его измученный мозг, позволяя отдаться во власть происходящего. Он зарывается пальцами в волосы на загривке Ричи одновременно с тем, как их губы находят друг друга вновь. И ему снова жарко, и хорошо – слишком хорошо, – и странно, и Тозиер целует Эдди именно так, как ему этого хочется, и большие ладони на шее заземляют его, внушают чувство защищенности, уговаривают отпустить себя. И Эдди отпускает.

***

Первое, о чем он думает, открыв глаза – твою мать, кажется, я ослеп. Ему требуется несколько бесконечно долгих секунд, чтобы все же увидеть тусклый свет, пробивающийся через крошечные окна под потолком. Этого света едва хватает для того, чтобы разглядеть хоть что-то в помещении, но одно Эдди понимает точно: это не его комната. А вслед за этим осознанием приходит боль – невероятная и оглушительная, от которой сводит пальцы ног, а дыхание становится прерывистым и свистящим. Он скрипит зубами, накрывая ладонями виски, и только тогда замечает чужую руку, переброшенную вокруг его талии. Спустя минуту немой паники некоторые вещи встают на свои места. Первая: он в подвале. Вторая: его не похитили, потому что подвал принадлежит Ричи. Третья: Ричи лежит рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо и едва слышно посапывая во сне. На него обрушивается лавина смешанных эмоций, но острее всего Эдди ощущает стыд и страх, граничащий с ужасом. Он оценивающим взглядом оглядывает сначала себя, а затем и Тозиера, выдыхая с облегчением от того факта, что они оба в одежде – если не считать брошенные у кровати свитера и несколько расстегнутых пуговиц на его рубашке. Каспбрак осторожно, невыносимо медленно сдвигается к краю, перекладывая руку Ричи на матрас, но тот и не думает просыпаться – лишь зарывается лицом в подушку, чуть приоткрыв рот. Его кожа кажется мертвенно серой, а глаза скрыты упавшими волосами, но Эдди замечает все это лишь краем глаза. Он слишком сосредоточен на том, чтобы найти выход из комнаты, не развалившись от боли по дороге наверх. Прихватив с собой один из свитеров – и искренне надеясь, что он принадлежит ему – Каспбрак с трудом поднимается на ноги, морщась от хруста в коленях. Кто вообще спит на брошенном на пол матрасе, думает он, и верный ответ действительно кажется ему единственно возможным. Ричи не просыпается. Он вообще никак не реагирует на происходящее, и Эдди решает воспользоваться этим, начиная восхождение по лестнице и борясь с подступающей тошнотой. Электронные часы над студией показывают шесть утра. Он мысленно благодарит Майка за гирлянды, тусклый свет которых не режет глаза, но позволяет разглядеть достаточно много для того, чтобы беспрепятственно добраться до ступеней на второй этаж. Эдди чувствует себя вором, в одних носках ступая по наименее скрипящим участкам – не столько для того, чтобы не разбудить остальных, сколько для собственной безопасности. Ему кажется, что его голова вот-вот лопнет, тошнота набирает обороты, а от привкуса во рту хочется удавиться на месте. Между вторым и третьим этажом Каспбрак не выдерживает, приваливаясь к стене и медленно сползая на пол. Под опущенными веками танцуют пестрые мушки, и он жмурится до звона в ушах, позволяя себе тихо простонать в надежде на то, что от этого боль хоть немного утихнет. – Веселая ночка? Он вздрагивает – и тут же морщится от резкого движения. Над ним возвышается облаченный в пижаму Стэн: сонный, но, кажется, вполне трезвый. И зачем так кричать?.. – Я ходил попить, – зачем-то говорит Эдди, мысленно вручая себе награду за беспроигрышное и наитупейшее алиби. Урис усмехается, оценивающим взглядом окидывая его с головы до ног. – В одежде? Дерьмо. – Кажется, я уснул прямо так, – для убедительности Каспбрак растерянно смеется, незаметно проверяя размер свитера и с облегчением отмечая, что угадал. – Видимо, и правда веселая. Стэн щурится, молча кивая в ответ, а затем проходит мимо. – Ну, пойду и я попью. Спокойной ночи. Он удаляется, не дождавшись ответа – но вряд ли Эдди смог бы выдавить из себя еще хоть слово. На него вдруг обрушивается вторая лавина – и на этот раз это вспышки недавних смазанных воспоминаний. Алкоголь, алкоголь, много алкоголя, а после – поцелуи, и горячие руки, и сбитое дыхание, и неразличимый шепот, и пружинистый матрас под лопатками, и запутавшиеся в вьющихся волосах пальцы. Голова Эдди буквально взрывается от боли, на глаза наворачиваются слезы, и все, о чем он мечтает – почистить зубы и уснуть. Желательно, вечным сном. Но стакан воды перед этим был бы весьма кстати. А лучше два. Или три. Можно даже из-под крана – в честь праздника. Я больше никогда не буду пить, думает он, отскребая себя с пола и преодолевая последний пролет.

***

Эдди знает, что не может прятаться вечно. Несколько часов он отлеживается, периодически выныривая из нестабильной поверхностной дремоты, оглушенный действием тайленола и придавленный к кровати ставшим вдруг неподъемным одеялом. Его тело – слабое и как будто слишком легкое; ноги немеют от холода и страха. Он практически ничего не помнит. Последний относительно четкий кадр в его мысленной фотопленке – две смазанные фигуры на крыльце; и он знает, что произошло там, но понятия не имеет, что было после. Видели ли их остальные? Что из произошедшего помнит Ричи? Его мысленная фотопленка безбожно засвечена, и от одной идеи о том, чтобы восстановить ход событий, на Эдди накатывают новые волны тошноты, вызванной необъятным ужасом. Он мучается от неизвестности, но даже не пытается себе помочь. Его радио выключено, потому что он боится узнать, о чем они говорят. Он ощущает себя котом Шредингера, запертым в собственной комнате, как в коробке, молящимся о том, чтобы его никто и никогда не нашел. Но никто и не пытается его найти. В один из неустойчивых периодов полусна он слышит тихий неуверенный стук в дверь – но, возможно, ему лишь кажется. Эдди не открывает. Стук не повторяется. Он остается один. Он до безумия голоден. Часы показывают пять вечера. Каспбрак уже полностью собран к вечернему эфиру. Он невольно задумывается о причинах, по которым никто даже не попробовал к нему заглянуть. Может, это обыкновенная солидарность в связи с всеобщим похмельем? Или они что-то знают и… Его желудок в очередной раз издает утробный полу-рык полу-стон, и Эдди вздыхает, прикрывая глаза и соскабливая со внутренних стенок грудной клетки остатки мужества. Он должен поесть. Он должен выйти из этой чертовой комнаты, спуститься вниз и поесть. В конце концов, он не может прятаться вечно. На первом этаже пусто – как и всегда в это время суток. Гостиная все еще напоминает место падения метеорита, и Эдди делает вывод о том, что похмелье настигло действительно всех. Единственный источник звука – динамик над огромным толстым окном в студию. Он смотрит исключительно под ноги, выдыхая с облегчением лишь в стенах кухни, а затем слышит голос – приглушенный и хриплый, но традиционно воодушевленный. Его глупое, отчаянное сердце отчего-то начинает колотиться быстрее. – …и я понятия не имею, как вы провели Рождество, но от души поздравляю вас с тем, что этот дебильный сезон наконец-то закончился. Для всех тех, кто не может похвастаться ничем хорошим – следующая песня. Эдди узнает ее по первым аккордам клавишных, и его губы трогает рассеянная улыбка. Ну конечно, это “I Hate Christmas Parties”, думает он, задерживаясь на кухне чуть дольше, чем того требует приготовление тостов. Голод моментально исчезает, когда его посещает мысль о том, что, возможно, выбор композиции обоснован определенными причинами. И он не уверен, что хочет знать наверняка. С тарелкой в одной руке и кружкой чая в другой Каспбрак решительно направляется обратно к лестнице, и на полпути собственное тело подводит его. Он замирает, невольно разглядывая Тозиера и не находя в себе сил для того, чтобы перестать. В руке Ричи – закрытая жестяная банка пива. Он прикладывает ее ко лбу, чуть сползая в кресле, и бездумно смотрит в стену, противоположную аппаратной. Он выглядит изможденным и не выспавшимся, привычно растрепанным и непривычно неловким – будто ему неудобно в своем же теле с этими невозможно длинными конечностями, которые безвольно покоятся, где придется и как придется. Никаких ног на столе. Никакого настукивания ритма пальцами по колену. Но Каспбрака удивляет не это. Ричи кажется… растерянным и испуганным. Словно почувствовав посторонний объект в поле зрения, он поворачивается к окну в гостиную и замечает Эдди. Его глаза – его дурацкие огромные глаза за дурацкими толстыми стеклами дурацких очков – становятся еще больше. I can't figure you out, Is this what Christmas is all about? Cause it's a broken heart that you're giving me… Ричи здесь – молчаливый, недвижимый, завороженный, неправильный; его сейчас так мало, но как будто даже этого становится слишком много, и то, как он смотрит на него в ответ – господь, дай ему сил. Эдди срывается с места, перешагивая сразу через две ступени, мечтая закрыться в своей комнате на ближайшие сорок минут и выкинуть из головы этот взгляд – взгляд, в котором узнавание, и страх, и растерянность, и надежда, и отчаяние. Он едва не роняет свой несчастный завтрак – или обед – или ужин – так сильно трясутся его руки. – Черт, – шипит он, опускаясь на кровать и пряча лицо в ладонях. – Дерьмо. Гребаное дерьмо. Ричи помнит. Ему хватает одного короткого гребаного взгляда, чтобы понять это, чтобы липкая паника опутала его пищевод и трахею, лишая аппетита и превращая каждый вздох в настоящее испытание. Ричи помнит, и Эдди лишь задается вопросом – как много – потому что сам он довольствуется лишь невнятными тусклыми обрывками, больше напоминающими кадры из фильма о ком-то другом. Ни вкуса, ни звука, ни ощущений; только голые факты в виде образов, отпечатавшихся на внутренней стороне век – образов, от которых не удается сбежать. И Каспбрак не пытается. В конце концов, он приходит к осознанию того, что его выборочная амнезия – лучшее, на что он мог надеяться, учитывая обстоятельства. Он не уверен, что в противном случае смог бы принять это решение. Он смотрит на Ричи, привалившись к кухонной стойке. Тот возится с чайником, полностью концентрируясь на поставленной задаче. Никаких словесных перепалок, многозначительных взглядов и дурацких шуток; ничего из того, к чему за несколько месяцев успели привыкнуть они оба. И хотя они не игнорируют друг друга, по-прежнему с пеной у рта препираясь в эфире и за общими приемами пищи, исчезает главное – то, что делало их ими. Эта ненавязчивая, естественная, само собой разумеющаяся интимная близость, не имеющая ничего общего с близостью физической, ставшая очевидной лишь после своей пропажи. Эдди даже не знал, что это было между ними. Зато знает теперь – теперь, когда на кухне лишь он и Тозиер, когда воздух между ними едва ли не трещит от электричества, а тишина давит на уши так, что хочется забиться в угол, зажав голову между коленями. Эдди не нравится это. Эдди хочет все исправить. Эдди хочет вернуться назад. Он не успевает ничего предпринять. – Итак, – Ричи поднимает кружку, задумчиво разглядывая плавающие в воде чаинки. Он стоит лицом к окну, и полуденный свет выбеливает его кожу до какого-то болезненного оттенка, контрастирующего с чернеющими кругами под нижними веками. Эдди чувствует, как его кишки связываются в тугой узел. Он пытается сглотнуть и едва не давится, оглушаемый отдающим в висках пульсом. С рождественской вечеринки прошло четыре дня. Четыре дня с того момента, как они в последний раз разговаривали с глазу на глаз. – Итак. Четыре дня мимолетных взглядов, в которых страх, и растерянность, и надежда, и отчаяние, и подавляемое желание заговорить. Ричи смотрит в окно. – Неплохая вышла попойка, да? Эдди думает, что его сейчас стошнит. – Особенно для тех, чьи свитера Майк добровольно забрал в стирку. У него отличный кондиционер, знаешь… Он прекрасно осведомлен о том, что звучит невероятно жалко, но не может остановиться. Все что угодно – лишь бы Тозиер перестал быть… таким. И это предсказуемо не срабатывает. – Не знал, но буду иметь в виду. Хотя я говорил о другой части. Наверное, ты догадываешься, о какой. И я думал… Он внезапно замолкает, разворачиваясь к нему, и – вот оно. Неряшливая щетина, искусанные губы и немой вопрос в темных утомленных глазах. Эдди физически больно. Он отставляет собственную кружку с кофе и кладет дрожащую ладонь на свое глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце. У него не возникает даже мысли о том, чтобы прикинуться дурачком. Черт возьми, он не может и не собирается поступать так ни с одним из них – особенно с Ричи. Он хочет сказать так много, но у него нет слов – только эта боль и страх быть непонятым, отверженным, брошенным. Он словно со стороны слышит свой голос – надтреснутый, сиплый, умоляющий. – Ричи… я не могу. И он даже не знает, что конкретно он не может. Ричи, по сути, ничего ему и не предлагает, но по тому, как надламывается бесстрастная маска на его лице, по тому, как он опускает взгляд, опускает кружку и сцепляет подергивающие пальцы, Эдди понимает – это оно. – Почему? – свистящим шепотом срывается с губ Тозиера, и все, чего хочет Каспбрак – обнять его до хруста ребер. Но он не может. Они вообще ни разу по-человечески не обнимались – так какое право он имеет на это теперь? И что он может ответить? Потому что я не помню, каково это – целовать тебя? Потому что это был не я? Потому что я не уверен, что поступил бы так, будучи трезвым? Потому что я не хочу сделать больно себе, но еще больше – тебе? Потому что я только-только начал обретать тебя по-настоящему? – Потому что ты мой лучший друг. Он хмурится, пытаясь игнорировать жжение в глазах, и его лицо бесстыдно предательски краснеет. То, что он произносит, звучит так ничтожно и смешно, но в этом нет его вины, как нет его вины в том, что это признание дается ему тяжелее всего, что он когда-либо говорил за всю свою жизнь – а он, на минуточку, совершил каминг-аут в прямом эфире одного из самых популярных утренних шоу Америки. Эти чувства – самые сильные из всех, что он испытывал. Эти слова – самые важные, имеющие самый большой вес, квинтэссенция его искренности и откровенности. Это признание – самое ценное из того, что у него есть, самое ценное из того, что он может отдать; и он отдает, безрассудно и безоглядно, как если бы протягивал собственное вырванное из груди сердце – глупое, отчаянное и суматошно бьющееся. У Эдди не остается ничего, кроме надежды на то, что Тозиер поймет. Он почти не верит в это, но надежда – надежда остается. – Ты… в свой первый сольный эфир ты посвятил мне песню “We Hate You, Please Die”. – Вот именно, Рич. И, кажется, Ричи понимает. В его глазах мелькает удивление, а еще то самое микровыражение, от которого узел в желудке Эдди затягивается сильнее, но затем бледное лицо разглаживается и как будто проясняется. А может, это лишь игра света. Тозиер долго смотрит на него, и этот взгляд больше не кажется невыносимо тяжелым. Спустя несколько мгновений уголок его губ приподнимается в подобии улыбки. – Хорошо. Как скажешь… лучший друг, – говорит он, и его голос звучит ровно и уверенно. Эдди хочется расплакаться от облегчения. – Ну так что, мы… подпишем что-нибудь, или пожмем руки?.. – Обойдемся устной договоренностью, – фыркает Ричи, снова обхватывая кружку ладонями, делая глоток и прикрывая глаза. Он выдыхает – рвано и устало. Эдди не может отвернуться – и не уверен, что хочет. – Наслаждаешься видом? – усмехается Тозиер, по-прежнему не поднимая век. Каспбрак несильно ударяет его в плечо – и в этот момент все встает на свои места. Настолько, насколько это вообще возможно. – Бип-бип, Балабол.

***

– Десять!.. У них остается три дня до конца года – три дня на то, чтобы вернуться к нормальному положению вещей. Это кажется невыполнимой задачей – по крайней мере, на первый взгляд – но они справляются. Кажется. Вероятно. Скорее всего. По крайней мере, в тот же день они ужинают вместе в перерыве между эфиром Эдди и вечерним блоком, лениво наблюдая за перепалкой Уриса и Денбро. – Да лад-дно тебе! Пусть пост-стоит еще недельку, – Билл бросает умоляющий взгляд на ель, переливающуюся огнями гирлянд. – Через неделю мы утонем в иголках, – Стэн скрещивает руки на груди, приподнимая подбородок. – Лучше избавиться от нее сейчас, чем делать это первым пунктом в списке заданий в новом году. – Или ты просто боишься незавершенных дел? – вставляет развалившийся на диване Бен, усмехаясь, когда Урис показывает ему средний палец. – Стэн… п-пожалуйста, – рука Билла дергается в порыве коснуться его запястья, но замирает на полпути. Они смотрят друг на друга какое-то время, прежде чем Стэн сдается, устало выдыхая и потирая глаза. – Ладно. Но этим займешься ты. И не жалуйся потом, когда найдешь чертовы иглы в собственной кровати. Лицо Денбро озаряется. Он смелеет, кладя ладонь на предплечье Уриса, и на щеке последнего появляется ямочка. – Снимите комнату, – хором произносят Эдди и Ричи, не глядя отбивая друг другу пять. Это выходит до того естественно и рефлекторно, что у Каспбрака теплеет в груди. Возможно, все на самом деле налаживается. Билл закатывает глаза, но его улыбка становится еще шире, когда он подается вперед, понижая голос. – По моим п-прогнозам, счетчик Ричи обнулится в начале января. Как нас-счет свалить эту миссию на него? Стэн не выказывает возражений. – Девять!.. На следующий день – за два дня до конца года – Ричи снова похож на прежнего себя. На нем очередная пестрая рубашка, под которой футболка с витиеватым «thank god it’s NOT Christmas». Эдди не знает, скрывается ли здесь двойной смысл, или это его паранойя – в любом случае, Тозиер ведет себя как обычно, дважды за эфир отпуская шутки про его мать, и еще с десяток – про него самого. И Эдди не мог бы быть счастливее. – Восемь!.. – Не знал, что у тебя есть нормальная одежда. Ричи с неудовольствием разглядывает синий вязаный свитер, раздраженно одергивая рукава, и фыркает. – Вся моя одежда нормальная. А за это спасибо Бев. – Никто не виноват, что у тебя нет синих вещей, – Марш пожимает плечами, не отрываясь от кукурузных хлопьев. Тозиер открывает рот, чтобы ответить, и Эдди мысленно готовится ко второму раунду бесконечного спора под рабочим названием «в-рот-я-ебал-этот-ваш-главный-цвет-года-и-кому-он-вообще-всрался». Что бы Ричи не сказал – победит все равно Бев. Потому что это ее призвание. И потому что это Бев. Он устало вздыхает, натягивая на голову капюшон синего худи и зарываясь руками в карманы. Тозиер бросает на него нечитаемый взгляд – и поджимает губы. – Ладно. Синий так синий, – говорит он, и даже Марш вскидывает брови в удивлении. Ему идет этот свитер, думает Эдди. А затем вспоминает, что они, вроде как, признанные лучшие друзья, и скрывать больше нечего. – Тебе идет этот свитер. Ричи снова осматривает себя – недоверчиво, если не скептически. В его лице происходит мимолетная перемена – Эдди не может определить ее природу, но это не имеет значения. Ричи улыбается. – Значит, надену его на свиданку с твоей мамашей. – Семь!.. Все налаживается. Ричи в новом свитере невероятно хорош, они лучшие друзья, на дворе – крупный снегопад, и последний день декабря переваливает за середину без происшествий. Все налаживается. Эдди уверен в этом ровно до пяти часов вечера. Ричи всегда выглядит по-особенному собой, когда находится в студии один – и Каспбрак ни за что бы не признал, что ему безумно нравится наблюдать за ним в такие моменты. – Что же, про уходящий год можно сказать много всего… интересного, – Тозиер невесело усмехается, слегка крутясь в своем кресле. – Но мне лень. Поэтому пусть за меня скажет один из лучших голосов в моем личном хит-параде. Наслаждайтесь! Он прибавляет громкость на проигрывателе, и у Эдди, собирающегося покинуть аппаратную для того, чтобы ненадолго подняться к себе, немеют ноги. Он бессильно обмякает на сидении, захлестываемый волнами лаконичных фортепианных аккордов, оглушенный мощным тембром Брендона Ури, опустошенный и пораженный. There's no you and me This impossible year Only heartache and heartbreak And gin made of tears… Ричи воплощает в себе само смирение и расслабленность. Его волосы обрамляют угловатое лицо, смягчая черты. Они стали короче («ты подстригся» – «новый год – новый я, Эдс») и завиваются еще сильнее, чем прежде. Глаза за стеклами очков прикрыты, а губы растянуты в улыбке – достаточно печальной для того, чтобы Эдди понял: ничто между ними уже не будет прежним. Все не налаживается. Все выстраивается заново. Они встречаются взглядом на последних словах песни. There's no sunshine There's no you and me There's no good times This impossible year… Улыбка Ричи теплеет. И Эдди думает, что готов на что угодно, лишь бы она никогда больше не была такой горькой, как до этого. – Шесть!.. Каспбрак отключает микрофон и включает последнюю композицию в своем эфире. Он опускает голову на столешницу, позволяя себе глубокий вздох. Через двадцать минут они соберутся здесь снова – всем Клубом – для того, чтобы дождаться полуночи, провести обратный отсчет и встретить новый год вместе со своими верными слушателями («кто вообще включает радио в эту ночь?» – «о, Спагетти, поверь, неудачников гораздо больше, чем ты можешь себе представить. По статистике, каждый третий. Возможно, один из твоих друзей…» – «заткнись, я понял»). Но сейчас он один, и он завершает свой блок песней, не являющейся саундтреком к “Begin Again” – зато описывающей его состояние лучше, чем что-либо другое. Some days it seems okay Got some good friends around me But I'm still scared of losing my head I guess there's just something selfish about me… Гребаный лучший альбом пятилетки, с грустью думает он, поднимая взгляд. За окном студии посреди гостиной с тостом в руке стоит Ричи. Это должно выглядеть странно – но почему-то не выглядит. Эдди вспоминает их первую встречу – первый раз, когда он увидел Тозиера, укравшего его завтрак и точно так же замершего за спиной Билла – и невольно улыбается. Это был тяжелый год. Невероятный год. Год, начавшийся с ненависти к себе и потери веры в какие-либо перспективы – и закончившийся вот так, в компании друзей, у микрофона, с Ричи и гребаным тостом в его руке. It's been a difficult year I just wish we'd been together to face it… И Ричи улыбается в ответ. – Пять!... – Эдди! П-приём! Билл щелкает пальцами у него перед носом, и Каспбрак вздрагивает, рассеянно моргая. – Четыре!.. – Порядок, я в норме. Извини. – Три!.. Майк улыбается как безумный, уставившись в экран телефона. Он воровато оглядывается по сторонам, прежде чем изобразить воздушный поцелуй и щелкнуть себя на фронтальную камеру. – Два!.. Они наклоняются ближе к микрофонам, словно готовясь к старту. Впервые их семеро в рубке – и Денбро ведет отсчет вместе со всеми, не прекращая улыбаться. Король в эфире, думает Эдди, привыкая к новому для этой комнаты лицу. – Один!.. Хэнлон нажимает клавишу отправки и прячет телефон в карман, подаваясь вперед вместе со всеми. И Каспбрак не может – не пытается – сопротивляться этой энергетике. Он поддается – и чувствует себя почти счастливым. – Ноль! С новым годом! Бен разворачивает Беверли к себе, крадя у нее быстрый, но чувственный поцелуй. Она смеется, шутливо толкая его в плечо, а затем обнимает за талию, устраивая голову на широкой груди. Стэн и Билл разделяют недолгий выразительный взгляд, прежде чем присоединиться к всеобщему ликованию. Урис пытается выровнять дыхание, переплетая пальцы с взявшим его за руку Денбро. Эдди смотрит на Ричи, потому что тот смотрит на него первым. Хотя, возможно, все происходит совсем наоборот. В любом случае – они просто смотрят друг на друга, не произнося ни слова. Лицо Ричи будто излучает особый свет, и он щурится – один глаз чуть больше другого – после чего ухмыляется и коротко кивает. Эдди заворожен и покорен. Он кивает в ответ. – А теперь давайте надеремся так, будто это первая тусовка в году!.. – Не пытайся шутить, Бенджаминго. Тебе не идет. Каспбрак остается верен своему слову – по крайней мере, на этот раз. Он отказывается от травки, ссылаясь на усталость, но веселится вместе со всеми и делает вид, что пьет тоже, незаметно подливая в бокал чистый тоник и вполне правдоподобно морщась от горько-кислого привкуса во рту. Он уверен, что его маневр остается незамеченным, пока не ловит на себе проницательный взгляд Ричи, цедящего одну несчастную бутылку пива на протяжении всей ночи. Поэтому Эдди не удивлен, что вечеринка заканчивается именно так, как она заканчивается. Бен относит разомлевшую и пьяно смеющуюся Беверли наверх; Билл провожает слегка пошатывающегося Стэна после того, как тот проводит сокращенный эфир, пробежавшись по самым безобидным новогодним историям разных авторов, а затем спускается вниз, чтобы помочь Майку зарядить «комнатного диджея». В конце концов, на первом этаже их остается всего двое, и Каспбрак ощущает необъяснимое волнение, глядя на утомленно пощипывающего переносицу Ричи. Они почти завершают уборку мусора, когда из приемника начинают доноситься электронные биты, сменяющиеся голосом Алекса Тримбла. – Твоя пластинка, – усмехается Эдди, завязывая ручки очередного мусорного пакета. Это не вопрос – но Ричи все равно отвечает. – Эта попса? Вот еще, – хмыкает он, и Каспбрак почти верит – пока не слышит, как тот едва уловимо напевает себе под нос, пряча в холодильник все, что еще можно доесть наутро. Maybe someday, you'll be somewhere Talking to me as if you knew me, Saying, I'll be home for next year, darling. I'll be home for next year… Они устраняют основной ущерб достаточно быстро – слишком быстро. Тозиер лениво машет рукой, направляясь к подвалу, и Эдди – Эдди не может допустить, не хочет, чтобы все оборвалось вот так. – Скажи… – он запинается, неуверенно кусая нижнюю губу и разглядывая ладони. – У нас все… хорошо? Ричи оборачивается, снова награждая его этим нечитаемым взглядом, от которого по позвоночнику бегут мурашки. Какое-то время они просто стоят в противоположных концах гостиной и смотрят друг на друга – и у Эдди перехватывает дыхание. If you think of me, I will think of you… – Все хорошо, – Ричи улыбается – устало, но искренне – и ерошит волосы на затылке, прежде чем взяться за дверную ручку. – С новым годом, Эдди. Через мгновение Каспбрак остается один. Его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце почти выпрыгивает из груди, и он неосознанно касается губ, которые отчего-то начинают гореть. Он спешит вверх по лестнице, в свою комнату, когда чувствует едва различимый, но вполне очевидный порыв последовать за Тозиером. Ричи, кажется, впервые называет его по имени – и Эдди не знает, что это значит, но ощущается оно как-то странно, болезненно, неправильно. Он решает обдумать все на свежую голову. В новом году.