Radio Losers

– …а мы напоминаем, что сегодняшний день – совершенно обычный для кого угодно, кроме нас... – Потому что наш Клуб имеет целых два повода для того, чтобы нахреначиться в хлам! – Бип-бип, Балабол. – Эй, я еще и не начинал! Как насчет поделиться новостями со слушателями, Эдс? Каспбрак опускает лицо, шумно выдыхая. Он искренне надеется на то, что все остальные спишут это на типичное раздражение из-за слов Ричи. Какая ирония, думает он, понимая, что реплика Тозиера вызывает в нем нечто спектрально противоположное раздражению – и Эдди, кажется, совсем не против. Потому что все приходит в норму. Или в то, что становится новой нормой для них с Ричи. Старые клички возвращаются – и он ненавидит то, как трепещет все внутри него, когда первым, что говорит ему Тозиер наутро после новогодней вечеринки, становится «а на завтрак у нас вчерашняя паста – не сочти за каннибализм, Спагетти». И круг замыкается, и все продолжает идти своим чередом. Но иногда Каспбрак ловит на себе задумчивые взгляды, иногда он буквально чувствует их кожей, и его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце спотыкается, ускоряя бег; а иногда он одергивает себя, замечая, что сам смотрит слишком долго, слишком внимательно, слишком… – и его пальцы зудят от желания поправить оттопырившийся ворот чужой рубашки, или пригладить непослушные темные вихры на затылке, или… – В общем, это новая норма, к которой они привыкают довольно быстро, потому что старого в ней все же намного больше. А все эти странности – издержки становления лучшими друзьями. Эдди уверен в этом больше, чем в чем-либо еще. Он наклоняется к микрофону, усмехаясь. Неудачники объявляют об этом уже, наверное, в шестой раз за сутки, но вечерний эфир близится к концу, а значит, ему выпадает честь произнести это последним. – День рождения Короля! – Как мило, что ты поставил сие событие на первое место! – Ричи вытягивает губы трубочкой, прижимая ладони к груди, и Стэн закатывает глаза. – Потому что без этого события не было бы и второго… – Боже, как же хорошо, что никто из вас не ведет новостной блок. – Бев фыркает и трясет волосами, поправляя наушники. – Леди, бродяги и прочие неудачники! Спешим напомнить вам, что сегодня нашему радио исполнилось ровно пять лет! – Это первый юбилей Клуба, и мы хотим, чтобы вы знали, что этот день настолько же ваш, насколько и наш – ведь без вас у нас ничего бы не вышло, – Бен улыбается, ерзая в кресле и едва ли не излучая воодушевление. – И я говорил это уже тысячу раз, но повторю в тысяча первый: быть неудачником круто! – Меня натурально подташнивает от вашей жизнерадостности, но хрен с вами. Перед тем, как мы все-таки уйдем в отрыв и оставим вас куковать в ожидании Стэна Бёрд-мэна, мне бы хотелось от лица всех сидящих здесь лузеров воздать почести Бильбо, также известному как Биллионер, также известному как Бильям Единственный и Неповторимый. Я… Эдди запоздало замечает, как подрагивают ладони Ричи. Тот кажется непривычно уязвимым и открытым, когда поворачивается к окну аппаратной, и в его глазах мелькает что-то невероятно глубокое и сокрушительное по своей силе. Билл смотрит на него точно так же, и этот немой диалог сквозь стекло заставляет Каспбрака почувствовать себя лишним. А еще – выброшенным за борт. А еще – бесконечно тронутым. Он заворожен и покорен, но не собирается в этом признаваться. Тозиеру хватает пары мгновений, чтобы вновь взять себя в руки. И все происходит до того стремительно, что остальные, кажется, не успевают уловить перемены. Но Эдди улавливает. Разумеется. – Мы поговорим с глазу на глаз. Как взрослые мужики, – басит Ричи в микрофон, и Беверли цокает языком, качая головой. – Но прямо сейчас, пока мы здесь, пока наш Клуб в сборе – преклоним же колена перед Королем! Стэн выкручивает рукоятку громкости на проигрывателе, и от оркестрового вступления струнных по спине Каспбрака бегут мурашки. I used to rule the world Seas would rise when I gave the word Now, in the morning, I sleep alone Sweep the streets I used to own… Они вываливаются из студии всей толпой, налетая на вышедшего из аппаратной Денбро и душа его в своих объятиях. Тот глухо смеется и пытается ответить каждому; он буквально сияет, пока нестройный хор громко подпевает Крису Мартину на словах «Long live the king!», и его дрожащий вздох тонет в мешанине звуков. – Вы – мое з-зеркало, мой меч и щит*, – говорит он, быстро проводя ладонью по глазам, и тычет Ричи локтем меж ребер, фыркая, когда тот умиленно гудит в его макушку. – И не совестно изд-деваться над пожилым человеком? – То, что ты самый старый, не делает тебе скидки на количество выпитого, – Тозиер хлопает его по плечу, ухмыляясь, – покажи детишкам, как папочка умеет отрываться! – Кто-нибудь говорил тебе, что ты мерзкий? – интересуется Эдди, когда все потихоньку движутся в сторону кухни. – Каждый день, – бросает проходящий мимо Стэн, не оборачиваясь. Как бы то ни было, Билл показывает. Он пьет больше всех, умудряясь оставаться самым трезвым – и Эдди подозревает, что виной тому опыт и по-настоящему королевская выдержка. Он много смеется, жестикулирует, говорит – и говорит так, что даже Ричи затыкается, слушая его едва ли не с открытым ртом. Потому что – ну, Билл умеет рассказывать истории. – …и когда мне было т-тринадцать, Джорджи пропал. Он вышел на п-прогулку в дождь, без меня, потому что я чувствовал себя к-как использованная бумажная салф-ф-фетка. Тем хуже было весь вечер рыск-скать по округе, пытаясь его найти – у меня даже не было г-г-голоса, чтобы окликнуть по имени… – Пожалуйста, скажи, что все обошлось, – шепчет Урис, втягивая голову в плечи. Бев кивает с расширившимися от ужаса глазами, и Билл – Билл выдерживает самую драматическую паузу из возможных, нечитаемым взглядом вперившись в собственные ладони. Когда напряжение достигает своего предела, он сдается и прыскает, опуская лицо. – Ок-казывается, он провалился в к-канализацию через водосток. Джорджи звал на п-помощь несколько часов и безнадежно ох-хрип, так что я нашел его лишь чудом – по к-клочку порванного дождевика, зацепившегося за край бордюра… – Мать твою, Бильбо, – Ричи шумно выдыхает, с недовольством поправляя очки на переносице, – ты чуть не превратил нашу тусовку в вечер памяти. – Ск-кажи спасибо, что я не выдумал байку про какого-нибудь мерз-зкого клоуна, пожирающего д-детей, – Денбро хихикает, уворачиваясь от затрещины и подливая себе пива. – Спекулировать на чужих фобиях грубо, – вставляет Майк, и Ричи смотрит на него с чем-то подозрительно похожим на благодарность. – Не так грубо, как я отжарил миссис Каспбрак прошлой ночью, но… – Иисусе, Тозиер, – Бев роняет голову на сложенные руки, и Бен утешающе поглаживает ее по плечу, беззвучно смеясь, пока Эдди воздевает руки к потолку, всем своим видом воплощая мученичество и страдание. – Я же просто дышал… – Майки, я п-писатель. Писатель-мистик. С-спекулировать на страхах пот-тенциальных читателей – бук-квально моя работа. – Да, да, бла-бла-бла, не забудь включить это в свою речь на получении Пулитцера, – Ричи решительно хватается за бокал и поднимает его над столом, побуждая остальных присоединиться. – Сейчас твоя единственная работа – нажраться в хлам! И в кои-то веки с ним никто не спорит. Час спустя Эдди обнаруживает себя на полу. В его руках – непонятно откуда взявшаяся темно-зеленая подушка. Около его скрещенных ног – непонятно какая по счету бутылка с наполовину допитым пивом. На диване напротив него – Бен и Бев с ноутбуком на коленях. Над ними возвышаются Ричи и Стэн; они держат свои руки на плечах Хэнскома и Марш, отрезая пути к отступлению. – Контрольный, – Тозиер тянется к лэптопу и нажимает пробел. Беверли громко стонет в ладони, умоляюще глядя на Ричи снизу-вверх. – Пожалуйста, хватит. Если я посмотрю это видео еще раз – клянусь, меня стошнит. – Вау. Грубо, – Урис неодобрительно качает головой, усиливая хватку. Бен жалобно морщится, обреченно пялясь в экран. – Сдался им этот танец, – Каспбрак вздыхает, крепче обнимая подушку и осоловело озираясь. – А где Майк? – Был п-послан на поиски винила, – усмехается Билл, сидящий в паре дюймов от него и наблюдающий за происходящим с умиротворенностью многодетного папаши, наконец собравшего всех детей в кучу. – Балабол позволил ему перерыть его стеллаж – кто в своем уме откажется от т-такой возможности? Я, думает Эдди, вспоминая об очередной пластинке, найденной утром на собственной этажерке и дожидающейся его в спальне. Иногда ему кажется, что он успел послушать все, что Ричи мог ему предложить – и каждый раз убеждается в том, что глубоко заблуждается. – Напомни, что вообще происходит? – он бездумно смотрит на настенную лампу сквозь зеленое бутылочное стекло, взбалтывая нагревшуюся и отдающую кислятиной жидкость. – Дай-ка подумать… к-кажется, минут двадцать назад заиграла "This Too Shall Pass", и Ричи вд-друг вспомнил, как они со Ст-тэном ставили танец для к-конкурса талантов в колледже. Оказалось, что они дост-таточно хорошо помнят движения, но им нужны еще двое, так что… – Нам повезло, – заканчивает за него Эдди, и Билл смеется, чокаясь с ним пивом. Каспбрак морщится от мерзкого привкуса, мечтая поскорее добить порцию, чтобы сходить за следующей. Он позволяет себе напиться – впервые с рождественской вечеринки – потому что все приходит в норму – или новую норму – и ему больше незачем одергивать себя от дурацких поступков, ведь никаких поступков больше не предвидится. Ричи подмигивает ему, и Эдди понимает, что снова пялится слишком долго. Он показывает язык в ответ и удивленно вскидывает брови, когда Билл плюхается на соседнюю подушку, подавая ему холодную бутылку. – Я и не заметил, что ты отходил, – бормочет он, отставляя пустую и делая глоток из новой. Денбро ухмыляется, глядя на него заговорщицки и понимающе одновременно. – А я заметил, что ты не заметил. Это просто несправедливо, думает Эдди. Гостиная приятно кружится у него перед глазами, и он явно не решился бы сейчас встать на ноги – но Билл тем временем выглядит как никогда спокойным и уверенным в себе, и алкоголь развязывает ему язык в достаточной степени для того, чтобы свести заикание к минимуму. Дебильный закон равновесия. – Мы готовы! – Тозиер возбужденно потирает руки, и его глаза сверкают за толстыми стеклами очков. Стэн поднимает большой палец, глядя на Майка, и тот отвечает кивком, ставя иглу на пластинку и плавно убавляя играющую песню для создания эффекта перехода. Эдди с усилием разлепляет веки в достаточной мере для того, чтобы окружающие его стены перестали качаться и заняли свое законное положение. Ричи, Бен, Бев и Стэн выстраиваются перед ними в шахматном порядке, когда секундную тишину эфира разрывает череда дребезжащих аккордов электрогитары. – Что… Внезапно все приходят в движение. Они синхронно поворачивают головы влево, вправо, поднимают руку, снова поворачивают головы лицом к зрителям. На этом слаженность их танца подходит к концу. Тозиер и Урис с идеальным бесстрастием во всем своем облике продолжают выполнять сложную последовательность несложных действий, пока Бен и Беверли косятся друг на друга, выглядя в равной степени растерянными и сконфуженными, и пытаются подстроиться под остальных. Стэн невозмутимо располагает их в ряд, хватая Бев за плечо и заставляя ее так же схватиться за Бена, когда Ричи отделяется ото всех и выходит в перед, одними губами проговаривая текст за солистом. Sit back, matter of fact, Teasing, toying, turning, chatting, Charming, hissing, playing the crowd… Он подмигивает Эдди – снова – при этом комично вертя руками и делая нелепые приставные шаги из стороны в сторону. Каспбрак фыркает и закатывает глаза, прикрывая их ладонью; но любопытство все же побеждает, так что он наблюдает за происходящим с сочувствием по отношению к явно не улавливающим сути всего шоу Марш и Хэнскому и легким восхищением, адресованным Стэну и Ричи. Потому что – ну, они выглядят эффектно. Или выглядели бы, если бы не путающиеся и наступающие друг другу на ноги новички в их танцевальной труппе. – Oh such grace, oh such beauty, – Тозиер выныривает из кривоватого хоровода, вскидывая руки и вертясь на месте на манер какого-нибудь гребаного подсолнуха. Он посылает воздушный поцелуй Каспбраку и скалится, когда тот показывается средний палец в ответ. – Поверить не могу, что когда-то здесь не было этих п-придурков, – у Билла заплетается язык, а еще горят щеки – то ли от выпитого, то ли от того, что Стэн останавливается напротив него, делая выпад и вытягивая руку в сторону Ричи, и ткань его брюк натягивается вдоль швов. Майк, присевший по левую руку от Эдди, согласно гудит, глядя на Денбро с ностальгией и пониманием. – А я поверить не могу, что ты дал свой первый эфир в свой же день рождения, – Каспбрак наваливается на смеющегося Билла, и тот хлопает его по лопатке. – Серьезно, как ты вообще до этого додумался? – Ну, т-технически эфир дал не я, а Майк, – Денбро кивает Хэнлону, но по его лицу пробегает легкая тень грусти – и Эдди успевает заметить ее до того, как он вновь улыбается. – Я просто сидел в ап-п-паратной и нажимал на кнопки. – Да-да, можешь не продолжать, я понял. И я не об этом. Просто… – Каспбрак хмурится, пытаясь сформулировать вопрос; ему не хочется говорить, что от этого решения попахивает безысходностью и отчаянием, но… – Именно от от-тчаяния и безысходности я это и с-сделал. – Я что, сказал это вслух? Денбро усмехается и снова хлопает его по спине, не убирая ладонь. Он смотрит какое-то время на танцующих перед ними друзей. Стэн в этот момент крутит не сопротивляющуюся Бев вокруг себя так, как того требует оригинальная хореография, и на лице Марш отображается, кажется, высшая степень обреченного смирения. – Мне было почти т-тридцать два, когда мы с Майком начали подготовку. Почти тридцать два, а за п-плечами только пара книжек с дурацк-кими концовками и расставание с любовью в-в-всей жизни, – он неосознанно задерживает взгляд на вертящейся парочке, и его губы растягиваются в рассеянной теплой улыбке, – как я думал на т-тот момент. – Не забывай, что твои «книжки с дурацкими концовками» стали бестселлерами, чувак, – хмыкает Майк, на что Билл лишь лениво отмахивается, прикрывая глаза. – Все это ф-фигня. То есть – я, конечно, благодарен и в-все такое, но тогда это не имело значения, – он поворачивается к все еще стоящей в центре гостиной ели, теряясь мыслями в переплетении гирлянд, – мне было почти тридцать два, и я чувст-ствовал себя конченым неуд-дачником. Я п-просто хотел… выбраться из этой ямы одиночест-ства. Эдди снова глядит на Ричи – на его растрепанные волосы, раскрасневшееся лицо и сползшие на кончик носа очки. – Oh darling, you're a million ways to be cruel, – он упирается рукой в бедро, проводя ладонью по линии горизонта, но его взор прикован к Эдди – пока тот не ловит его с поличным, отмечая странное тянущее чувство в груди. Каспбрак всегда думал, что достигнуть его собственного уровня аутсайдерства буквально невозможно. Но прямо в этот самый момент перед ним кривляется кучка вполне взрослых людей – или, как любит выражаться Ричи, престарелых подростков – каждый из которых в свое время бежал от чего-то, бежал долго и без особой надежды, буквально вслепую, пока не нашел приют здесь, под этой крышей. Пока не смог забыть о неудавшейся карьере, пережитом насилии, чувстве ненужности, социальной неловкости, позоре, зацикленности на чем-то или на ком-то – или не забыть, но принять как часть себя и начать жить дальше. Они здесь, потому что они – это они. Клуб Лузеров во всей своей красе. – Мы все – конченые неудачники, – бормочет он в хлопковую ткань клетчатой рубашки Денбро, и тот мягко усмехается в его волосы. – И мы должны держаться вместе… – Не смей спойлерить мою п-праздничную речь, – Билл щелкает его по носу и вскакивает, как только песня подходит к концу. Стэн и Бен едва не валятся с ног, опуская Ричи на землю, и Эдди понимает, что только что пропустил что-то невероятное по степени идиотизма, но не уверен, что жалеет об этом. – Неудачники и н-неудачницы! – Денбро вскакивает на стул и ставит одну ногу на столешницу, постукивая ножом по горлышку бутылки. Он выглядит несправедливо трезвым по мнению Каспбрака, который с кряхтением пытается отодрать себя от пола и не упасть обратно. – Время тоста! – Речь! Речь! Речь! Ре-… – Тозиер шипит, получая по затылку от Уриса, который завороженно смотрит на возвышающимся над всеми Билла. Тот улыбается, на мгновение жмурясь и глубоко вздыхая, прежде чем открыть глаза и подарить каждому из находящихся в комнате сияющий взгляд. – Я… вау. У меня нет с-слов. Подождите, – Денбро прячет смешок в ладони, и его пальцы, обхватывающие бутылку, заметно подрагивают. – Окей. То, что я х-хотел вам сказать – это… то, что я ник-когда не чувствовал себя на своем месте больше, чем с-сейчас. Никогда за гребаные т-тридцать семь лет жизни. Каждый из вас – не п-просто друг, не просто неудачник, нашедший компанию с-себе подобных. Каждый из вас уник-кален, но вместе мы больше, чем обык-кновенная кучка лузеров. Мы чертова семья, и я п-просто хочу, чтобы вы знали, как я горжусь нами и тем, чего мы дост-стигли. Потому что ничего этого не было бы без вас, и я – я – я не был бы так счастлив, как с-сейчас. Да, я счастлив. Дерьмо, к-кажется, я п-плачу. – Слезь с этого ебучего стола и обними нас, засранец, – бормочет Ричи, уставившись в потолок. Его челюсти плотно сжаты, но Эдди готов поклясться, что видит поблескивающую в тусклом свете ламп влажную дорожку на щетинистой щеке. Только если это, конечно, не блики от его собственных застилающих глаза слез. Я больше никогда не буду пить, рассеянно думает он. Билл смеется, спрыгивая со стула и ныряя в объятия друзей. Он отпускает себя и растворяется – они все растворяются в этом моменте бесконечного единения, искренности и открытости друг перед другом. Кажется, они проводят так целую вечность; кажется, что эта вечность никогда не закончится, и – – А помните то видео с беговыми дорожками? – Тозиер вскидывает голову, и его дикий взгляд мечется между Беном и Бев. – Как насчет… – Бип-бип, Балабол, – они стонут, отрываясь от остальных и в обнимку направляясь к дивану, изо всех сил игнорируя едва ли не подпрыгивающего от нетерпения за их спинами Ричи. – Да ладно вам, ребят! Бенни, ты же любишь спорт! Бев, а ты – ты мой лучший друг! Не разбивай мне сердце!.. Кстати о лучших друзьях, – он хватает за руку растерявшегося Эдди и тащит его вслед за удаляющейся парочкой. – Какого… – Кажется, им не помешает надзиратель, – Майк тяжело вздыхает, но его губы изгибаются в лукавой улыбке, когда он покидает кухню, оставляя по-прежнему обнимающихся Билла и Стэна наедине. Стэн не спешит отстраняться. Он слегка поворачивает голову, и Денбро чувствует прикосновение мокрых ресниц к своей шее. Его дыхание перехватывает, и он теснее прижимает к себе с готовностью поддающегося Уриса. – Надеюсь, все обойдется парой десятков просмотров этого несчастного клипа, – бубнит он в плечо Билла, и тот усмехается, на пробу касаясь мягких кудрей на чужом загривке. – Зная Ричи, не удивлюсь, если он п-прямо сейчас ищет, где бы заказать тренажеры оптом и п-подешевле. Стэн стонет – сокрушенно и устало – после чего они оба смеются и замирают в таком положении на какое-то время. Билл задается вопросом, слышит ли Урис, как сердце барабанит в его груди, потому что это едва ли не единственное, что слышит он сам. Внезапно из приемника начинает звучать новая песня, и Стэн стонет снова – на этот раз разочарованно и с сожалением. – Кажется, это за мной, – он поднимает голову, и его расфокусированный взгляд пару мгновений блуждает по лицу Билла. I can't look at the rocket launch The trophy wives of the astronauts And I won't listen to their words 'Cause I like Birds… Денбро ощущает себя неожиданно смелым. Он мягко проводит по плечу Уриса, насвистывая в унисон с солистом, и усмехается. – Мне нравятся п-птицы. Глаза Стэна сияют. Он поджимает губы, его лицо покрывает совершенно очаровательный румянец, а руки, обхватывающие талию Билла, слегка усиливают хватку. И Билл совсем не возражает. – Что ж. Значит, поедем смотреть птиц. Он неуверенно улыбается; на его щеке вновь появляется ямочка – та ямочка, в которую хочется спрятаться и переждать зиму. Кажется, Денбро пьян. Пьян и счастлив. – Это свидание, – заявляет он, и по его спине бегут мурашки, потому что улыбка Стэна становится шире, и это – это выше его сил. – Хорошо, – тот кивает с самым серьезным видом, но в его глазах пляшут искры, а пальцы подрагивают, цепляясь за ткань рубашки на спине Билла. – Но сначала эфир. – Сначала эфир. И если они слегка соприкасаются тыльными сторонами ладоней, пока пересекают гостиную по пути в студию, этого никто не замечает.

***

– Это не свидание. Ричи гортанно стонет, запрокидывая голову и устало потирая глаза под стеклами очков. Эдди слегка зависает, рассматривая изгиб его шеи, и торопливо опускает лицо, обеими руками хватаясь за кружку. – Эдс, они ушли полчаса назад. Вдвоем. Одновременно. Друг с другом… – Я не настолько тупой, чтобы не понимать значение слова «вдвоем», но спасибо, что прояснил. – …вместе. Типа, наедине. Тет-а-тет. – Ты закончил? Тозиер кивает, со всей сосредоточенностью погружаясь в намазывание клубничного джема на венскую вафлю. Эдди морщится, со страхом косясь на этот кошмарный сон диабетика, и откидывается на спинку стула. – Мы тоже постоянно ходим куда-то вместе. Ну, не постоянно, а когда Бев посылает тебя – и меня заодно – за продуктами. И это не свидания. Нож дергается в руке Ричи, когда тот поднимает взгляд – скептический и слегка уязвленный. – Спасибо, что прояснил. – Ох, заткнись, – Эдди закатывает глаза, швыряясь в Тозиера салфеткой, когда тот корчится и мычит слезливое «all by myself don't wanna be…» себе под нос. Тем не менее, что-то под ребрами неприятно ёкает, и ему приходится прочистить горло, чтобы заглушить странное ощущение. – Это не обязательно значит что-то. Они кажутся очень близкими друзьями. – Ага. Прям как наши умпа-лумпы до того, как номер-два признался в гребаной любви к номеру-один на весь Нью-Йорк. Или тебе напомнить, как громко захлопнулась ее дверь в ту ночь после… – Господи, ненавижу, когда ты прав, – Эдди яростно помешивает давно растворившийся сахар и вздыхает, отставляя чашку. – И тем не менее, я остаюсь при своем. Кстати, песня почти закончилась. Не хочешь вернуться к работе?.. – Значит, – Ричи игнорирует последнюю фразу и облокачивается на стол, подаваясь вперед и забывая про несчастные вафли, – это спор? Его глаза лихорадочно сверкают, хотя губы сжаты в узкую линию, словно он всеми силами старается выглядеть незаинтересованным. Но глаза. Глаза. Иногда Эдди кажется, что он знает – чувствует – Ричи слишком хорошо – и это пугает его до усрачки; и это заставляет его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце зачарованно трепетать. В темных лихорадочно сверкающих глазах Тозиера – насмешка, уверенность, вызов и что-то еще. Что-то, что отзывается внутри Эдди совсем не так, как должно отзываться. – Пошел ты, – Каспбрак обхватывает протянутую ладонь, упираясь локтем в светлое дерево. – Спорим. По его руке бегут искры – до излома локтя и выше, к плечу, к ключицам, к грудной клетке. И неприятное чувство меж ребер исчезает само собой. – Готовься платить, Спагетти. – Слова твоей мамаши.

***

Денбро помнит – естественно, он помнит – но все равно переспрашивает: – Еще раз: к-кто нам нужен? – Американский щегол. Воробьинообразные из семейства вьюрковых. Сейчас они в миграции, но эта зима выдалась достаточно теплой, так что, если нам повезет… – Стэн вдруг вздыхает, опуская бинокль и поворачиваясь к Биллу. Он неуверенно поджимает губы и смотрит слегка поверх его плеча. – Ты не… разочарован? Денбро удивленно хмурится, прижимая к груди свой прибор – не такой мощный, как у Уриса, но одобренный им в качестве «первичного снаряжения для начинающего наблюдателя за птицами». – Чем? Щ-щеглом? – Нет, это… Мы в Центральном парке, – Стэн обводит рукой пространство вокруг них и раздосадовано фыркает, – я имею в виду – банальнее не придумаешь, да? – Стэн… – На самом деле, я хотел устроить поездку в Эдисон. Я искал автобусные билеты, но самый удобный вечерний рейс почему-то отменили, и значит, нам пришлось бы отправляться обратно в шесть, чтобы успеть к вечернему эфиру. В принципе, нам бы хватило и четырехчасовой вылазки, но до стоящих мест пришлось бы добираться еще около часа пешком, плюс – там живут мои родители, и привозить тебя туда было бы… Стэн краснеет – совершенно очаровательно по мнению Билла, который закусывает щеку изнутри, чтобы не улыбнуться. Ему кажется, что это бы обидело Уриса, но смотреть на то, как тот совершенно, мать его, очаровательно запинается и путается в словах, пытаясь оправдаться за самое диковинное свидание в жизни Билла, просто выше его сил. Он вдруг вспоминает – или с невероятной ясностью осознает – что они на свидании. А значит, ему позволено немного больше, чем обычно. Денбро уверенно, но мягко, не сдерживая, накрывает ладонью чужое запястье, слегка касаясь полоски кожи между перчаткой и манжетой куртки большим пальцем. – Стэн. Все п-прекрасно. Ты прекрасен, хочется сказать ему, потому что Урис смотрит на него с таким облегчением и такой благодарностью, что его колени предательски подгибаются. – Хорошо, – кивает Стэн, вновь являя миру свою совершенно очаровательную ямочку, и у Билла перехватывает дыхание. – Хорошо. Он вновь берется за бинокль, вскидывая голову вверх, к макушкам деревьев. Билл следует его примеру, потому что его лицо начинает гореть, невзирая на почти нулевую температуру. – Так поч-чему именно щегол? – Я не… не знаю, если честно. Мне всегда нравился этот вид. Они не самые… эффектные, что ли. По крайней мере зимой, когда сбрасывают свое желтое оперение и становятся оливково-бурыми. Но, может, именно это меня в них и привлекает. Их манера подстраиваться. Быть такими… обыкновенными, что ли. Вот ты смотришь на непримечательную серую птицу, которая даже не цепляет взгляд, и не подозреваешь, что через пару месяцев именно по ее окраске мир узнает о том, что пришла весна. Стэн почти светится. Его улыбка становится теплее, и Билл – Билл хочет поцеловать его так сильно. Он прочищает горло, возвращаясь к биноклю и изо всех сил стараясь смотреть только в него. Ему кажется, что что-то бьется о его ребра изнутри. Возможно, те самые щеглы.

***

– Поверить не могу, что вы спорите без меня. Спорите. Без меня. – Ты даже не знал о предмете спора, Бен. – Но теперь-то я в курсе – спасибо Ричи, – Хэнском всплескивает руками, качая головой, и задумчиво сводит брови к переносице. – Кстати, я согласен с Эдди. – Хоть кто-то еще с мозгами в этой комнате! – Каспбрак воодушевленно хлопает Бена по плечу, глядя на Тозиера с превосходством и злорадством. – …а я разбогатею на целую сотню, – Ричи ухмыляется, забирая полтинник у нового игрока и кладя его поверх ставки Эдди. Он придавливает стопку из трех купюр сахарницей и игриво постукивает костяшкой указательного пальца по пластмассовой крышке. Каспбрак фыркает и бормочет невнятное «лепрекон». – И почему ты так уверен в своей правоте? – интересуется Бен, и Эдди обреченно стонет, потому что он слышал эти аргументы уже с десяток раз за последний час, и сильно сомневается, что готов к еще одному. Ричи, напротив, выглядит подготовленным и довольным собой. Он театрально прокашливается, выпрямляя спину, и складывает ладони у лица. – Во-первых, все мы стали свидетелями душещипательной сцены на этом самом месте в день рождения Билли-боя… – Да ладно тебе! Это было две недели назад!.. – Две недели – ничто для парочки идиотов, окучивающих друг друга уже полтора года, Бенджи. Отсюда, кстати, следует во-вторых – я что-то не припомню, чтобы эти двое уходили куда-то вдвоем среди бела дня, так что это явно серьезный шаг. – Но они постоянно вместе. Или почти постоянно, – Эдди безразлично пожимает плечами, дергая ногой под столом. – Так любой ночной эфир можно назвать «свиданием». – Ключевое слово – «уходили», Эдс. Это, вроде как, основная составляющая свиданий. – Вот и нет! Для них совсем необязательно куда-то идти. – И это меня они называют домоседом. Ричи хмыкает, качая головой, и Эдди шумно выдыхает через нос, скрещивая руки на груди. Бен, переводящий взгляд с одного на другого, нерешительно ерзает на стуле. – Вообще-то, я почти уверен, что видел, как они возвращались вместе после рождественского шопинга… – Ха! – Эдди хлопает в ладоши, победно вскидывая кулак. – А я тебе говорил! Не свидание. Ричи смеряет его долгим нечитаемым взглядом, и он снова испытывает это. Черт бы его побрал. – Так что звучит не убедительно, если честно, – продолжает Бен, и Каспбрак еще никогда так не радовался его простодушной наивности. – Скажи это несчастным затертым пластинкам, которые Стэнни пускает в эфир чаще других только потому, что их ему подарил Ден-бро. И кстати о звучании – мой перерыв заканчивается… – Это самый тупой довод, – фыркает Эдди, приподнимая подбородок. – Никто не отрицает это… хм, происходящее между ними. Но то, что в последние пару дней Стэн ставит только Саймона Уокера и Людовико, не значит, что сегодня у них свидание… – Стэн ставит что?! Бен разворачивается к нему так резко, что Каспбрак нерешительно замолкает. Хэнском выглядит обведенным вокруг пальца, если не преданным, и Ричи коротко смеется, прежде чем негромко постучать по столу и направиться к студии, стреляя в них из пальцев-пистолетов. – Развлекайтесь, – бросает он, скрываясь за дверью, над которой загорается ярко-красное “ON AIR”. – Кажется, я потеряю пятьдесят баксов, – бормочет Бен, и Эдди цокает языком, пихая его в плечо. – Отставить панику. Сдаваться рано, – он кивает в подтверждении собственных слов, чувствуя себя уверенным как никогда. Он думает о том, что и сам частенько выбирает для вечерних эфиров пластинки, поучаствовавшие в тайном обмене с Балаболом и вернувшиеся с одобрительными надписями на стикерах. Не то чтобы он делал это осознанно. Просто так получается. И это совсем ничего не значит. Так что Ричи не может быть прав. Точно нет.

***

От холода и долгого стояния по щиколотку в снегу у Билла немеют стопы. Не критично, но весьма ощутимо; он пытается размять пальцы ног, совершая как можно меньше телодвижений, потому что Стэн уже шикнул на него пару раз за то, что он слишком громко шмыгнул носом – и, ну, он не решается накликать на себя его праведный гнев снова. Они высматривают этих дурацких щеглов уже, кажется, целую вечность. За это время им попадается пара диких уток и сапсан; последний пролетает достаточно низко и быстро, оставляя Денбро глубоко впечатленным, но Стэн лишь бормочет что-то о том, что хищникам в парке делать нечего, и им, если подумать, повезло увидеть его здесь, но все же они пришли не за тем, и… Дальше Билл не улавливает; он чересчур пристально пялится на ярко выделяющиеся на побледневшем лице губы Уриса для того, чтобы действительно разбирать слетающие с них слова. – Хэй… т-тебе не холодно? – интересуется он как можно тише, на всякий случай готовясь к очередному раздраженному вздоху. Но Стэн не вздыхает. Он неожиданно отнимает бинокль от глаз, потирая переносицу, и дарит ему небольшую улыбку – неуверенную и виноватую. – Немного. А тебе? – Нет. Все пучком. Полный п-порядок, – для пущей убедительности Билл демонстрирует ему два больших пальца, тут же дергаясь вслед за выскользнувшим из окоченевших пальцев биноклем и подхватывая его у самой земли. Урис кусает губы, которые норовят выдать его трепетное волнение с головой. Он опускает лицо, стягивая с левой руки перчатку и передавая ее Биллу. – Вот. Будем мерзнуть одинаково. Так хотя бы честно. И Денбро смотрит на эту перчатку, наверное, слишком долго. Должно быть, он выглядит как идиот. По крайней мере, он совершенно определенно чувствует себя идиотом, потому что Стэн с этой своей перчаткой поднимает на него вопросительный взгляд, но все, о чем может думать Билл – ярко выделяющиеся на побледневшем лице напротив губы. – Сп-спасибо, – запоздало отзывается он, смаргивая несвоевременное наваждение и концентрируясь на элементарном процессе надевания чертовой перчатки. Только вот его чертовы пальцы ни черта не гнутся, и все происходящее напоминает какую-то совершенно дебильную пантомиму. Тем не менее, сцепив зубы, он справляется – за мгновение до того, как тянущаяся ему на помощь рука Стэна замирает на полпути. Они так и стоят, не касаясь друг друга, будто кто-то поставил жизнь на паузу; у Уриса – чуть взлохмаченные волосы, тронутые румянцем скулы и кончик носа, а еще эти чертовы губы… Билл задается вопросом, холодные они или горячие. Он задается вопросом, насколько сильно все испортит, если решится проверить это прямо сейчас. Он открывает рот, чтобы что-то сказать – и забывает, что, потому что глаза Стэна вдруг вспыхивают от воодушевления и радостного возбуждения. – Смотри! – он вскидывает бинокль, глядя куда-то за плечо Денбро – и тому не остается ничего другого, кроме как встать рядом и посмотреть в том же направлении. Он видит их – в тот же самый миг, когда до его слуха доносится едва различимый трепетный выдох Уриса. – Они прекрасны, – шепчет он, подаваясь вперед, буквально впечатываясь в наглазники и подкручивая кольцо настройки диоптрия. На практически полностью облысевшей яблоне неподалеку от них сидят две небольшие птицы. Стэн был прав – Билл едва ли отличил бы их от обычной синицы, но он никогда не считал себя знатоком орнитологии. Он приглядывается, чтобы увидеть их его глазами, и отмечает небольшие желтые мазки в бурой окраске – оперение вокруг головы, напоминающее воротник, небольшие пятнышки по бокам и у хвоста. Он пытается представить, вспомнить, как они выглядят летом – полностью преобразившиеся, яркие, кричащие о вернувшемся тепле одним своим видом – и с внезапной ясностью понимает всю прелесть их нынешнего облика. Вот ты смотришь на непримечательную серую птицу, которая даже не цепляет взгляд, и не подозреваешь, что через пару месяцев именно по ее окраске мир узнает о том, что пришла весна. Возможно, вся прелесть заключается в этом тайном знании. В том, что видит лишь тот, кто смотрит. Билл смотрит на Стэна – на его широкую, по-детски восхищенную улыбку, на лезущие на лоб кудри, на ямочку на щеке – и впервые за долгие, долгие годы чувствует себя по-настоящему целым. Возможно, теперь он понимает, как должен закончить свою книгу. Потому что в его руках – самое ценное из тайных знаний.

***

– И ты, Брут! – Эдди роняет голову на сложенные руки, и Бен неуверенно хлопает его по плечу. – Нас все еще двое на двое. Шансы равны!.. – Какие шансы, Бен? От нас вообще ничего не зависит… но ты! – Каспбрак вскидывает лицо, устремляя полный справедливого негодования взгляд на Бев. – Как ты могла?! Марш негромко смеется, выставляя ладони в защитном жесте, и пожимает плечами. – Извини, Эдди. Просто – ну, Ричи знает Стэна лучше всех. Глупо пытаться пойти против этого. – И именно поэтому я согласился разделить с тобой свой выигрыш, Молли, – ухмыляется Ричи, пролистывая тонкую пачку из четырех купюр перед тем, как вновь накрыть ее сахарницей. – Невозможно, – Каспбрак снова упирается лбом в запястья, тяжело вздыхая и прикрывая глаза. – Вы оба – вы – просто невыносимы. Рука Тозиера дергается на столешнице – всего на мгновение, прежде чем тот сжимает ее в кулак. Эдди ничего не замечает. Зато замечает Бев. Она многозначительно подмигивает Хэнскому, но тот лишь недоуменно хмурится – и Марш раздосадовано качает головой, пряча улыбку в ладони. Хорошо хоть они с Беном не вели себя как полные кретины. Ведь не вели же?.. – Эй, Спагетти-мэн, не грусти, – Ричи вытягивает губы трубочкой, и от его несдержанного искреннего порыва не остается ни следа. Он запускает пальцы в темные волосы, портя прическу Каспбрака, и повышает голос на пол октавы. – Хочешь, я позвоню им прямо сейчас и спрошу в лоб?.. – Я хочу врезать тебе в лоб чем-нибудь потяжелее, – бубнит тот, поднимаясь и уворачиваясь от его прикосновения. – Мой перерыв окончен. Аривидерчи. – Зачем же ты так, Эдс? – бросает Тозиер в удаляющуюся спину, едва перекрикивая заключительные аккорды главного хита из саундтрека “Grease”, – ты тот, кто мне нужен!.. Эдди разворачивается, с елейной улыбкой демонстрируя средние пальцы и ему, и голосящим на фоне нестройное «у-у-у, милый» Беверли и Бену. Те смеются в ответ, и Каспбрак скрывается в студии, скрывается за наушниками, скрывает от них настоящую, искреннюю и совершенно идиотскую улыбку. Он включает микрофон и выкидывает все это из головы – по крайней мере, до следующего перерыва. – Молодой Джон Траволта!.. Согласны?

***

– Безумие, – Стэн оборачивается к нему, щурясь и широко улыбаясь, – настоящее безумие! Билл с ним согласен. Их вылазку прерывает неожиданный снегопад – настолько мощный, что не спасает даже бинокль. Снег валит огромными пушистыми хлопьями, оседая на одежде и залепляя глаза, и это именно тот момент, когда они наконец решают зайти куда-нибудь погреться. И это именно тот момент, когда Стэн вдруг берет его за руку и молча выводит из парка, не переставая улыбаться и восторженно смотреть в небо. Билл считает, что он прекрасен. Билл считает, что это безумие. – Давай сюда, – говорит он, уверенно сжимая холодную ладонь и толкая той, что в перчатке, прозрачную дверь какой-то забегаловки. Урис безропотно следует за ним, топая ногами, чтобы стряхнуть снег с ботинок. – Я буду… горячий шоколад и хот-дог, – он задумчиво постукивает указательным пальцем по подбородку перед тем, как сделать заказ, а затем оборачивается к Денбро – и тот немеет, завороженно считая мелкие капельки от растаявших снежинок на его ресницах. – Билл? На короткое мгновение Билл снова видит их на полу возле рождественской елки: вокруг – сливающиеся друг с другом пятна огней гирлянд, воздух наполнен смехом и разговорами, а лицо и волосы Стэна сверкают из-за дурацких блесток. – Мне т-то же самое, – откликается он, неосознанно находя руку Уриса своей. Черт возьми, они ведь на свидании. Он может позволить себе эту слабость. И, судя по его улыбке, Стэн с ним полностью согласен. Какое-то время они спорят насчет того, кто расплатится с кассиром; Билл не намерен уступать в силу природного упрямства, но и Урис явно не собирается сдаваться, поэтому в конечном итоге, когда очередь за ними становится до неприличия длинной, оба соглашаются поделить счет пополам. Из немногих свободных столиков они выбирают тот, что находится прямо у окна, и примерно половину звучащей из динамиков “Let It Snow” проводят в комфортной тишине, наблюдая за продолжающим укрывать город снегом. – Поздновато для рождественского п-плейлиста, – замечает Билл, когда от его хот-дога остается меньше половины, а до конца песни – пара куплетов. – Не удивлюсь, если в заведениях вроде этого подобные песни звучат вплоть до марта, – Стэн пожимает плечами, ухмыляясь, – но ты прав. – Ричи был бы в бешенстве, – говорят они одновременно, улыбаясь. У Стэна – капелька кетчупа в уголке губ и большие сияющие глаза. Он чуть сдвигает руку с картонным стаканчиком по направлению к Денбро, и теперь их пальцы едва ощутимо соприкасаются. У Билла внутри горячо. Он смотрит на этот стаканчик, в эти глаза, на эту капельку кетчупа и не может думать ни о чем кроме того, каковы на вкус губы Уриса. All the way home I'll be warm… Мать твою, думает он. Мне же не пятнадцать, в конце концов. – Как давно ты увлек-каешься этим? – интересуется он, обхватывая свой напиток двумя ладонями. Так, на всякий случай. Стэн вопросительно хмурится, глядя на остатки своего хот-дога. – Вообще-то я не фанат фастфуда… – О. Нет, я имел в виду… – Я понял, Билл, – Урис тихо смеется, опустив лицо, и качает головой, – все время забываю, что за шутки в нашей команде отвечает Балабол. Билл хочет поспорить. Он хочет сказать, что считает Стэна смешным, даже остроумным, и что его чувство юмора – одна из тех вещей, что мгновенно запали в его сердце еще полтора года назад. Он молчит, закусывая щеку изнутри. Почему-то ему кажется, что сейчас не лучшее время для подобного рода признаний, для… других вещей. Почему-то ему кажется, что идеальный момент еще настанет. А Стэн заслуживает самого идеального момента. – Впервые я отправился наблюдать за птицами лет в одиннадцать, наверное. Это вышло чисто случайно; по сути, я шел в синагогу – как и сотни раз до этого – но почему-то именно в тот день что-то заставило меня задержаться на поле, отделявшем ее от моего дома, и там… там были дрозды. Такие, ну, знаешь, с красной грудкой, – Стэн неловко пожимает плечами, но его лицо принимает какое-то особенно трепетное выражение. – Позже я попросил у родителей бинокль в качестве подарка на день рождения, и, думаю, именно тогда это и стало моим хобби. – Но п-почему… почему именно птицы? Не то чтобы Билл был удивлен. Не то чтобы у него не было своей версии. В конце концов, Стэн, сидящий перед ним, вытянувший шею над исходящим от горячего шоколада паром, Стэн с его точеными запястьями, запечатленными на страницах блокнота Денбро не один десяток раз, Стэн с его пронзительным, но в то же время чистым, почти невинным и немного печальным взглядом словно воплощает собой человеческую версию птицы – самой прекрасной и самой таинственной птицы из всех, что доводилось видеть Биллу. Но это лишь его версия. И он не может не поинтересоваться истинной – не тогда, когда Стэн сидит прямо перед ним и смотрит на него… так. Урис задумывается, и на мгновение его лоб разрезает странная, неуместная складка. Одна его рука дергается, а губы сжимаются в линию, но прежде чем Денбро успевает о чем-то спросить, все возвращается к норме. – Я никогда не задавался этим вопросом, если честно. Наверное, чистой воды совпадение. Я тогда много переживал… из-за всего. Надвигающаяся бар-мицва, отец с его поручениями и словами о том, что я не имею права его подвести, придурки в школе и отсутствие естественного интереса к девчонкам, все это… давило. И пугало. Сейчас это кажется глупым, но тогда – тогда было и правда паршиво. И хотя у меня был Ричи, делающий пресловутую подростковую жизнь невыразимо легче – да и интереснее, чего уж там – иногда… мне нужно было побыть одному. И тогда я приходил на то поле. И в другие места, где видел птиц. Их спокойствие, их грация, их поведение – все откликалось во мне, и… становилось лучше. Он улыбается и морщится – снова, и на этот раз дольше. Билл подается вперед и накрывает его ладонь своей; Стэн вскидывает голову, явно пытаясь выглядеть беззаботным, хотя его лицо слегка бледнеет, а лоб начинает блестеть. – В ч-чем дело? – Билл сильнее сжимает прохладные пальцы, потому что ему кажется, что те начинают дрожать; но Урис снова улыбается и трясет волосами, с которых срываются капли растаявшего снега. – Нормально. Все нормально, просто показалось, что… нет, теперь все в норме. Клянусь, – он смеется и сжимает его руку в ответ на недоверчивый взгляд Денбро – и на этот раз тот верит. Или почти верит. – Может, лучше расскажешь свой секрет в обмен на мой? Билл замирает, и его прошибает короткая волна озноба. Он понятия не имеет, о чем говорит Стэн, и боится представить, что тот может спросить. В его голове рождаются и развиваются худшие из идей; он не хочет портить этот день – или вечер – откровениями о своем разводе, если речь зайдет об этом; он не собирается вытаскивать из памяти многолетнюю депрессию, в порыве которой он и связался с Майком, если Стэн поинтересуется предпосылками создания Клуба; и он не может, не готов признаться Урису в том, что, возможно, за вычетом пары несерьезных увлечений в школьные годы, все началось именно с него, если тот поинтересуется чем-то вроде его симпатии к парням. Дерьмо, думает Денбро. Пора завязывать с ужасами. Стэн улыбается, чуть склоняя голову к плечу и щурясь. – Почему ты начал писать? И это… нормальный вопрос. В смысле, тот, на который он вполне может ответить. На самом деле оттого, что Стэну действительно интересно узнать об этом, в груди Билла вновь становится горячо, горячее, чем прежде. И все, чего ему хочется – оказаться наедине с Урисом, где-нибудь, где их никто не увидит и не услышит, где-нибудь, где он сможет обнять его так, чтобы тот понял. Стэн все еще улыбается и щурится, но его лицо все еще чуть бледнее обычного, а свободная ладонь покоится на животе – вроде как ненавязчиво, но все же… – Как насчет рассказа по дороге д-домой? – Билл старается звучать весело и интригующе, потому что не хочет пугать Уриса своим беспокойством, потому что этот день все еще один из лучших за последние пару лет, а Стэн прекрасен – даже с этой бледностью и лихорадочно поблескивающими глазами. – Я только за. К тому же, мы почти опаздываем к вечернему эфиру, – он бросает быстрый взгляд на часы и снова слегка хмурится, похлопывая себя по желудку, – да и с местными хот-догами явно что-то не то. – Тогда нам с-срочно нужен доктор Каспбрак и его чудо-аптечка, – ухмыляется Билл, хотя сам он чувствует себя прекрасно. Возможно, это лишь вопрос времени. В любом случае, когда они выходят на улицу, пальцы Стэна естественно и без промедления переплетаются с его собственными, и Денбро думает о том, что этот вечер не способно испортить даже самое отвратительное отравление – не после идеального свидания, заканчивающегося теплой рукой Уриса и его такой же теплой улыбкой.

***

– …и я склонен полагаться на факты, нежели на домыслы, поэтому на мой взгляд предположение о свидании весьма опрометчиво… – Стоп! Твое время вышло, Бен. Майк отключает таймер и убирает телефон в карман, выпрямляясь и упираясь локтями в стол. Он окидывает всех нечитаемым взглядом и молчит – молчит так долго, что Эдди не выдерживает. – Ну?! – Итак. Я выслушал ваши аргументы. Итого… – он смотрит на лист перед собой – на пустой лист с нарисованным в углу кривоватым масонским глазом – и серьезно кивает, – по шесть с каждой стороны. – И? – не выдерживает Бев, хлопая ладонями по дереву – так сильно, что тарелка с печеньем подскакивает, а сидящий рядом с ней Ричи вздрагивает и крестится. – И, очевидно, у нас ничья. Неудачники громко стонут, всем своим видом изображая крайнюю степень отчаяния. Тозиер отправляет в рот крекер, тут же принимаясь за второй. – Ты профто охуеть как помох, – бубнит он, и Эдди пинает его под столом, потому что крошки летят изо рта Ричи в его сторону, и – ну, это мерзко. – А чего вы ожидали? Я сразу предупредил, что в данном вопросе придерживаюсь нейтралитета, – Хэнлон пожимает плечами, делая глоток чая. – Думаю, самый верный способ узнать – спросить у них напрямую. – Спасибо за бесценный совет, бро, – язвит Каспбрак, стаскивая с тарелки Тозиера печенье. – Мы потратили на это слишком много времени, – Бен раздосадовано качает головой, бездумно колупая уголок черной тетради, – и ты предлагаешь потратить еще больше в ожидании, пока… Внезапно он замолкает – они все замолкают, заслышав поворачивающийся в замочной скважине ключ. Майк вытягивается по струнке, Беверли наклоняется над столом, быстро шепча Хэнскому на ухо, а Эдди и Ричи обмениваются взглядами – и Каспбрак понимает: быть беде. – Не знал, что у нас собрание, – появившийся в проеме Билл улыбается, растирая замерзшие ладони и подходя к плите. – Мы что-то п-пропустили? – Если только очередную лекцию от Эдстера о пользе дополнительного мытья посуды в машине после ручной мойки, – Ричи шипит, получая новый пинок по ноге, и всплескивает руками – мол, «есть идеи получше?» – Надеюсь, кто-нибудь вел конспект. Я бы почитал, – Стэн мимолетно улыбается друзьям, направляясь через гостиную к лестнице. – Если что – не теряйте, я спущусь к эфиру. – Он через пятнадцать минут, – напоминает Бев, бросая быстрый взгляд на таймер над дверью студии. Урис поджимает губы, и Эдди кажется, что на мгновение его лицо искажает гримаса боли. Но в следующую секунду он вновь улыбается – так что, наверное, ему только кажется. – Я помню, спасибо. Нужно сделать… кое-что, – он поднимается наверх, не дожидаясь ответа, и остальные вновь возвращаются к неразрешенной дилемме. Билл заваривает чай, стоя к ним спиной. Тозиер выразительно приподнимает брови, Бен неуверенно пожимает плечами, Бев заговорщицки кивает, а Эдди возмущенно выпучивает глаза, подаваясь вперед. – Сейчас самое время, – одними губами проговаривает Ричи, и Каспбрак беззвучно бьет кулаками по столу, думая о том, насколько по-идиотски это выглядит. – Не смей. – Идеальная возможность… – Даже не думай! – …я просто спрошу… – Майк! Они оборачиваются к Хэнлону, и Эдди замечает обращенные на них подозрительные взгляды Беверли и Бена, которые, тем не менее, тоже ожидают вердикт от их независимого судьи. Тот выпрямляется еще сильнее – и, честное слово, это просто невозможно. – Нейтралитет, – так же одними губами медленно отвечает он, и Неудачники закатывают глаза. Эдди выставляет палец в сторону Ричи, щурясь, но не успевает ничего предпринять. – Как прошло свидание? – выпаливает вслух Тозиер, мгновенно хватаясь за кружку и издавая громкий сербающий звук. Кретин, думает Каспбрак, игнорируя иррациональное облегчение и вполне объяснимое предвкушение. Настоящий кретин. Билл как раз разворачивается к ним, и Эдди даже пугается реакции остальных – им хватает доли секунды для того, чтобы прикинуться максимально незаинтересованными. Бев рассматривает свои ногти, Ричи помешивает чай, а Бен и Майк изображают видимость какой-то негромкой беседы – насколько Эдди может уловить, о наживке для рыбалки. И все же, всеобщее внимание приковано к Денбро. Прямо или косвенно, но они наблюдают, следят, пялятся. Однако Билл – Билл явно слишком занят собственными мыслями для того, чтобы что-то заподозрить. Он улыбается, и его лицо покрывается румянцем – едва заметно, но все же. – Бип-бип, Балабол, – говорит он, а затем молча берет чашку и удаляется в аппаратную. Как только за ним закрывается дверь, Ричи победно вскидывает кулаки, обнимая такую же взбудораженную Бев. – Мы богаты! – злорадно смеется он, после чего тянется к прижатой сахарницей стопке купюр. Эдди хлопает его по ладони, сердито насупливаясь. – Никто так и не подтвердил, что это было свидание! – пробует он, и, боже, как жалко это звучит. Черт возьми, он же не слепой. И не тупой. Он знает, что проиграл, но дело даже не в деньгах. Просто внезапная и оттого особенно сокрушительная мысль о том, что он совсем не видит знаков, что чертов Ричи разбирается во всем этом лучше него, больно бьет и оставляет после себя странное чувство неправильности и несформировавшегося толком сомнения. – Прости, Эдди, – Майк качает головой, виновато пожимая плечами, – но это чистая победа. – Я думал, в данном вопросе ты придерживаешься нейтралитета, – огрызается Каспбрак, скрещивая руки на груди. – Ну же, Эдс. Не переживай, – Тозиер перегибается через стол и неожиданно мягко треплет его за щеку. Его темные глаза расширяются, а издевательская улыбка надламывается, почти становясь искренней. – Просто в следующий раз играй со мной, а не против меня. – Может, тебе еще и завтрак в постель принести, – бормочет Эдди, отворачиваясь и мгновенно ощущая холод там, где его лица касались пальцы Ричи. Тот усмехается – и снова становится собой. – Слова твоей мамаши.

***

– …но что, если один из «Вояджеров» окажется перехвачен инопланетянами? Стэн устало вздыхает, потирая переносицу. – Ты же в курсе, что в этом весь смысл размещения на его борту Золотой пластинки? – Вы не понимаете, – Ричи фыркает, сдувая со лба прядь волос. Его глаза возбужденно блестят, и он жестикулирует настолько увлеченно, что едва не сбивает подвешенный перед ним микрофон. – Откуда нам знать, что у этих инопланетян не будет намерений… не знаю, взорвать к хренам нашу несчастную вшивую планету, например? Урис обреченно стонет, роняя голову на стол. – Мы действительно не знаем наверняка, – Бен пожимает плечами, – с этой целью на нее и записали послание мира. – Ага, а еще всякую нудятину от Баха и его корешей. Вот веселуха-то!.. – Не смей, – бубнит Стэн куда-то в свои колени. – Под Баха хотя бы можно расслабиться, – Бев пожимает плечами, задумчиво глядя в потолок, – но чем они будут заниматься под «Весну священную»… – Суицидом, – бормочет Ричи, и в любое другое время за этим последовала бы оплеуха от Уриса. Но не сейчас. Неудачники продолжают о чем-то спорить – Бен говорит, что инопланетным цивилизациям явно полезно будет послушать часть пластинки с различными звуками и сигналами, на что Ричи отвечает, что это будет напоминать аудиоверсию «Реквиема по мечте» – но Эдди не особо вслушивается в происходящее. Он смотрит на Стэна, который не отрывается от столешницы; он видит, как тот сжимается и слегка дрожит – и какая-то тревожная мысль начинает мигать на периферии его сознания, словно неисправный маяк. – Стэн, – шипит он, отключив микрофон и подавшись вперед. Остальные слишком увлечены дискуссией на тему того, что каждый из них записал бы на Золотую пластинку, так что Каспбрак не переживает за эфир, – Стэн, ты как? На мгновение его плечи напрягаются так сильно, что Эдди успевает испугаться за швы на безупречно выглаженной полосатой рубашке. Но затем Урис поднимает голову. Его лицо слишком бледное, лоб поблескивает от испарины, а глаза кажутся подернутыми мутноватой пеленой; он улыбается – гипертрофированно и до того искусственно, что внутренний маяк Эдди набирает обороты. – Все нормально, – отвечает тот, тоже отключив свой микрофон. Его улыбка дает трещину – на долю секунды, но Каспбрак успевает заметить – после чего приклеивается к губам. – Я в норме. Эдди понимает, что он врет. Эдди оказывается прав. – Думаю, рассуждать о том, что «было бы, если бы», непродуктивно, – замечает он. В любое другое время за этим последовала бы реплика Ричи о том, что он снова занудствует. Но не сейчас. Сейчас взгляд Тозиера, как и взгляд Эдди, как и взгляды Беверли и Бена, прикован к Урису, на щеках которого несмотря на нездоровую бледность играет румянец. Тот уже не пытается притворяться; его лицо перекошено, он тяжело дышит, привалившись к так и не включенному микрофону. За последний час он не произносит ни слова. До конца вечернего блока остается сорок минут. Каспбраку кажется, что воздух в комнате можно черпать ложкой из-за разлившейся в ней молчаливой паники. И как всегда в подобные моменты, Ричи берет управление их тонущим кораблем на себя. – Эдс прав. К чему киснуть из-за прошлого, которое мы не в силах изменить, и бла-бла-бла. К тому же сколько нам было, когда «Вояджеры» запустили в открытый космос? Банджо? – Нас вообще еще не было, – выдавливает Хэнском, за локоть которого взволнованно цепляется Беверли. – Тем более, – Ричи фыркает, но в этом звуке нет веселья. Он взведен до предела, и его руки дрожат, когда он тянется к одной из переданных Эдди пластинок. – Поэтому предлагаю нам заткнуться и насладиться действительно зачетной классикой, которую обязательно услышат наши межгалактические соседи. Микрофоны отключаются с первым же гитарным рифом вступления “Johnny B. Goode”. В следующий момент – в момент шока и ступора, в момент молчания, которое внезапно прерывается тихим болезненным стоном Уриса – все вскакивают с мест, беспомощно переглядываясь. – Дерьмо. Не мог выбрать песню подлиннее? У нас гребаных две минуты! – Эдди почти рычит, чувствуя моментальный укол вины из-за растерянности на лице Ричи. Черт возьми, успокойся. Он ведь не виноват. – Бев! Включи «диджея», – Бен бросается к пластинкам, беспорядочно выхватывая первые попавшиеся, и Стэн снова стонет. – Не-… – он резко замолкает, и в противовес возрастающей нервозности остальных, преодолевая медленно сковывающее тело оцепенение, Эдди вдруг приходит в себя. Он хватает Тозиера за предплечье, устанавливает зрительный контакт, отмечая слишком быстро перемещающиеся влево-вправо зрачки. Шок. – Ричи, – он сжимает его ладонь сильнее, и это будто бы помогает; взгляд за стеклами очков становится осмысленнее, а челюсть чуть расслабляется. – Ричи. Тащи ведро. – Я… – начинает тот, но вместо звука с губ срывается невнятный сип. Его начинает потряхивать, и Эдди дергает ослабевшую руку на себя, почти сталкивая их лбы. – Подсобка. Ведро. Быстро. – Что… что делать нам? – Хэнском нависает над Стэном, боясь дотронуться и лишь опасливо поглядывая на сидящую на корточках рядом Бев. – Не толпитесь. Ему нужен доступ к воздуху, – Каспбрак почти расталкивает их, бережно разворачивая кресло и заглядывая в полуприкрытые глаза Уриса. – Что… – Что здесь п-п-происходит?! В студию, спотыкаясь, врывается Билл, на которого со спины налетает вернувшийся с ведром Тозиер. Эдди ставит пластиковую емкость на колени Стэна, придерживая ее на всякий случай, и оборачивается на Денбро, который разрывается между тем, чтобы приблизиться, и тем, чтобы не вмешиваться от греха подальше. – Принеси воды. Это лучшее, что ты можешь сделать сейчас. Он выходит, и Беверли с Беном отступают назад, оставляя рядом с сильно ссутуленным Урисом одного Эдди. Тот делает глубокий вдох, цепляясь за ускользающую от него уверенность, и аккуратно касается запястья Стэна, нащупывая пульс. – Тошнит? Ответ поступает не сразу. Стэн явно взвешивает собственные силы и ощущения, после чего слабо кивает и осторожно вдыхает через нос. – Где болит? Урис качает головой, и Эдди скрипит зубами. – Мать твою, Стэнли, что у тебя болит?! На его плечо что-то льется, он слышит короткое «ч-ч-черт» – и через мгновение перед ним возникает полупустая кружка с водой. Он протягивает ее Стэну, и тот делает крошечный глоток, после которого его руки слабеют, и Каспбрак едва успевает спасти скользкую чашку от падения. – Живот, – шепотом выдыхает Урис, прикрывая глаза. Эдди касается его щек и лба, кусая губы. – Он горячий. – Очень своевременный комплимент, – бормочет откуда-то сверху Ричи, и Бев яростно шипит в ответ. – Серьезно, Тозиер?! Каспбрак игнорирует их перепалку, осторожно опуская ведро на пол и несильно надавливая на желудок Стэна. Тот не сопротивляется, но, когда Эдди добирается до места чуть ниже и правее кишечника, коротко дергается и мычит. – Дерьмо. Похоже на аппендицит. – Ч-ч-ч-то?! – Я на восемьдесят процентов уверен в том, что говорю, Денбро. Стэн, – он касается его щеки, заглядывая в серое лицо, – как давно у тебя болит живот? – С… с утра, наверное, – Урис бросает виноватый взгляд на Билла, который резко садится на колени рядом с Эдди, игнорируя его недовольное ворчание. – Почему ты не ск-сказал? – Не хотел… портить свидание. Губы Стэна изгибаются в слабой улыбке, а затем его лоб вновь разрезает морщинка, сопровождаемая стоном. Каспбрак бросает умоляющий взгляд на Бев, и та кивает с отчаянной готовностью. – Мы едем в больницу, – она срывается с места, оббегая стол с другой стороны, чтобы не расталкивать столпившихся друзей. – Я соберу твои вещи, Стэн. – Не… не надо в больницу! – испуганно выдает тот, подбираясь и выпрямляя спину. Это движение явно провоцирует острую вспышку боли, но тот лишь упрямо сцепляет зубы, шумно выдыхая через нос. – У меня эфир и… – Не неси чушь, Стэнли, – Эдди несильно дергает его за запястье, оборачиваясь к Биллу. – Нам нужно… – Я п-п-поеду с ними, – Билл поднимается на ноги и машет руками, пятясь к двери. – Мне нужно п-п-прогреть машину Бев и… – Никуда мы не едем! – Стэн почти кричит, скидывая с себя ладони Каспбрака и пытаясь отъехать назад, где его ловит Бен. – Я никуда не еду! Я должен работать… – Ты, блять, решил откинуться?! – Ричи внезапно приходит в себя – или выходит из себя окончательно; от былого ступора не остается и следа, когда он пинает попавшееся под ногу ведро и подается вперед, упираясь в подлокотники кресла Уриса. Стэн смотрит на него снизу-вверх – с неистовой решимостью и надеждой. – Ричи, послушай… я должен провести эфир… – Ты нихуя и никому не должен, когда внутри тебя готов взорваться ебаный пузырь с гноем… – Ничего не… не взорвется, – он тяжело дышит, но не отводит взгляд, хотя его ресницы трепещут от общего перенапряжения. – Всего три часа, а потом – я клянусь – я сяду в машину и поеду куда угодно… – Через три часа мы повезем твой гребаный труп в морг, умник! – шипит Тозиер, вцепляясь в изогнутые ручки. Мышцы на его руках напрягаются, и Эдди вдруг становится страшно. – Ричи, я не могу уйти сейчас. Ты же знаешь, – теперь Стэн смотрит на него с мольбой и чем-то, что Каспбрак не может идентифицировать – но он видит, как на мгновение лицо Ричи искажает болезненная гримаса. – Ты же знаешь, мой эфир… Болезненная гримаса трансформируется в маску непробиваемой жестокости, граничащей с презрением. Челюсти Тозиера напрягаются так сильно, что на скулах проступают желваки. И тогда – тогда он говорит это. – Всем плевать на твой эфир. Разве ты не понимаешь? Какой идиот станет слушать, как другой идиот читает никому не нужные ебучие книжки посреди ночи? Люди в это время либо спят, либо трахаются, и последнее, что им нужно – чей-то монотонный бубнеж под такое же монотонное музыкальное сопровождение. Всем похуй, Стэнни. Смирись. Одну бесконечно долгую секунду не происходит ничего. Все в студии замирают, и вместе с ними, кажется, замирает само время. Эдди видит распахнувшего рот Бена, раскрасневшегося Ричи и едва удерживающегося в кресле Стэна, а потом – потом в глазах последнего что-то неуловимо, но необратимо надламывается, линия его губ плавится, изгибаясь вниз, плечи обмякают; он сутулится, словно кто-то вытащил из него невидимый стержень, и бесшумно длинно выдыхает, не произнося ни слова. В этот момент в студию врываются уже полностью собранные Беверли и Билл. Они поднимают Уриса на ноги, пытаясь натянуть на него куртку – и тот не сопротивляется, вяло орудуя руками и низко опустив лицо. Он ни на кого не смотрит и ничего не говорит; Денбро вопросительно хмурится, но молчит, лишь поглядывая то на Стэна, то на отвернувшегося ото всех Ричи. – Надеюсь, ты сядешь за руль? – тихо интересуется Эдди у Бев, помогая обуть Уриса в прихожей. – Не уверен, что Билл… – Боже, Эдди, я не самоубийца. Естественно, я поведу, – она быстро и порывисто обнимает его, целуя в щеку, пока Денбро открывает входную дверь, помогая Стэну выйти. – Спасибо тебе. Мы бы… я… не знаю, что было бы, если бы не ты. – Херня, – он отмахивается, хлопая Марш по плечу, и пытается улыбнуться, с треском проваливаясь. – Держите нас в курсе. Звоните там, ну и… – Да, да, конечно. Нам пора. Я напишу, как только… Обрывок фразы тонет в ночном холоде улицы, когда дверь за ее спиной захлопывается с тихим щелком. Эдди бездумно смотрит в пространство перед собой и теряется во времени, ощущая запоздалую нервную дрожь, прошибающую все его тело. Чуть покачиваясь, он разворачивается на пятках и видит, как Ричи молча пересекает короткий коридор между студией и подвалом. Еще один щелчок – и на первом этаже остается лишь Каспбрак и замерший в проеме рубки Бен. – А где Майк? – негромко уточняет Хэнском, и его голос звучит слишком глухо и слишком плоско. Шок. – Майк… – на свидании с Амандой, – навещает друга. – Надо, наверное, ему написать, – Бен достает телефон и тупо таращится на него несколько секунд, прежде чем вернуть в карман. – Позже. – Да. Позже, – Эдди хочет шагнуть ближе, но ноги не слушаются; на него вдруг наваливается невыносимая слабость, и он незаметно приваливается к стене, прикрывая глаза. – Хочешь чаю? Набрать воду – включить плиту – достать заварку – ждать. Простой процесс успокаивает, но пока вода в чайнике закипает, пока ее гул в медном утробе становится громче и громче, он чувствует запоздалую панику, прямо пропорционально закипающую где-то внутри него. Он должен чем-то себя занять. Он должен… – Я могу провести эфир вместо Стэна, – предлагает Бен, когда они садятся бок о бок, рассеянно пялясь в собственные кружки и не находя в себе сил притронуться к напитку. – Сдурел? Тебе еще с утра семь часов подряд тараторить, – Эдди делает первый глоток и морщится. Слишком горячо. Слишком несладко. У Ричи чай получается намного лучше. – Я проведу эфир. Но… было бы действительно здорово, если бы ты прикрыл меня на ближайшие полчаса или около того. Они обмениваются взглядами, и, хотя Каспбрак ничего больше не добавляет, ему кажется, что Бен понимает все – и даже больше. Он слабо улыбается и хлопает его по плечу, устало вздыхая. – Без проблем, – он косится на студию, чуть правее, туда, где за поворотом прячутся три одинаковые двери, а затем снова смотрит на Эдди. – Удачи, что ли. – Спасибо, что ли, – бормочет тот, и Хэнском тихо смеется, толкая его плечом. Однако Эдди не до смеха. Когда он стоит перед светлой деревянной поверхностью, на которой, кажется, вечность назад красовалось яркое «очень страшно», он испытывает именно это. Невероятный, всеобъемлющий ужас, от которого немеют пальцы ног. Но… Но – это не все. Поверх ужаса, перекрывая и заглушая его, в Эдди неумолимо нарастает чувство беспокойства и странного, необъяснимого волнения. Он прислушивается к мистеру-Данну-в-своей-голове и отключает разум – и это именно тот момент, когда все его существо захлестывает сокрушительная потребность поддержать, сделать что-нибудь, просто быть рядом. Он открывает глаза и входит, не потрудившись постучать в дверь. Теперь, несколько недель спустя, когда его мысли не заняты тем, чтобы улизнуть как можно тише и незаметнее, в Эдди вдруг просыпается бесконечно долго подавляемое, но так и не сломленное любопытство. Он ничего не может с собой поделать; его взор жадно цепляется за каждую деталь, которую удается различить в тусклом свете немногочисленных ламп. Здесь достаточно просторно, но почти все пространство заставлено или завалено вещами, которые поначалу кажутся ему бессмысленным хламом; но Эдди вглядывается внимательнее – и у него вдруг перехватывает дыхание, когда он понимает, что во всем этом есть смысл, когда он понимает, что попадает в совершенно особенную экосистему, которая поглощает его без малейших промедлений – и у него нет ни сил, ни желания противиться этому. Здесь стоит проигрыватель – явно старый, но об этом можно судить лишь по модели; его состоянию позавидовал бы любой выставленный на витрине какой-нибудь антикварной лавки аппарат; он на своем месте, и место это напоминает алтарь – свободное от лишних вещей, в единственном ярком пятне света, с заметной проплешиной на полинялом ковре перед ним. Позади проигрывателя – такой же древний и до блеска вычищенный бумбокс, а еще устройство, которое Эдди видел лишь однажды, и то, кажется, в тематическом музее во времена своей любознательной юности: самый настоящий и, судя по припаянным то тут, то там деталям, модернизированный вручную станок для записи пластинок. За всем этим музыкальным Стоунхенджем у стены высятся уходящие под потолок и простирающиеся вплоть до смежной стены полки с винилом. У Каспбрака невольно распахивается рот; он пытается прикинуть, как много времени могло бы уйти на то, чтобы прослушать все, что есть в этой комнате, ни разу не повторившись, как много тайных обменов они должны для этого совершить, – и не может определить даже приблизительный результат. Здесь шкафы – один не слишком большой, с открытыми дверцами, прямо как тот, что стоит в спальне Бев; Эдди замечает ряд висящих на вешалках пестрых рубашек, и отчего-то его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце сжимается с таким трепетом и такой нежностью, что ему вдруг становится страшно. У стены напротив проигрывателя он замечает второй шкаф – гораздо больше первого, со стенками, но без створок. К его удивлению, он оказывается забит книгами, и на первый взгляд комиксы составляют меньшую их часть. Здесь нет стола и нет стульев, зато есть стремянка – она возвышается почти посреди помещения, чуть ближе к окнам, и напоминает одновременно импровизированный мольберт с пришпиленными к ней бумажками, вешалку с венчающей ее черной шляпой, на которую нанизаны оленьи рога, и подобие кресла со ступенями, устланными клетчатым пледом – как две капли похожим на плед, присвоенный Эдди, но отличной расцветки, – и прислоненной к перекладине гитарой. Сама по себе стремянка больше похожа на самый настоящий арт-объект, и Эдди почти сбивается с шага, пытаясь рассмотреть как можно больше, пытаясь впитать, понять, узнать Ричи… Ричи сидит на матрасе у покрытой переплетениями труб и коммуникаций стены, которую венчает один единственный постер группы Pixies с синим автомобилем, разрезающим воздух в полете над каменными дюнами. Никаких рамок со снимками, несмотря на фотоаппарат, валяющийся на одной из полок. Никаких открыток и плакатов. Лишь один постер, тусклой красной вспышкой выделяющийся на серой стене. Лишь один Ричи, зарывшийся лицом в скрещенные на коленях руки. Эдди замирает, глядя на сгорбленную фигуру перед собой. На длинные бледные пальцы, вцепившиеся в локти, на развязанные шнурки левого кеда, на вьющиеся волосы, торчащие во все стороны, на ссутуленные широкие плечи, вздымающиеся редко и сильно, с длинными паузами. Эдди понятия не имеет, как долго он просто смотрит на него, не пытаясь ничего предпринять. Подвал со всеми своими секретами и открытиями перестает иметь значение. Теперь значение имеет только его хозяин, и это откровение не вызывает в Каспбраке ничего, кроме желания помочь. Он опускается рядом с Ричи, слегка ерзая и пытаясь удобнее устроиться на жестком матрасе. Его пронзает вспышка дежавю – они уже сидели так, но не здесь, а на холодных бетонных ступенях крыльца. Всего-то пару месяцев назад, но Эдди кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Он думает о том, что не отказался бы от сигареты. Он думает о том, что тогда сам стал инициатором разговора. Он думает, должен ли начать и в этот раз. – Он возненавидит меня. Каспбрак моргает – раз, другой, третий; его рука дергается, замирая на полпути к обтянутой желтой тканью в красный ромбик лопатке, когда он слышит заглушенный запястьем всхлип, перерастающий в беззвучный истерический смех. – Ричи… – Стэн возненавидит меня. Если уже не ненавидит. У Эдди внутри – чертова камера пыток; ему так больно, так необъяснимо и невыносимо больно видеть Ричи таким – таким – Он никогда не видел его таким. Он и представить себе не мог, что Ричи может быть таким – разбитым, сломленным, развалившимся на части; однажды, целую вечность назад, в дурацком торговом центре в канун Рождества ему показалось, что он увидел эту грань. Но теперь, лицезря ее во всей уродливой красе, все, чего он хочет – вернуться назад, исправить, сделать так, чтобы Ричи не было так больно, потому что от этого так больно ему, и он – он не может дышать. – Это не так, – едва слышно хрипит он, сжимая ладонь в кулак, придавливая ее бедром к матрасу. Ему кажется, что одно прикосновение – и они оба рассыплются на куски, развеются пылью в слабом потоке света от уличного фонаря, проникающего с улицы сквозь одно из крошечных окон под потолком. Тозиер снова шмыгает носом, его спина напрягается еще сильнее, словно он хочет уменьшиться, сжаться в одну точку, исчезнуть – а затем, до того, как Эдди успевает что-то предпринять, поднимает голову и упирается подбородком в скрещенные руки, глядя прямо перед собой, сквозь стремянку, сквозь ряды с пластинками, сквозь окружающую их реальность. – Когда мы только познакомились – вернее, когда наша дружба достигла сознательного возраста – я думал, что Стэнли – самый большой придурок из всех, что я встречал. Знаешь, тот тип задротов, которые всегда ходят в выглаженных рубашечках, в одном нагрудном кармане держат плоскую расчесочку, а в другом – полоску дешманских пластырей с зеленой серединкой, – с губ Ричи срывается короткий смешок, больше напоминающий кашель. – То было странное, прекрасное время. Моей матери еще было не насрать на меня, и я все думал: как этот тихоня не заебался слушать указания своих шизанутых религиозных предков? Что у него в голове вообще? Где кончается его внутренний папаша и начинается он сам? Ричи тянется за зажигалкой к прикроватной тумбе, и бездумно щелкает ею – раз, другой, третий – пока не позволяет пламени вспыхнуть. Огонь отражается в стеклах очков, а взгляд вновь просачивается в пустоту, соединяющую прошлое с настоящим. – Да, то было странное время. Думаю, потому мы и подружились – он был полной моей противоположностью: послушным учеником, интересным собеседником, идеальным сыном… и в этом была моя проблема, – он шипит, отпуская накалившееся колесико, и рассеянно подносит обожженный большой палец к губам. – Я демонстрировал все признаки будущего неудачника и раздолбая – и, наверное, именно тогда мои родители положили на меня большой и жирный болт. – Как ты… понял это? – Эдди ловит себя на том, что начинает грызть ноготь, и зажимает ладони между коленями. Он не боится спугнуть Ричи; каким-то образом он чувствует, что тот будет говорить, даже если стены вокруг них начнут рушиться, пока не решит, что с него довольно. Он знает это ощущение слишком хорошо. Тозиер дергает плечом, вновь чиркая зажигалкой. – Без понятия. Может, по тому как мать перестала интересоваться, как прошел мой день в школе. Или звать меня спуститься к ужину. Или звонить на домашний Урисов и спрашивать, не у них ли я изволю шароебиться, когда время переваливало за полночь. Поначалу… мне казалось, что это круто. Я думал, это значит, что они мне доверяют. Считают меня взрослым. Очевидно, я неправильно их понял. Он смеется – звук, похожий на дребезжание игральных костей в деревянной ступке – и качает головой. – Ты не говоришь про отца. Совсем, – Каспбрак колупает торчащую из джинсов нитку, старясь не смотреть на Ричи, потому что это приносит ему почти физическую боль. – Если это какая-то запретная тема – все… – Запретные темы? У меня? – Ричи фыркает, и Эдди дергает уголком губ в усмешке. – Что насчет твоей истории с линзами? На какое-то мгновение Тозиер подвисает, а затем смеется снова – все еще глухо, но гораздо более свободно и как будто искренне. – Пошел ты, – говорит он, и Каспбрак вздрагивает от очередного внезапного дежавю. Все это уже было – но насколько же по-другому. – Сам пошел. – После вас. В любом случае – нет, отец… Он, в общем-то, никогда не был «отцом» в том самом пресловутом смысле. Он зарабатывал деньги и иногда здоровался со мной за завтраком – на этом его родительские обязанности заканчивались, и это устраивало нас обоих. Но мать… я до сих пор помню, какой она была вначале, – его лицо рваным шрамом рассекает ностальгическая улыбка, пронизанная тоской, от которой у Эдди тяжелеет в желудке. – Тем заметнее оказалась перемена. Мне было, наверное, лет одиннадцать, может двенадцать, и я дважды пытался сбежать из дома – но добегал только до спальни Стэнли, который всегда держал окно приоткрытым для меня. И тогда я начал понимать многие вещи. Его, его родителей, то как устроена их семья – и то, что у меня этой семьи больше нет. Эдди не замечает, как его тело выходит из-под контроля – но вот его подрагивающая ладонь уже лежит на напряженном плече, и Ричи не уворачивается. Они оба смотрят прямо перед собой, думая каждый о своем – и об одном и том же. – Но у тебя был Стэн. – Да. И Андреа. И Дональд, старый религиозный козел, – он усмехается, сдавливая пальцами переносицу, и судорожно вздыхает. – И неожиданно им оказалось плевать на то, что я несдержанный нахальный пиздюк. Неожиданно это не помешало им начать готовить ужин на четверых и вешать над камином на один гребаный носок больше – даже несмотря на то, что они вообще не праздновали Рождество – даже если он висел там до самого нового года, дожидаясь, пока я улизну от решивших сыграть в трехдневную идиллию предков. И я любил их – чтоб мне сдохнуть, я любил их и ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. Хватка на его плече усиливается, и он инстинктивно накрывает прохладную руку своею, сжимая ее в ответ. – А ты не… не пытался поговорить с матерью? – Разговоры в нашем доме не жаловали. Считали пустой тратой времени, которого у заебанных работой взрослых и так было немного, – Ричи хмыкает – так, будто понимает. Эдди не понимает ни черта, но сохраняет молчание. – Вообще, я пробовал… сделать что-нибудь. Я вступил в блядский церковный хор, потому что знал, что Мэгги нравится ходить на воскресные службы, и это сработало. На какое-то время. Я стоял там, пел вместе со всеми этими шкетами, видел ее сияющий гордый взгляд, направленный на меня, и думал, что это было лучшим решением в моей жизни. А после мы возвращались домой – молча, не глядя друг на друга и не решаясь даже включить гребаное радио в машине. Она делала вялые попытки узнать, не нравится ли мне «та миленькая светленькая девочка, стоявшая во втором ряду», и на этом ее лимит исчерпывался. Потом она вообще перестала приходить – говорила, что слишком устает в магазине и хочет отоспаться. Думаю, это то, что мы теперь называем депрессией. Тозиер с кряхтением тянется к вытяжке, дергая за свисающий шнурок, и достает из полупустой пачки две сигареты. Эдди отказывается – его тошнит, и блевануть прямо на матрас не кажется ему признаком хорошего тона для первого официального визита в гости. – Ты что, куришь прямо здесь? – Мой дом – мои правила, Эдс, – он шикает на него, а затем затягивается и запрокидывает голову, выпуская струю дыма в сторону ближайшего окна. – В общем-то, я не жалуюсь. Семья у меня была – и плевать, что не совсем традиционная и совсем не кровная. Зато полноценная – с отцом, матерью и братом. Как он может так спокойно об этом говорить, думает Каспбрак, сжимая челюсти от обиды. А затем вспоминает, что они, вроде как, признанные лучшие друзья, и скрывать больше нечего. – Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – он зарывается лицом в ладони и шумно выдыхает, жмурясь до шума в ушах. – Это же полный пиздец. – Я знаю, Спагетти. Я знаю, – Ричи смеется – как смеется человек, рассказывающий о страшной травме, едва не стоившей ему жизни. – Так случается. Мне просто не повезло. – И ты… ты просто смирился с этим? Типа – «ладно, мои родители конченые люди, но – хэй, как насчет вписаться к чужим»? – Не… не смей говорить об этом так, – Тозиер смотрит на него – впервые с начала разговора – и в его глазах плещется ярость, боль и что-то еще – что-то, подозрительно напоминающее отчаяние. – Я пытался, ясно? Я звонил им, пока учился в колледже. Как минимум раз в месяц, на дни рождения, на Рождество. В основном из-за чувства долга, ведь они оплатили это дерьмо, а значит я, типа, все еще их сын, но, блять, не только из-за этого. Мать позвонила мне только один раз – чтобы сообщить о том, что отец откинулся от какого-то рака, о котором я даже не знал, и что похороны пройдут через два дня. И я приехал – я забил на ебучий экзамен по английской литературе и приехал, потому что думал, что нужен ей, но она – она просто не замечала меня. Она закрылась, и это… я пытался достучаться, пытался объяснить, что ей необходима помощь, но она буквально запиралась в своей спальне, и я – я не мог… Сигарета дрожит в его пальцах, и Эдди подхватывает ее, бросая в банку на тумбочке – а затем подхватывает Ричи, внутри которого вдруг что-то надламывается, и тот зарывается лицом в его плечо, тяжело и рвано вдыхая. Его непослушные дрожащие ладони ложатся на спину Каспбрака. Они цепляются друг за друга – и Эдди думает, что они утонут в этом вместе, но и черт с ним, черт с ним. – Я просто хотел, чтобы она вспомнила, что у нее есть сын. Чтобы она поняла, что я не тот раздолбай, которым должен был стать – я другой раздолбай, раздолбай, который что-то из себя представляет. Я думал… я думал, что, если смогу прославиться, если она увидит меня по телеку или в газете, она сможет… гордиться мной. Впервые, блять, в жизни. И я чуть не подписал тот сраный контракт, потому что это был самый верный путь; и я позвонил ей, чтобы сказать, что начал выступать, но мне никто не ответил. И тогда я поехал домой и узнал, что ее больше нет. Эдди вжимается подбородком в ключицу Ричи. Его трясет так сильно, что он слышит, как стучат собственные зубы. Глаза режет от фантомного песка, шея покрывается гусиной кожей от того, как Ричи шумно, часто и поверхностно дышит ему на ухо, и ему так плохо от того, как плохо Тозиеру, и боже, почему это так тяжело? – Я… мне так жаль, – шепчет он, проводя руками вверх-вниз по широкой вздрагивающей спине. – Не представляю, как ты со всем этим справился. Тозиер затихает – и Эдди становится страшно, потому что тот вновь сжимается, отстраняется, закрывается от него. Ричи в последний раз шмыгает носом и садится ровно; его лицо почти бесстрастно, а глаза сухие; он выуживает из банки все еще дымящуюся сигарету и затягивается на судорожном вдохе. – У меня был Стэн. Его голос звучит спокойно – слишком спокойно для того, кто только что сорвался вниз. Эдди знает все эти механизмы наизусть. Черт возьми, он знает его слишком хорошо. – У тебя есть Стэн, – поправляет он, быстро проводя ладонью по щекам, и, пользуясь тем, что Ричи занят новой затяжкой, продолжает. – Я знаю – ты сейчас думаешь о том, как все проебал, и ты – ты как будто хочешь думать только об этом. Неосознанно, но все же. И, возможно, ты так же думаешь о том, что это не ново – что ты проебывал все в своей жизни, от нормальных отношений с родителями до нормальных отношений с окружающими. Краем глаза он видит, как Тозиер замирает, не донеся сигарету до губ, и усмехается. Он ненавидит то, как эти слова подходят для них обоих. Но, черт возьми, возможно только поэтому он их и находит – или они находят его. – Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Это не… это не ты. Это не твоя проблема. Ты не виноват в том, что твой отец вел себя так, как он вел – и ты не виноват в том, что мать отдалилась от тебя. Дело не в тебе и не в твоем характере, и – блять, не смей брать на себя ответственность за чужие поступки. Ты не… ты ценен, Ричи. И ты – ты замечательный. Замечательный мудак, но все же. Я это знаю. И Стэн – Стэн тоже знает это, лучше, чем кто-либо другой. И он простит тебя, несмотря на все, что ты наговорил, он… – Он не простит, – Тозиер мотает головой; завитки его волос прыгают из стороны в сторону, закрывая лицо, но Эдди слышит, понимает по голосу, что тот снова подобрался слишком близко к грани. – Я… я говорил все те вещи не просто так. Черт возьми, я не верю ни в одно блядское сказанное слово, но это то, во что верит Стэн. Это то, чего он боится. И я знал об этом. Знал – и поэтому озвучил. Перед всеми. У Каспбрака вдруг загорается лампочка в черепной коробке – как в одном из тех идиотских мультфильмов, объясняющих детям, что мышка, вообще-то, тоже может навалять кошке. Он вспоминает их разговоры с Урисом – в тишине спальни и посреди елочного рынка. Такие разные по своей сути, они все же были об одном. Единственное, в чем я уверен, так это в своей трусости. И будто это – тот недостающий кусочек паззла, которого ему не хватало, чтобы понять все. – Ты сделал это, потому что у тебя не было выбора, – он поворачивается к Ричи, рассматривая его профиль – бледная кожа, прикрытые веки, опущенные уголки губ. – Ты сделал это, потому что знал, что Стэн не уйдет сам. Что он слишком упрям, что сильнее его упрямства лишь его же страх, и нужно просто… надавить побольнее. Уголок губ Тозиера дергается вверх в невеселой полуулыбке. – Бинго, Спагетти. Он делает последнюю затяжку и тушит сигарету о стеклянную стенку банки. Дым покидает его легкие вместе с разбитым выдохом, в котором слышится усталость всего мира, сожаление и отчаяние. – Он поймет, – Эдди ерошит волосы и упирается в матрас, случайно накрывая руку Ричи своей. Его сердце делает кульбит – крошечный, но весьма ощутимый; он не сдвигается с места – и Ричи не двигается тоже. Они снова смотрят друг на друга, и в этом – все. – Он поймет, я уверен. – Каким образом? – у Тозиера грустные глаза, а еще слабый румянец на щеках. Каспбрак не знает, из-за чего – но догадывается, чувствуя, как горит его собственное лицо. Он вскидывает бровь, поджимая губы. – Разговор. Слышал о таком? И – внезапно – Ричи улыбается. Смотрит на него – с неверием, удивлением и снова с отчаянием, но отчаянием какого-то другого рода – и улыбается. – Могу я… записать ему сборник? – Не-а, так не пойдет. Во-первых, сборники – это… – наша вещь, – не совсем то, что нужно. А во-вторых – пора бы уже научиться, ну, знаешь, говорить. Используй свой рот по прямому назначению. – Ненавижу, – Тозиер гортанно стонет, запрокидывая голову и опуская веки. Уличный свет вновь очерчивает его профиль, вырезая темный силуэт на фоне серой стены. – Ненавижу разговаривать. Ненавижу, когда ты прав. Его пальцы переплетаются с пальцами Эдди. Эдди заворожен и покорен. Он отворачивается, потому что это слишком. Его взгляд падает на ближайшую стенку книжного шкафа, ту, что скрыта от глаз входящего – и только тогда видит это. Две фотографии. На одной – Стэн, восседающий со скрещенными по-турецки ногами и с самым умиротворенным выражением посреди зеленого газона. Судя по кучкующимся на фоне подросткам, снимок сделан либо во времена старшей школы, либо в колледже. Рядом с Урисом на корточках сидит широко улыбающийся Ричи – беззаботный, с дико блестящими глазами, с очками, которые еще больше нынешних – как это вообще возможно? – с заклеенной пластырем ссадиной на коленке и зажатой между пальцами сигаретой. Они оба так похожи и не похожи на себя-из-настоящего – вытянутые лица, длинные угловатые конечности и флер запечатленной в вечности необузданной юности. Они так похожи и не похожи друг на друга – Стэн с его застегнутой на все пуговицы рубашкой и подложенной под колено книгой и Тозиер в очередной гавайской катастрофе и… Эдди давится воздухом. У молодого Ричи под боком радиоприемник, знакомый Каспбраку слишком хорошо: шершавый бурый корпус, испещренный мелкими трещинками, и матово-прозрачное окошко кассетника. Эдди заворожен и покорен. И – что-то еще. Он не может и не пытается понять, что. – Твою мать, – сипит он, пытаясь совладать со своим глупым, отчаянным, суматошно бьющимся сердцем, и быстро переводит взгляд. – Только не говори, что Риверс и правда твой старший брат. Тозиер наклоняется, рассматривая из-за его спины второй снимок – полароидная карточка с обнимающимися и улыбающимися Ричи и Риверсом гребаным Куомо. – Он как-то случайно попал на мой стендап – один из первых, до мудилы Джейсона – и подошел после выступления, чтобы сказать, что в восторге от моего чувства юмора, – Ричи картинно взмахивает волосами и кокетливо щурится. – А про кого, ты думал, написана “Mexican Fender”? – Иди ты, – Эдди закатывает глаза, и в этот момент телефон Тозиера легонько вибрирует, а вслед за ним оживает и мобильник Каспбрака. Это Бев – Бев, которая пишет, что Стэн в сознании и держится молодцом, что Эдди гений и что операция начнется в течение часа. Эдди слышит несдержанный вздох облегчения и тихое «слава блядскому богу». И ему, в общем-то, нечего добавить. Он буквально оглушен грохотом свалившегося с плеч груза. И теперь – теперь он действительно уверен в том, что все наладится. – Мне пора… в эфир, – бормочет Каспбрак, поглядывая на часы и понимая, что опаздывает уже на полчаса. Он виновато смотрит на Тозиера, и тот поджимает губы, опуская голову и кивая. Он словно вновь возвращается туда, откуда они начали – но Каспбрак видит, что теперь широкие плечи вздымаются ровно и спокойно. Он справится. Они все справятся. Поднимаясь на ноги, Эдди замечает еще кое-что, отчего его глупое отчаянное сердце на мгновение, кажется, перестает биться вовсе – а затем выдает автоматную очередь вместо пульса. На внутренней стенке шкафа, ровно напротив проигрывателя, на уровне глаз, если сидеть на корточках, прикреплено еще одно фото – фото, о существовании которого он и не подозревал. Фото с рождественской вечеринки, на котором они с Ричи, одетые в одинаковые дебильные свитера, самозабвенно голосят, обнявшись и пытаясь не свалиться со стола. Они счастливы – по крайней мере, на этом снимке; и Каспбрак, уставившись на него, ощущает что-то болезненно похожее, но более осознанное, более… настоящее. Он бросает на Тозиера быстрый взгляд перед тем, как подняться по лестнице. Ричи смотрит в окно, задумчиво покусывая ноготь на большом пальце. Его стопа в расшнурованном кеде покачивается в ритме чего-то, что слышит только он – семьдесят два-слеш-сто сорок четыре удара в минуту, – слегка задевая корпус гитары. У Эдди нет фотоаппарата, поэтому он просто прикрывает глаза, запечатлевая в памяти то, что видит – и то, что чувствует. – …с вами говорит Новичок – и не пугайтесь, это лишь временная замена. Ночная птица скоро вернется к нам, а пока не будем терять время и приступим к истории… Каспбрак рассеянно проводит ладонью по обложке книги, взятой с этажерки Уриса, и усмехается – утомленно, но светло и с затаенной надеждой. – …к истории о дружбе, которая оказывается сильнее обстоятельств. О дружбе, которая является жертвой и спасением одновременно. О дружбе странной и необъяснимой, но непобедимой и безусловной. В общем, об обычной дружбе двух необычных неудачников. Он открывает первую главу «Над кукушкиным гнездом» и вздыхает, прежде чем начать.

***

Тезис о том, что любой отдельно взятый Неудачник незаменим, подтверждается целиком и полностью. Эдди едва доводит ночной блок до конца: последние полчаса он то и дело путается в словах и запинается, его веки слипаются от усталости и пережитого нервного напряжения, голова гудит, а пустой желудок время от времени дает знать о себе утробным урчанием и легким привкусом желчи во рту. На следующий день он просыпается лишь к полудню и застает Бев и Бена в студии за очередным марафоном, посвященным кампании по спасению коал из объятых пожарами австралийских лесов. Марш выглядит помятой, под ее глазами красуются темные тени, но держится она достаточно бодро и оптимистично – чего не скажешь о Билле. Их с Марш выгоняют из больницы после того, как операция подходит к концу, заявляя, что ближайшие сутки больному нужен полный покой и уединение; но ни отсутствие признаков развития перитонита, ни положительный прогноз, ни уверения врача не успокаивают Денбро в достаточной степени – и, хотя он не говорит об этом прямо, Эдди догадывается обо всем по тому, как тот сутулится над чашкой за кухонным столом, по тому, как он кусает нижнюю губу и беспрестанно хмурится, усиленно размышляя о чем-то своем. Перед началом эфира Ричи он удаляется к себе – и не спускается обратно. – Уверена, что он… в порядке? – интересуется Эдди у Бев в перерыве перед вечерним блоком. Он пытается звучать спокойно, но в его взгляде явно читается плохо скрываемое волнение – так что Марш похлопывает его по спине, криво улыбаясь. – Он будет в порядке. Обещаю. Они оба вздыхают и одновременно делают глоток кофе, на который в свете последних событий перешли, кажется, все жильцы дома. Второй ночной эфир без Стэна вызывается провести Ричи; и, хотя перед Эдди предстает идеальная возможность выспаться, он остается внизу, слоняясь по кухне и ощущая необъяснимую тревогу. Причина ей обнаруживается… весьма скоро. – …не понимаю, как люди вообще добровольно идут на это. Я имею в виду – да, Ремарк кажется прикольным парнем, он явно умеет писать, тянуть с развязкой интриги и все такое, но в чем смысл, если ты заранее знаешь, что твой любимый перс в конце концов сдохнет от туберкулеза? Тозиер смеется – скомкано и неубедительно; его нога подпрыгивает на носке – сто восемьдесят-слеш-триста шестьдесят ударов в минуту – и он то и дело хватается то за книгу, то за очки, то за наушники. Эдди вздыхает; у него внутри все щемит, потому что бравада Ричи трещит по швам, потому что он сам трещит по швам, все свободное от вещания время отсиживаясь в подвале и ни с кем толком не разговаривая. Ему больно видеть Тозиера таким, ему больно, что он ничего не может с этим поделать. – Думаю, я могу перехватить эстафету, – говорит замерший на ступенях Майк. На его лице – слабая полуулыбка и отпечаток вины. Он весь день пытается поддержать каждого, кто в этом нуждается, и явно не может смириться с тем, что его не было здесь, когда он был нужен. Каспбрак кивает и тихонько стучит в дверь рубки. Ричи вскидывает голову и, ловя его взгляд через окно, глубоко вздыхает, без лишних слов прибавляя громкость на проигрывателе. Хэнлон быстро занимает его место, открывая книгу на содержании, пока Тозиер валится на диван, запрокидывая голову на спинку, стягивая очки и закрываясь руками то ли от слабого света настенных ламп, то ли от осторожно приземлившегося рядом Эдди. – Это катастрофа, – глухо бубнит он куда-то в ладони, чуть оттягивая кожу на месте линии роста волос, – я даже не смог тупо прочесть гребаную книгу. Бесполезное… Окончание фразы тонет в шумном полу-стоне, полу-выдохе, и Каспбрак прикрывает глаза, прежде чем мягко обхватить его запястье, открывая половину лица. – Ты не бесполезен. – Но ты не станешь спорить с тем, что это была катастрофа, да? Эдди поджимает губы, ковыряя нижнюю пуговицу рубашки. Потому что – ну, Ричи не врет. За полтора часа он прочел от силы пару страниц, все время прерываясь на неуместные вымученные шутки и с нескрываемой скукой фыркая едва ли не на каждом абзаце. Он вспоминает вдруг о невероятно глупом «позвольте мне вставить ремарку в Ремарка» и невольно смеется. Тозиер цокает, но через мгновение начинает смеяться тоже. – Дело не в тебе, – Эдди пожимает плечами, слушая умиротворенный – слишком умиротворенный, откровенно усыпляющий – голос Майка. – В смысле, ты, конечно, придурок тот еще, но, думаю, Стэн… он просто особенный. Вот и весь секрет. Ричи долго смотрит на него с непонятным выражением, от которого у Каспбрака необъяснимо поджимаются пальцы ног, а затем кивает. – Да. Стэн особенный. И не только… – Ричи? Они оба вздрагивают, оборачиваясь к лестнице, у подножья которой стоит Билл. Что-то во всем его облике заставляет Эдди напрячься – то ли сжатые в кулаки ладони, то ли слишком прямая спина, то ли железная, пугающая решимость на лице. – Можем мы поговорить? У-у меня? Тозиер безропотно кивает, поднимаясь и удаляясь за Денбро. Напоследок он бросает взгляд на Каспбрака – удивленный, сожалеющий и… Эдди не успевает понять. Он, честно говоря, вообще перестает понимать что-либо. Билл не спускается к утреннему эфиру на следующий день. Он не спускается даже к марафону Бена и Бев, и Эдди решает зайти к нему, чтобы удостовериться, что все в порядке, но замирает на первой чердачной ступеньке, услышав яростный стук клавиш пишущей машинки. Он хочет спросить Ричи, о чем был их разговор, хочет просто увидеть его, чтобы убедиться, что тот жив после вчерашнего рандеву с Денбро – но подвал пуст, и других признаков Тозиера в доме не обнаруживается. Каспбрак чувствует себя брошенным. Эта мысль злит его, так что он быстро запрыгивает в старенький форд и едет в больницу к Стэну. Там он застает Майка с литровым термосом, в котором оказывается кофе из старбакса – «бро, ты знал, что они могут налить тебе хоть ведро, если ты за это заплатишь? Отвал башки!» – и замечает завистливый взгляд Уриса, вяло попивающего воду из пластикового стакана. Стэн выглядит достаточно хорошо. Он все еще немного бледен и кажется не выспавшимся – наверное, из-за ноющих ощущений в свежем шве, повязку на котором он демонстрирует с каким-то наивным детским восторгом. Он много шутит и явно пытается доказать посетителям – и самому себе, – что полностью исцелен и готов вернуться. – Отдыхай, трудоголик хренов, – Хэнлон хлопает его по плечу, прежде чем удалиться из палаты, – выписка только завтра. – Еще одна ночь на этом матрасе – и мне точно придется арендовать каталку, – бубнит Урис, ерзая и болезненно морщась, когда Майк уходит. Эдди смеется, понимающе кивая. Большую часть своего детства он провел в больнице – и меньшую часть этого времени он действительно был болен чем-то серьезным. Он делится со Стэном парой историй, от которых тот веселится и ужасается в одинаковой степени. Они сходятся на том, что любой госпиталь – лишь земное подобие чистилища, когда в воздухе разливается неприхотливая мелодия синтезатора, сопровождаемая стилизованными под ретро ударными и гитарами. Burn the streets, burn the cars Pa pa power, pa pa power… – Вижу, ты уже обжился, – хмыкает Каспбрак, кивая на стоящий у кровати радиоприемник, настроенный на волну 104.3 FM. Разумеется. Урис кривится, передергивая плечами. – Отработал у дежурных медсестер в приемной. Сказал, что сдохну от скуки, если откажут. – И что, сработало? – Эдди с сомнением разглядывает передатчик, поражаясь изобретательности Стэна – или его актерской игре и силе убеждения. Тот кивает с самым серьезным видом, но уголок его губ дергается вверх. – Как видишь. Или слышишь. Ну, ты понял… Эдди закатывает глаза и хочет привычно пошутить про то, что они все нахватались дурацких каламбуров от Ричи, но запинается, не зная, как на это отреагирует Стэн. Урис, кажется, понимает причину его заминки, и какое-то время они неловко молчат, по иронии судьбы дослушивая поставленную именно Тозиером песню. Broken glass, broken hearts Pa pa power, pa pa power… – Так… – Стэн прочищает горло, расправляя складки на одеяле, – как там Ричи? Майк рассказал мне обо всех… в общих чертах. Но, знаешь, его не было во время… Он замолкает, чуть вскидывая руки – мол, ты понимаешь, о чем я. Эдди понимает. Он на секунду снова оказывается в подвале, обнимая разбитого Тозиера, который уверен в том, что Стэн больше никогда не заговорит с ним снова – но вот он, Стэн, явно переживающий гораздо больше, чем хочет показать. У Эдди сжимается сердце. Он невольно подается вперед, заглядывая Урису в глаза, и видит в них плохо скрытую боль. – Он… сожалеет. Очень сильно сожалеет. Но я не… не думаю, что имею право рассказать больше. Мне кажется, это то, что вы должны… обсудить. С ним. Вдвоем. Он тоже разводит руками, повторяя жест Стэна, и тот чуть усмехается, кивая. Морщинка на его лбу разглаживается, а плечи расслабленно опускаются. – Я скучаю по нему. По всем вам, – поправляется он, бессознательно проводя большим пальцем по шраму на левой ладони. – И мы по тебе. Радио Неудачников без Бёрд-мэна… не радио, – Эдди тихо смеется, опуская голову, – тебе повезло, что ты не слышал вчерашний ночной эфир. Вернее, первую его часть. – Вообще-то… я слышал, – Стэн смеется в ответ и трясет волосами, закрывая лицо – в точности как Ричи после своего провала, – это была катастрофа. И все возвращается к норме. Он задает пару вопросов про Билла, отчаянно краснея и глядя исключительно в потолок, а затем их время подходит к концу; в дверях палаты возникают широко улыбающиеся Беверли и Бен, и Урис ворчит что-то о дурацком паломничестве, но выглядит при этом невероятно счастливым и благодарным, поднимаясь, чтобы обнять их как полагается, и уверяя, что врач уже разрешил ему ходить «…и вообще, отвалите, вы не мои родители». В Доме все остается прежним – вернее, по-прежнему странным. Билла нигде не видно – Эдди, поднявшись к себе, слышит уже привычные негромкие удары и невнятное мычание с чердака, и сама мысль о том, что он смог привыкнуть к чему-то подобному, кажется ему до абсурдности нелепой и вполне естественной одновременно. Ричи пересекается с Каспбраком на кухне в перерыве между их эфирами; он коротко здоровается, наливает две кружки кофе и молча уходит с ними куда-то наверх. Место Денбро в аппаратной занимает Майк. Эдди не задается вопросами и не задает их другим. За последние два дня он вообще вырабатывает в себе привычку отключать голову и просто… плыть по течению. – …и раз уж Балабол уже угостил вас частичкой творчества мистера Гослинга и его группы Dead Man's Bones, я могу лишь последовать его примеру и рассказать вам о фильме, доказывающем, что джаз жил, жив и будет жить вечно, пока есть те, кто верят в него, – он вертит в руках пластинку с саундтреком к “La La Land” и вздыхает, – и да, я искренне убежден в том, что эта лента именно об этом. Как бы то ни было, любители инструментала – это для вас. Через пару минут Стэн присылает ему сообщение, в котором значится лишь треугольная скобка и цифра три. Эдди улыбается и остается довольным собой. Вечерний общий эфир проходит напряженно – даже более напряженно, чем за день до этого. Помимо отсутствия Уриса, явным отвлекающим – или привлекающим к себе – фактором становится очевидная рассеянность Ричи. Тот выглядит взведенным и слегка нервозным, а еще на удивление решительным, но явно погруженным в какие-то свои мысли. Он напоминает ерзающий по земле оголенный провод, и Эдди боится к нему прикасаться – и поражается тому, как сложно сдержаться; поэтому, когда электронные цифры над входом в рубку показывают час ночи, он торопливо прощается со всеми и спешит в собственную спальню, надеясь, что голос читающего Майка окажет на него такое же снотворное воздействие, как и вчера. Он лежит в постели, укутавшись в одеяло по самый подбородок. Электронные часы показывают половину второго. Радио поет голосом Фрэнка Синатры. Хэнлон опаздывает. Эдди ждет.

***

– …твою мать Ричи. Я не могу. – Только заикнись о том, что передумал. Извини за каламбур. – Передумал?! Я этого не хотел! Ну, то есть, хотел, но не… так. – Погоди, я запутался. Ты про сегодня или про свой первый секс? – З… заткнись. Я облажаюсь. Два запоротых ночных эфира подряд – это… слишком. Даже для т… таких неудачников, как мы. – Ауч. Грубо, но я спишу это на твой страх сцены. А теперь собери яйца в кулак и начинай! Мы выбиваемся из графика. – Я ненавижу тебя, ты в… в курсе? – Взаимно, Денбро. Билл смотрит в прищуренные глаза Ричи, смотрит на вертящуюся в проигрывателе пластинку, смотрит на пачку листов перед собой. Он глубоко вздыхает и на мгновение жмурится, прежде чем потянуться к регулятору громкости. For what is a man, what has he got? If not himself, then he has naught To say the things he truly feels And not the words of one who kneels… – Эй, – Тозиер накрывает его дрожащую ладонь своей – теплой и уверенной. Он улыбается и поправляет очки, подаваясь вперед. – Ты готов. Поверь мне. Даже если тебе так не кажется. Просто… представь, что здесь только мы. Только ты и я. И говори только со мной. Он кивает, и Билл понимает, что это оно. Час его дебюта. Его позора. Его славы. То, чего он так отчаянно жаждал и вместе с тем надеялся никогда не получить. Он включает микрофон и снова смотрит на Ричи, боясь отвести взгляд. – Привет всем неспящим неудачникам! Напоминаю, что вы находитесь на волне 104.3 FM, и с… – он глубоко вздыхает, и, когда Тозиер делает плавное движение ладонью вперед, медленно выпускает воздух, – …сегодня вместо Ночной птицы с вами… Круглосуточный Билл. Тозиер выразительно закатывает глаза и поджимает губы, явно сдерживая язвительный комментарий. – На этот раз я прочту вам кое-что… эксклюзивное. Кое-что, чего нет ни на одной книжной… полке, кроме моей. Это новелла о… птице. О мальчике-птице и его д… друзьях. А еще о том, что иногда для того, чтобы увидеть, нужно знать, на что… смотреть. Она называется «Свечение».

***

Эдди сидит на кровати, скрестив ноги и уставившись на радиоприемник, наверное, уже около получаса. Он не верит своим ушам и глазам; он щипает себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон – и, вот дерьмо, ему больно. Значит, он не спит. Значит, прямо сейчас на два этажа ниже в студии перед микрофоном действительно сидит Билл гребаный Денбро, читающий свой новый еще не вышедший роман. Ебануться, думает он. Билл справляется… хорошо. Эдди бы даже сказал, очень хорошо. Он говорит чуть медленнее, чем обычно, чуть медленнее, чем остальные Неудачники. Его речь напоминает упрощенную версию пения: он слегка притормаживает на гласных, растягивая их и словно путешествуя от одной до другой. Он делает паузы перед некоторыми словами, но умудряется превратить их в смысловые. Он делает редкие глубокие вздохи и говорит на выдохе – и из-за этого создается впечатление, что то, что он говорит, беспрепятственно вливается прямо в голову слушателя. Он звучит… почти как любой другой человек. – …но это были его друзья, и его мать была не права: они не были… плохими друзьями. «Возможно, – подумал он, – нет такого понятия как хорошие друзья или плохие друзья – возможно, есть просто… друзья; люди, которые находятся рядом, когда тебе плохо, и которые… помогают, когда ты чувствуешь себя одиноким. Возможно, они стоят того, чтобы… бояться за них, и надеяться на них, и… жить ради них. Возможно, они даже стоят того, чтобы умереть за них, если это… должно случиться. Никаких хороших друзей. Никаких… плохих друзей. Только люди, с которыми ты хочешь, должен быть рядом; люди, которые… строят свои дома в твоем сердце»… Каждое слово бьет и заглаживает след от удара; Эдди рассеянно опускает ладонь на грудь, ощущая, как быстро и болезненно колотится о ребра его собственное несчастное сердце, и как шесть домов на окраине его карты призывно мигают огоньками окон. – Что ж, так заканчивается… первая глава. Мы продолжим после небольшого перерыва – я зачитаю один из зна-ковых отрыв-ков, – Билл делает микропаузы в словах, и Эдди догадывается: он начинает уставать, – а пока уступаю микрофон гораздо более дос-стойному оратору, обладающему невероятным… талантом не только… писать прекрасные по с… своему содержанию поэмы, но и рассказывать так много, ис-пользуя так мало слов. Каспбрак узнаёт “Chinese Sleep Chant” с первых же аккордов. Он понимает, что у него есть три минуты. Три минуты на то, чтобы выяснить, какого черта происходит в этом доме и в гребаном эфире. Fall asleep, sleep satisfied, умоляет Крис Мартин, и несущийся по лестнице вниз Эдди думает о том, что отоспится, видимо, только в следующей жизни. И, собственно… – Какого черта здесь происходит? Билл и Ричи, сидящие напротив друг друга, синхронно поворачиваются к нему, и пригвождённый к полу их удивленными взглядами Эдди в пижамных штанах с маленькими желтыми молниями вдруг чувствует себя нелепо. – И часто ты слушаешь радио, когда говоришь, что ложишься спать? – Тозиер вскидывает бровь, и Каспбрак закатывает глаза, скрещивая руки на груди. – Не обо мне речь, Балабол. Ричи вновь смотрит на Билла, который неуверенно улыбается и пожимает плечами. – Мы давно планировали… п-поэксп-периментировать… – Ага, вот только ты откладывал и отнекивался, начиная с Рождества. Так что спасибо Стэнли и его аппендициту – и да простит меня его еврейский бог. Денбро пинает его под столом, но затем переключает внимание на Эдди – и тот видит плохо скрываемую надежду на его лице. – Ну так… что ск-скажешь? – Это… – Каспбрак пару раз моргает, пытаясь собрать мысли в кучу. Он до сих пор не может поверить, нечаянным свидетелем чего только что стал. Это не просто исторический момент, это… – Охуеть можно. – Надеюсь, в х-хорошем смысле, – смеется Билл, и Эдди отчаянно кивает в ответ. Щеки Денбро покрывает легкий румянец, и он благодарно улыбается. – Останешься? – Если только в аппаратной. Не хочу… вам мешать. – Правильный выбор, Новичок. Кстати, поздравляю – тебя только что переплюнули в конкурсе самых тупых радио-кличек… Ричи ойкает, вновь получая пинок по ноге. Песня подходит к концу. Эдди спешит в соседнюю комнату, включая динамик – просто чтобы пальма в углу тоже была в курсе происходящего. – И снова… привет. Если вы не послушали совета Криса Мартина и не… уснули – добро пожаловать на первые в и-стории чтения «Свечения». И мы п… п… Билл задыхается, и в его взгляде, направленном на Ричи, плещется паника. Тозиер, напротив, выглядит непривычно собранным; он поднимает правую руку и делает ныряющее движение – словно накрывая воздух куполом. Денбро кивает, проводя языком по губам. – …а-перемещаемся к четвертой главе. Это конец первой трети книги, и… кажется, я слишком много болтаю, – он смеется, когда Ричи, подпирая голову кулаком, открывает и закрывает пальцы, изображая крякающую утку. – А-поехали. Эдди не сразу понимает, зачем Биллу Тозиер. Вернее, зачем они сидят друг напротив друга, будто играя в какую-то извращенную версию гляделок или зеркала. Но со временем до него доходит, что Ричи не просто изображает придурочного сурдопереводчика – он смотрит в свою копию текста Денбро, смотрит в сделанные ими пометки, предвосхищает самые труднопроходимые места и проговаривает их на долю секунды раньше него, указывая путь. Он постукивает указательным пальцам там, где Билл делает паузу; он открывает рот и отводит от себя округлую ладонь тогда, когда тот произносит очередное слово нараспев. Он ведет его – осторожно, медленно и невероятно точно – и Эдди, неотрывно наблюдающий за всем из аппаратной, заворожен и покорен разворачивающимся перед ним действом. Все вдруг становится на свои места. Все щелкает так, как должно щелкнуть. Он понимает. Он заворожен и покорен Ричи и тем, что тот делает – тем, что тот делал все это время; и это ощущается так естественно, так единственно верно. – «Не слушай этих а-придурков, – сказал Стиви, раз-досадовано… пнув устилающую побережье гальку, – они видят только то, что… хотят видеть». Марко подумал, что он… прав. Марко подумал, что это черта… присущая всем живым существам – и именно для этого бог наделил их разумом. Его мать тоже когда-то была такой: «с этой… птицей не стоит водиться», – говорила она ему про Стиви. И Марко… понимал, почему она так считает. Он понимал, насколько а-странно они выглядят вместе: шумная, непоседливая, рассекающая небо и лающе смеющаяся чайка – и он, тихий… скромный, неловко прыгающий с ветки на ветку щегол. Он понимал, что это то, как они выглядели – но только если не смотреть… по-настоящему. На то, как Стиви прилетал в людный парк, чтобы… провести с ним немного времени, хотя его жутко бесили кидающиеся хлебными шариками чело-веческие дети – не говоря о том, какой суеверный ужас на него навевали а-втомобили. Или на то, как Стиви всегда хранил для него пойманную… про запас рыбешку – на случай, если он вдруг решит… сменить рацион. Или на то, что Стиви было а-плевать на крики себе подобных; они считали его неудачником, тусующимся с «городской а-пташкой», и поначалу Марко боялся, что этого окажется дос-таточно для того, чтобы тот понял, чтобы он передумал и перестал навещать его. Но он не… перестал. И он до сих пор предлагал ему пойманную рыбу. Он называл его братом и а-плевать хотел на то, что с ним не водились другие чайки. И это – это и было настоящим. Это то, что делало их ими; это то, что видел Стиви, видел Марко – и то, что… в конце концов увидела его мать. И, воз-зможно, эти придурки тоже увидели бы, если бы… захотели. Но, возможно, Стиви был прав, и ему пора было а-перестать забивать этим голову… Эдди ставит кружки с кофе перед Ричи и Биллом – второй раз за последний час – и замечает надломленный изгиб бровей Тозиера. Тот погружается в сюжет, продолжая вести Денбро на автопилоте, и его глаза бегают по исписанным страницам, а губы беззвучно шевелятся, проговаривая текст. Он понимает. Даже Эдди понимает – и тут не нужно быть гением. – …и хотя ему было больно, он знал: Стиви не имел в виду то, что… сказал. Стиви вообще редко думал, а-прежде чем говорить, и Марко знал это; Марко любил в нем это, потому что это было тем, в чем они отличались, тем, что делало Стиви… собой, и тем, что он никогда не стал бы менять, если бы птичий создатель… предложил ему исправить одну вещь в его друге. На самом деле, если бы у него действительно была такая возможность, он… подарил бы Стиви уверенность. В себе, в завтра-шнем дне и в том, что он тоже имеет право на счастье. Билл прибавляет громкость на проигрывателе, отключая микрофон – и, словно по сигналу, они оба, измученные и взмокшие, тяжело опираются о стол, переводя дыхание. It's getting late, and I Cannot seem to find my way home tonight Feels like I am falling down a rabbit hole Falling for forever, wonderfully wandering alone… – Черт тебя дери, Денбро, – Ричи стягивает очки, роняя их на стопку листов перед собой, и закрывает лицо ладонями. – Разве это не должна быть вшивая мистика?.. – Прости, Балабол, – Билл виновато улыбается, опрокидывая в себя остатки кофе и потирая веки костяшками пальцев, – ты же знаешь. Я люблю… отвлекаться. Плечи Тозиера подрагивают от беззвучного смеха. Когда он вновь напяливает очки, Эдди замечает, как поблескивают его глаза. – Спасибо, – тихо говорит он, и в ответном взгляде Денбро слишком много того, что в принципе невозможно облечь в слова. – Карта «реверс» Уно. Наручные часы Эдди показывают три пятьдесят. У Билла – влажный лоб и пересохшие губы. У Ричи – растрепанные волосы и помявшийся ворот рубашки. Они оба выглядят так, словно пробежали марафон; Денбро с шумом перелистывает предпоследнюю страницу предпоследней главы и судорожно вздыхает, жмурясь. – …и Марко был а-счастлив. Несмотря на пережитое, несмотря на понесенные им… потери, он был а-счастлив. У него были… друзья – птицы, с которыми не… стоило водиться, птицы, которые видели его, потому что знали… как смотреть и что искать. Которые видели в нем Свечение – или были той а-причиной, по которой он… светился… Дверь студии неожиданно распахивается, и взгляды неспящих обращаются к внезапному гостю. Эдди вдруг понимает три вещи. Первая – Ричи забыл про цепочку, вернувшись с последнего перекура. Вторая – Эдди забыл проверить, не забыл ли Ричи про цепочку. Третья – Стэн сбежал из больницы. Стэн, бледный и запыхавшийся, приваливается к дверному косяку; его взор мечется между лицами Тозиера и Денбро – и последний едва не валится с кресла, порываясь вскочить навстречу и моментально запутываясь в наушниках. Урис вскидывает ладонь, жестом уговаривая его остаться; он взбудоражен едва ли не больше остальных, но твердо стоит на ногах – и Ричи, оборачиваясь к Биллу, медленно кивает. Тот сглатывает, бросая последний взгляд на текст. – …Птицы, которые научили смотреть его а-самого, которые выросли вместе с ним и… помогли вырасти ему. И он знал – теперь он знал наверняка: он… был счастлив, он тоже был этого дос-тоин, а еще – он имел право на страх, потому что это то, что делало их всех живыми. Ему больше не нужно было бояться этого страха. И страх стал его другом. С губ Стэна срывается тихий вздох. Он смотрит на Билла, который смотрит на него в ответ – и их словно замыкает друг на друге. Эдди видит это так явно – словно канат, протянутый от одного до другого. Кажется, Ричи видит это тоже. Он пользуется тем, что Урис медленно проходит вглубь студии, и выскальзывает наружу, через мгновение падая на соседнее с Эдди сидение. – На этом… все. Думаю, од-нажды вы найдете этот… роман на полке в ближайшем книжном. И если… вам за-хочется его прочесть – знайте… что Марко – самая прекрасная а-птица из всех, что я… имел честь наблюдать. Стэн в распахнутой настежь куртке высится за спинкой пустого кресла Ричи. Он вцепляется в нее пальцами, вцепляется до побелевших костяшек; его лицо горит, как горит лицо Денбро, и они оба не отводят взгляда. – С вами был Круглосуточный Билл. На птичьих правах. Он слепо шарит по проигрывателю, нащупывая регулятор громкости, и выкручивает его на максимум, отключая микрофон. I was a quick wet boy Diving too deep for coins All of your straight blind eyes Wide on my plastic toys… – Тебя должны были вып-писать завтра в п-полдень, – голос Билла – глухой и надтреснутый; он поднимается и на непослушных ногах делает неуверенный шаг в сторону Стэна. Тот пожимает плечами, и на его щеке расцветает ямочка. – Я сбежал. – А тебе можно… – Небольшие физические нагрузки вроде ходьбы сейчас только на пользу. Не мои слова, если что. – Но к-как… – Такси. Заставил водителя слушать нашу волну. Всю дорогу. Сказал, что книга интересная, хотя местами слишком… жуткая. Опять же – не мои слова. Оба дышат шумно и прерывисто – по разным причинам, которые перестают иметь всякое значение, когда они находят новую – общую – друг в друге. Денбро моргает пару раз, а затем вдруг смеется – и Стэн смеется тоже. – Я хотел приехать и забрать тебя. П-прости, что не навестил. – Издеваешься? – Урис фыркает и качает головой, сокращая расстояние между ними. – Мой врач предупредил, что, если увидит еще хоть одного из вас, запрет меня на неделю. – И чем же ему не угодили Неудачники? – Слишком… шумные. Биллу кажется, что он спит. Он выпотрошен, опустошен, утомлен до предела – и сейчас, когда Стэн стоит так близко, когда смотрит на него – в него, – когда в его взгляде столько всего, он чувствует, как его заполняет и переполняет благоговение. – Я… – пытается он, но Стэн не дает ему закончить, делая последний шаг и соединяя их губы. Эдди и Ричи синхронно вскидывают руки, закрывая друг другу глаза. Ладонь Тозиера – обжигающая и сухая. Эдди сглатывает, ощущая, как его лицо начинает гореть от прикосновения. Ричи разворачивает их кресла на сто восемьдесят градусов, и в следующее мгновение они лицезрят одинокую задвинутую в угол пальму. – Кстати, ее зовут Ваня. – Она тоже играет на скрипке? Он дергает плечом, поправляя очки. – Без понятия. Кофе? – Чай. Да, пожалуйста. Have I found you? Flightless bird, jealous, weeping… Эдди бредет на кухню вслед за Ричи, когда бросает случайный взгляд через толстое стекло и видит замерших в ореоле света Билла и Стэна. Их ладони соединены, одна рука Денбро невесомо касается талии Уриса; они неуловимо покачиваются на месте, словно завернутые в незримый кокон, едва ли обращая внимание на что-либо, кроме друг друга и льющейся из усилителей музыки. Голова Стэна покоится на плече прикрывшего глаза Билла, и оба выглядят настолько умиротворенными, что Эдди торопливо отворачивается, погружаясь в процесс заварки чая. Десять минут спустя этаж почти полностью пуст. Денбро заряжает «комнатного диджея» и провожает Стэна наверх, показывая средний палец поигрывающему бровями Ричи. Тот зевает и лениво споласкивает опустевшую кружку, прежде чем вернуть ее в шкаф. – Что ж… это было весело, – говорит он, хотя его голос в противовес произнесенным словам звучит разбито и пусто. – Поверить не могу, что ты тренировал Билла, – Эдди смотрит внутрь своей чашки, потому что боится посмотреть на Ричи – вернее, боится почувствовать что-то, посмотрев на него. – А еще нес какую-то херню про бро-рукопожатие… – Никто не виноват, что тебя так легко обдурить, – смеется Тозиер, отталкиваясь от края стойки и потягиваясь со сладким стоном. – И кстати, бро-рукопожатие существует. – Пока не доказано – не ебет, что сказано, – фыркает Каспбрак, поднимаясь из-за стола. Они стоят какое-то время лицом к лицу – как и сотни раз до этого; но теперь Эдди страшно, потому что он больше ни в чем не уверен. – Могу научить. Ричи смотрит на него, чуть прищурившись – должно быть, от усталости. Вероятно. Наверняка. Скорее всего. У Эдди пересыхает в горле. Его пальцы отбивают неровный ритм по бедру – сто девяносто-слеш-двести десять ударов в минуту. В его ушах стоит звон – чистейший и оглушающий, – но в голове невероятно ясно и светло. – Обойдусь. Он не знает, понимает ли его Ричи. Он даже не до конца уверен в том, что хочет сказать. И он определенно точно не понимает, что с ним происходит. Тозиер снова зевает и вяло машет рукой, ухмыляясь. – Как знаешь. Доброй ночи, Спагетти. И в следующий момент его больше нет. По крайней мере, в реальности вне головы Каспбрака.

***

Последний ночной эфир взрывает твиттер – или, по крайней мере, сегмент их слушателей. Отклики делятся на восторженные от тех, кому посчастливилось стать свидетелями первого в истории Радио явления Короля народу, и на сожалеюще-возмущенные от тех, кто все проспал. Последние требуют повторения – и к ним присоединяются не менее раздосадованные Бен, Майк и Бев; но Билл лишь смущенно отмахивается, заявляя, что это оказалось сложнее, чем он ожидал, и что ему потребуется еще немало занятий для того, чтобы подготовиться к подобному – буквально и морально. И тем не менее, он выглядит по-настоящему довольным. Всего пара подписчиков отмечает необычную манеру его речи, упоминая так же, что из-за нее «Свечение» показалось им особенно интригующим и жутковатым, а сон как рукой сняло. На это Денбро улыбается, собственноручно пишет твит с благодарностями и осознанно избегает вопросов о сроках выхода книги в свет. – Она нуждается… в доработке, – он пожимает плечами, бросая взгляд на Уриса, готовящегося к вечернему блоку. Его лицо светлеет. И все, вроде как, налаживается. Режим Эдди летит к чертям, поэтому на следующий день ровно в пять утра организм настойчиво требует порцию жидкости – и Каспбрак со стоном вылезает из-под одеяла, не сразу попадая стопами в тапки и медленно стаскивая свое бренное тело по лестнице вниз. Между вторым и первым этажом он слышит тихие голоса и замирает, узнав в говорящих Стэна и Ричи. Он опускается на ступени и ждет, не пытаясь разобрать суть беседы – в этом, в общем-то, нет никакой необходимости. Неизвестно, сколько Эдди сидит там, убаюкиваемый темнотой и негромким говором, слишком уставший и измученный жаждой, чтобы вернуться в постель; однако спустя время он вздрагивает, едва не сваливаясь под весом отяжелевшей сонной головы, и, прислушавшись к тишине, продолжает спуск, останавливаясь на последнем пролете. Отсюда он видит их, и его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце сжимается от мучительного облегчения. Стэн зарывается лицом в плечо Ричи, обнимая его за талию, пока тот утешительно поглаживает Уриса по спине, вжавшись носом в чужой висок и крепко зажмурив глаза. Это настолько интимный жест, что Эдди, как невольный свидетель, чувствует укол вины – который тут же заглушается накрывающей его волной долгожданного спокойствия. Все это находит в нем отклик, поражающий по своей силе и интенсивности – и он не знает, почему это происходит, но мистер-Данн-в-его-голове советует ему смириться и расслабиться, так что к черту все. Он громко прочищает горло и топчется на месте, прежде чем все-таки спустится в гостиную. К этому момент Ричи и Стэн отлипают друг на друга, но выглядят до неприличия счастливыми – так что Эдди бросает ворчливое «снимите комнату» и, пряча улыбку, проходит на кухню за желанным стаканом воды. Все налаживается, перестраивается и выстраивается заново – вокруг и внутри него. – Эй, Эдс! Ты чего залип? – Тозиер дразняще поддевает его стопу своей, кивая на проигрыватель, в котором крутится что-то из Scorpions. – Твоя очередь выбирать следующую песню. Но если ты не хочешь – я, конечно, могу взять на себя эту… – Мечтай, – фыркает Эдди, передавая Бену первую попавшуюся под руку пластинку. – Ты сегодня какой-то особенно задумчивый, – Бев подается вперед, и меж ее бровей залегает небольшая складка. – Ничего не болит?.. – Черт возьми, Стэнни, так и знал, что твое дерьмо заразно! Не дыши на меня… – И почему я отказался от больничного, – стонет Урис, закрывая лицо ладонью. – Я не скучал по этому. Не скучал. – Ну, если ты так говоришь… Все налаживается. Стэн по-прежнему бросает за стекло аппаратной особенные взгляды – и Билл отвечает ему тем же; и хотя в их отношениях, вроде как, глобально ничего не меняется, теперь они делают это чаще и дольше, давая Ричи почву для новых дурацких шуток. Бен по-прежнему бросает особенные взгляды на Бев – и та буквально светится, даже когда Хэнскома нет рядом. Майк бросает особенные взгляды на экран своего телефона, а Эдди… Эдди просто пялится на Ричи. Только потому что больше некуда. И не на кого. И это единственная настоящая причина. When I'm with you, I don't want to be with you… – Пулитцера этому господину. Извини, Билл! – Тозиер взмахивает рукой, словно подзывая официанта, и Бев закатывает глаза, пиная его кресло. Эдди пялится на Ричи, и Ричи пялится в ответ, кривовато улыбаясь и покачивая закинутой на подлокотник ногой в ритм песни – семьдесят-слеш-сто сорок ударов в минуту. Все налаживается. Good heart and desire to please. I want a fatal disease… …или летит к чертям. Но разве это важно? Эдди плевать.