Radio Losers

[настоятельная рекомендация от автора: на этот раз в тексте встретится аж два жирных слова. в первом случае (~середина главы) советую включить Snow Patrol – Life On Earth (Alternate Version). во втором (конец) – Keane – Thread.] – Какого хрена? Ричи вздрагивает от удара двери о стену и быстро откладывает гитару, зачем-то накрывая ее подушкой. Он хватает укулеле и издает тоскливое ре-минорное «трунь», прежде чем наконец обернуться и, нагнувшись, посмотреть на застывшего на вершине подвальной лестницы гостя. – Пардон? – Я знаю, что ты сделал. Тозиер пару раз моргает, утихомиривая вспорхнувшие, как испуганные летучие мыши, мысли и давая себе время на то, чтобы собраться. – Тебе… придется добавить немного конкретики, Эдс. – Ты… – Каспбрак сердито хмурится, опускаясь на одну ступень ниже и слегка прикрывая дверь. – Ты рылся на моей этажерке. Ричи снова тупо пялится в ответ, потому что, откровенно говоря, понятнее не становится. – Мы, вроде как, занимаемся этим… несколько месяцев. Оба, – он пытается не звучать так, будто общается с идиотом, но по выражению лица Эдди догадывается, что выходит у него паршиво. Однако куда больше его заботит другое. Они впервые говорят об этом – об их тайном для остальных и – условно – друг для друга обмене пластинками. Они впервые говорят об этом вслух, и все вдруг становится настолько реальным, что у него перехватывает дыхание. Что до Эдди… тот выглядит странно растерянным. Возможно, по той же самой причине, а может и нет – откуда, черт возьми, Ричи знать? В любом случае, через мгновение Каспбрак опасно щурится и спускается еще на ступеньку. Он вновь похож на разозленного гремлина – растрепанного, взвинченного и до одурения милого. Но в этом Ричи, разумеется, не признаётся. По ряду причин. – Не делай из меня идиота, Тозиер. – Ну, не то чтобы мне бы пришлось что-то де-… – Заткнись. Я видел кассету на моем стеллаже. Она была там во время полуденного блока. А сейчас, после твоего, вдруг исчезла. – Так может, попробуешь спросить у Бена или Бев? Вдруг кто-то из них стащил? Они смотрят друг на друга – с минуту, если не больше – не произнося ни слова. У Ричи сводит мышцы щек от удерживаемой елейной улыбки, но, что хуже всего, ему вдруг хочется рассмеяться. Потому что ноздри Эдди раздуваются, и он тяжело дышит, буквально просверливая в нем дыру своим испепеляющим взглядом, и это… слишком. Боже, в кого он превратился?.. – Серьезно, Рич? Дерьмо. Тозиер роняет голову, ударяясь лбом о гриф гавайской гитары и коротко шипя – скорее от неожиданности, чем от боли. Он до сих пор не может поверить в то, что это происходит. В то, что он оказался настолько глуп, чтобы дать – чтобы позволить кому-то заполучить такую власть над ним. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, думает он, пытаясь мысленно вернуться туда, откуда все началось. Туда, где перед ним возник этот выбор. Но в его голове – ясно и пусто, и черт возьми, где эти гребаные летучие мыши, когда они так нужны? И был ли у него вообще выбор?.. – Ты собираешься вернуть мне кассету? Эдди звучит устало и обессиленно. И выглядит так же – Ричи понимает это, когда поднимает лицо, натыкаясь на затуманенный взор. – Ты собираешься спуститься как полагается? – Я… нет, – Эдди моргает, передергивая плечами, и – ладно, это даже забавно. Как и то, как он озадаченно морщит нос. Как и то, как его глаза расширяются – то ли от ужаса, то ли от еще черт знает чего. Как и то, и то, и то… – Да ладно тебе, Эдс. Если что, я шутил про крыс. – Что… Иисусе, надеюсь, – Каспбрак вскидывает брови, многозначительно кивая, – хотя, если бы у меня в комнате вместо кровати валялся матрас, я бы не был так уверен… – Я люблю свой матрас! – Ричи обиженно дует губы, проводя рукой по покрывалу, на котором сидит, в утешающем жесте. – В чем твоя проблема?.. – Рич. Эдди снова смотрит на него – возможно, он смотрит на него все это время – черт возьми, Тозиер понятия не имеет, потому что он старается не пялиться, потому что… – Кассета. Да или нет? Тозиер использует особый голос – голос, способный убедить всех, включая его самого, в том, что все в порядке, хотя в действительности дело дрянь. – Извини, Спагетти. Не понимаю, о чем ты. Каспбрак фыркает – раздраженно и будто разочарованно. Он бросает взгляд на наручные часы и разворачивается к двери, шагая вверх. – Ясно. Пошел ты. – Сам пошел! – кричит Ричи в удаляющуюся спину. А через мгновение вновь оказывается один. Он с тоской косится на пластмассовую коробочку с белым вкладышем без подписи, заброшенную в изножье кровати. Матраса. Мать его, что с ним не так? – Дерьмо, – бормочет Тозиер, откладывая укулеле и стягивая очки. – Дерьмо.

***

Эдди обнаруживает, что есть кое-что, что Ричи ненавидит даже больше, чем Рождество. И этим кое-чем оказывается День всех влюбленных. С приходом февраля жизнь в их Доме начинает напоминать сюжет какого-нибудь идиотского ромкома. Вместо паззлов Стэна на журнальном столе разрастается бесформенное нечто из Лего, которые время от времени достраивают все, кому не лень, чаще всего разбиваясь по парочкам; негласным компаньоном Эдди становится Ричи, но по итогу все сводится к тому, что Каспбрак с ворчанием разбирает собранные Тозиером члены. То тут, то там появляется непонятно кем развешенная атрибутика – от невинных и вполне себе симпатичных красных лент до тошнотворно сверкающих блестками картонных сердечек («Бев, чтоб тебя, сними это дерьмо» – «сначала докажи, что это моих рук дело, а там и поговорим, Балабол»). Их плейлист тоже претерпевает изменения: незаметно, но весьма настойчиво в эфир прокрадывается все больше и больше песен о любви или чем-то подобном – по крайней мере, так заявляет Тозиер; позже они с Эдди долго дискутируют на эту тему, и Каспбрак вполне аргументированно пытается донести мысль о том, что все песни в мире в принципе делятся на те, что о любви, и те, что о смерти («или те, что о любви к смерти, если это какая-нибудь всратая готическая хрень», – сдается в конце концов Ричи, и Эдди считает это полноценной победой). В общем и целом, постепенно их жизнь окрашивается в алые оттенки и заполняется сладкими серенадами, и Каспбрак, на самом деле, тоже относится к этому без восторга – но черт возьми, недовольство Ричи забавляет его больше, чем должно, и это… странно. И приятно. Странно приятно. А еще мило – но в этом он, разумеется, не признаётся. Происходят и более значительные перемены. На двенадцатый день с начала Черного Сезона для Тозиера, четыре из которых Эдди безуспешно пытается дуться на него из-за чертовой кассеты, они завтракают во время марафона Беверли и Бена, уставившись каждый в свой комикс и обмениваясь вялыми репликами касательно составления нового праздничного бинго. Присоединившийся к ним Стэн не участвует в обсуждении, углубившись в чтение статьи о переработке отходов в National Geographic. – Давай обойдемся без коэффициентов, – Эдди отвлекается для того, чтобы окинуть взглядом приблизительный список, и тяжело вздыхает, – тут без того на двойную рождественскую порцию набирается… – Но в этом же все веселье, Эдс! – Ричи откладывает «Шансы» Брайана О’Мэлли, рассеянно помешивая почти развалившиеся Lucky Charms. – Ты и так отказался включать “Love me do”… – Зато я согласился на “All You Need Is Love”, – и чем я, блять, думал? – и кто из нас в итоге в выигрыше? – Не понимаю, что мешает присвоить ей тройную степень, – Тозиер обиженно выпячивает губу и подпирает голову кулаком. – Стэнли! Как считаешь? Урис вздыхает, захлопывая журнал и обходя стол. – Я считаю, что такими темпами вы оба сопьетесь, – он включает воду в раковине и принимается за мытье тарелки, тихонько мыча какой-то незатейливый мотив. – И ты туда же, – фыркает Ричи, закатывая глаза. – Нам просто интересны твои мысли. – Нам, – Эдди вскидывает бровь, и Тозиер беззвучно передразнивает его вместо ответа. Каспбрак улыбается, закрываясь комиксом. – Мои мысли… – Стэн вздыхает, отключая воду и вытирая руки полотенцем. Он возвращается, чтобы забрать журнал и сунуть его под мышку – и тогда Эдди замечает неправильно застегнутые верхние пуговицы на его рубашке, – о чем угодно, кроме вашего дурацкого бинго. Урис удаляется – так быстро, что никто из них не успевает ничего сказать. И едва Каспбрак думает о том, чтобы окликнуть его и предупредить об оплошности, происходит это. Дверь аппаратной открывается, являя Денбро, когда Стэн пересекает гостиную. Тот мгновенно замирает, и Эдди не видит его лица – зато видит лицо Билла, загорающееся, словно гребаная лампочка. Он подходит к Урису, и они обмениваются парой фраз, после чего Билл опускает взгляд на его пуговицы и улыбается – так нежно, почти интимно, что желудок Эдди сводит легким спазмом. Денбро тянется к воротнику Стэна, молча исправляя ситуацию, а затем – затем Стэн наклоняется и коротко целует его в губы. Они расходятся по своим делам – Билл возвращается в аппаратную, а Стэнли сворачивает к лестнице, вновь напевая себе под нос, как ни в чем не бывало. Но это не ни в чем не бывало; Эдди вообще ни разу не заставал их за чем-то подобным с той самой ночи, и это так странно. Но в то же время… обычно. Словно так и должно быть. Словно так было всегда. Он видит вытянувшиеся лица Бена и Бев, продолжающих говорить о чем-то на автомате, и запоздало вспоминает, что они, вроде как, вообще не были в курсе происходящего. – Дерьмо, – негромко произносит Ричи, однако кажется при этом чересчур довольным. Он криво улыбается, скользя взглядом по страницам комикса, и качает головой. – Я должен Стэну десятку. Думал, они затянут до Валентинова дня. – Ты всегда… споришь, когда дело доходит до чьих-то отношений? – Эдди проглатывает мимолетное удивление, вызванное недавней сценой, с очередной ложкой Cheerios. Тозиер смотрит на него, коротко хмыкая и щурясь. В уголках его глаз расползаются лучики морщинок. Эдди заворожен и покорен. – Я всегда спорю, когда есть возможность срубить денег. – Но ты проиграл. Ричи пожимает плечами, возвращаясь к чтению. Его улыбка теплеет, становится мягче и глубже, искреннее. У Каспбрака внутри что-то ёкает, и он делает глоток чая, списывая ощущения на застрявшие в пищеводе хлопья. – Что ж. Бывает. – А следующая песня носит танцевально-ностальгический характер, – Эдди оборачивается к огромному окну, глядя, как Бев выуживает из картонного конверта пластинку, водружая ее на слипмат и проводя по испещренной дорожками поверхности небольшой щеткой. – Самое время вспомнить ваш первый поцелуй… – Или первый поцелуй с тем, кто делает вашу жизнь лучше! – добавляет Бен, прибавляя громкость и отключая микрофоны. – Неплохо сказано, – замечает Марш, смеясь, когда Хэнском склоняется над ней, чтобы коротко коснуться ее губ своими. My first kiss went a little like this Mwah – and twist Mwah-mwah – and twist… Ебаный цирк, думает Эдди, чувствуя, как позвоночник буквально леденеет, не давая ему сесть ровно снова. Не то чтобы он сам этого хотел. Его легкие сжимают липкие пальцы паники, и он бессознательно нащупывает ингалятор в кармане – но так и не достает, отвлекшись на собственные мысли. Или, если быть точнее, мысль. В конце концов, что вызвало у него такую реакцию? Кроме очевидного – того самого, связывающего его с подозрительно притихшим Ричи напротив. Если только… Или первый поцелуй с тем, кто делает вашу жизнь лучше. – Дерьмо, – бормочет Эдди, прикрывая глаза. Он не может понять, что все это значит – пока не может; но внезапно иррациональный страх испаряется, и у него больше не остается причин не смотреть. Поэтому он смотрит. At the foot of the stairs With my fingers in your hair Baby, this is it… Ричи смотрит в ответ. Его взгляд невозможно прочесть – в нем так много всего, что Эдди банально теряется, едва между ними устанавливается зрительный контакт. У него красивые глаза, думает Каспбрак. Они всегда были такими? Они, вроде как, признанные лучшие друзья, и скрывать больше нечего. Но он точно не собирается озвучивать это. My first kiss went a little like this… Губы Эдди горят огнем. – Что? – Тозиер усмехается, чуть наклоняя голову к плечу. Солнечный свет скользит по его лицу, и Эдди чувствует себя… странно. И приятно. Странно приятно. Самое время вспомнить ваш первый поцелуй… – У тебя молоко на щеке, – говорит он, протягивая салфетку. Ричи хмурится, оттирая несуществующее пятно, и Каспбрак вздыхает – свободно и полной грудью, почти упиваясь новым – старым – привычным – правильным – щемящим ощущением в груди. Хотел бы я помнить, думает он – и эта мысль не доставляет ему беспокойства. Словно так и должно быть. – Все? У Тозиера – чуть покрасневшая кожа на чистой скуле. Эдди улыбается, забирая у него салфетку и наклоняясь ближе для того, чтобы помочь.

***

Love me tender, love me sweet, Never let me go… – Я, блять, ненавижу этот дом, – Ричи закатывает глаза, запрокидывая голову вместе с бутылкой пива. – Не нуди, – Эдди пихает его бедром – просто потому что так удобнее, когда стоишь, привалившись к столу. А еще потому что Ричи обязательно подавится, если он толкнет его в плечо – это же Ричи. – Они своего рода… милые. – А ты своего рода мастер комплиментов, – фыркает Тозиер, но не спорит. Они смотрят в центр гостиной – туда, где Бен отрывает Бев от земли, кружа в воздухе, и та взвизгивает, заливисто смеясь. Хэнском опускает ее на пол и прижимает к себе, продолжая покачивать в медленном танце. Он целует костяшки правой руки Марш и шепчет: you have made my life complete. Она склоняет голову к плечу, улыбаясь той самой улыбкой, а затем кладет их сомкнутые ладони на его грудь, отвечая: take me to your heart. – Чувствую себя вуайеристом, – сдается Эдди, припадая к своей бутылке. Ричи хмыкает, искоса поглядывая на него, и согласно кивает. – Как насчет приступить к бинго сейчас?.. – Даже не думай. Это на завтра. – Тогда может хоть кто-нибудь в этой мерзкой дыре вырубит праздничный плейлист и вспомнит, зачем мы собрались на самом деле? Он нарочно повышает голос – так, что к концу фразы взгляды остальных обращены к ним с Эдди. Каспбрак чертыхается, уставившись в пол, пока Тозиер с самым невозмутимым видом направляется к холодильнику за новой порцией пива. – Ладно тебе, – Беверли подскакивает к нему сзади, ероша волосы и уворачиваясь от мести в виде щекотки. – Мне нравится, что мой день рождения приходится на этот сезон! Люди сейчас… особенно любвеобильны. Она зарывается носом в подаренный Стэном боа из перьев и почему-то подмигивает Эдди, на что тот лишь вопросительно вскидывает бровь. – Ты хотела сказать, особенно идиоты? – бубнит Ричи, выныривая из нутра холодного железного монстра и ударяясь лбом о дверцу. Разумеется. Марш смеется. – Если тебе так больше нравится… к тому же, придираясь к словам, мой праздник кончился уже, – Бев бросает взгляд на электронное табло над студией, слегка щурясь, – полчаса назад. – Хэй! Ты что, забыла правило? – Хэнском подходит к ней со спины, соединяя ладони на ее животе, и целует в скулу, усмехаясь. – Сутки кончаются… – …когда Стэн затыкается, – хором заканчивают Ричи и Эдди, приподнимая бутылки. – Вообще-то, я еще и не начинал, – замечает Урис, безразлично пожимая плечами и вновь погружаясь в разговор с Биллом и Майком. – Значит, самое время сменить пластинку! Каспбрак отталкивается от стола и решительным шагом направляется к рубке. Он по инерции бросает взгляд на нижнюю полку – туда, где пять дней назад обнаружил безымянную кассету – и испытывает ставшее привычным разочарование. А затем – злость. Потому что – ну какого черта?! – Значит, не хочешь песен о любви… – бормочет он, выуживая винил с эмблемой белого паука на фоне выжженного солнцем сафари, – как скажешь. Эдди настраивает «комнатного диджея» и с довольной улыбкой покидает студию. Ричи бросает на него вопросительный взгляд, который он умышленно игнорирует, останавливаясь у аппаратной и присоединяясь к разговору Билла, Стэна и Майка. – …так что ты часто видишь то, что пугает тебя больше всего, но не можешь пошевелить ни единым мускулом, – Урис ежится, дергая плечами, – страшно до жути. – Вы о чем? – Эдди прикладывается к бутылке, искоса наблюдая за Ричи, который дергает за уши громко протестующую Бев. – Сонный паралич. Ну, знаешь, когда твой мозг вроде как проснулся, а тело нет, – Майк хмурится, почесывая нос, – по крайней мере это то, что говорит Стэнли. – Да ладно тебе, Майк. У тебя никогда такого не было? – Хэнлон качает головой, и Урис поворачивается к Эдди, удивленно вскидывая брови. – А у тебя? – Нет. Но если сегодня ночью это произойдет – я знаю, кого благодарить, – Каспбрак салютует ему бутылкой, улыбаясь, когда смеющийся Билл хлопает его по спине. – Кстати, отличная тема для разговора в чей-то день рождения. Стэн собирается ответить, но не успевает произнести ни слова. Его глаза расширяются с первым зовом сирены, разрывающей динамик. – Обожаю эту песню! – выдает он одновременно с Беверли и Майком. Они находят друг друга взглядами, мгновенно соединяясь в центре гостиной, заговорщицки приставляя пальцы к губам и начиная шепотом подпевать Джерарду Уэю. Эдди смотрит на Ричи – скорее, рефлекторно, чем осознанно – ровно в тот момент, когда тот опускает лицо. There might be something outside your window But you'll just never know… …Потому что из дома не выходишь, думает он, закусывая ухмылку. – Детский сад, – фыркает Ричи, складывая ладони рупором, чтобы перекричать вовсю веселящегося Бена, – и кто там что говорил про мою эмо-панк фазу? – Бип-бип, – нестройно отвечают ему, и – ладно. – Интересно, откуда у него эта пластинка, – Хэнском открывает холодильник, задумчиво разглядывая его содержимое, и Ричи мычит, рассеянно притоптывая ногой в ритм бочки. – Без понятия, – говорит он, и это чистая правда. У него нет ни единой версии. Ни одной мысли на тему того, как в коллекции Эдди могло появиться что-то подобное. И это очаровательно. – Не думал, что ты фанат эт-тих ребят, – замечает Денбро, с легкой улыбкой наблюдающий за разошедшимся на импровизированном танцполе Стэном. – А я и не фанат. Просто… – Каспбрак сводит брови к переносице, с ностальгической усмешкой вспоминая свой отчаянный марафон по магазинам с винилом и приобретение буквально всего, что блестит, после той самой истерики, в результате которой его собрание уменьшилось вдвое. – Ты когда-нибудь совершал импульсивные покупки? – О да, – фыркает Билл, подмигивая и чокаясь с ним бутылками. – Однажды я купил целую радиостанцию. Эдди пару раз моргает, тупо таращась на Денбро и силясь понять, шутит тот или нет. Билл, словно читая его мысли, кривит лицо – а чего, мол, такого? – Ты… что-то, – лопочет Каспбрак – а после они хихикают как идиоты. 'Cause the emergency room got no vacancy And we just, and we just, and we just, and we just… – Черт возьми, чувак, – Ричи пихает Бена в плечо, прыская от того, как тот подпрыгивает на месте от неожиданности, – если хочешь двигаться – иди туда, а не пялься, на танцующих. Это жутко. – Заткнись, – смеется Хэнском, качая головой. Он бросает последний взгляд на Беверли – и его лицо… ну, оно меняется. Это Тозиер может сказать наверняка. – Бро, ты выглядел менее отчаянным и безнадежным до того, как вы начали… ну, это самое. – Встречаться, Ричи, господи Иисусе… – Да, но можешь обходиться только первым именем. В любом случае, – Тозиер делает неопределенный жест бутылкой, кивая на Бена, на Бев, на пространство между ними и снова на Бена. – Эта фигня… нехило тебя подкосила, ага? Он не знает, зачем говорит это. Слова вылетают из его рта, минуя какой-то важный отдел мозга, как это обычно и бывает – и он бы с радостью списал все только на это, но его пульс почему-то подскакивает, а дышать становится тяжелее. Словно он убегает от чего-то, или бежит к чему-то, или – или словно ему страшно, страшно до усрачки, а от ответа Хэнскома зависит его жизнь. И он, если честно, ждет очередного «бип-бип» или как минимум замечания по поводу «фигни»; чего он не ждет совсем – так это странного, удивленного и одновременно понимающего взгляда, приправленного мягкой улыбкой. – Нет, – Бен качает головой в подтверждение своих слов, и его улыбка становится шире. – Нет, Ричи. Наоборот. Just leave the party with me and never go home… У Эдди приятно звенит в голове. Его тело легкое, почти невесомое – и при этом он как будто трезв. Возможно, это все-таки опьянение, а может, что-то другое – что-то, что заставляет его испытывать все эти странные вещи, что-то, что он так или иначе сдерживает достаточно долго, но почему-то не может – или не хочет – сдерживать сейчас. К черту. Все, чего ему хочется сейчас – разговаривать с Биллом, наблюдать за веселящимися друзьями, не думать о том, как пережить завтрашний день, не натворив глупостей, и ощущать это что-то, привкус которого смешивается с пивом и оседает на корне языка. К черту. You're unbelievable Ah, so unbelievable Ah, you ruin everything Oh, you better go home… – …и ты не видел обои, которые раньше были в к-коридорах – кажется, дизайнер страдал дальт-тонизмом… Стопа Эдди дергается в ритм баса – шестьдесят шесть-слеш-сто тридцать два удара в минуту. Он мычит, пытаясь представить, что мог представлять из себя обустроенный дальтоником дом, но его взгляд – его взгляд как намагниченный притягивается к Ричи. Ричи смотрит на него, не отвлекаясь от оживленного спора с Беном. Его лицо… ну, оно меняется. Это Каспбрак может сказать наверняка. I'm unbelievable Yeah, I'm undefeatable Yeah, let's ruin everything, blast it to the back row… Эдди улыбается, отвечая Биллу. Ричи улыбается, выставляя палец в сторону Хэнскома. Их взгляды замкнуты друг на друге, как сцепившиеся под водой якоря. Каспбрак вдруг понимает, что эта песня не о смерти, и даже не о любви к смерти. И ни один из них не в выигрыше – но ни один из них не выглядит недовольным. А значит, к черту.

***

– …и, может быть, нам всем нужно это. Персональное Большое Плавание. В качестве побега или с целью поиска чего-то нового, а может и так, и эдак, ведь… цель путешествия не всегда известна заранее. Поэтому весь смысл в том, чтобы наслаждаться процессом. Эдди перемещает взгляд – влево, вправо, влево, вправо – вслед за меряющим шагами кухню Тозиером. Тот, кажется, в упор не замечает прикованного к нему внимания – и к лучшему. Ричи ведет себя… странно. В смысле – да, это День влюбленных, едва ли не главный Черный День в его календаре, и это объясняет его ворчание, затянувшееся с самого утра, его нахмуренные брови и вдвое чаще, чем обычно, закатываемые глаза. Но не то, как он временами уходит в себя, принимается грызть ноготь на большом пальце или – как сейчас – тревожно мечется из угла в угол, как попавшаяся в силки птица. Так что – да. Ричи ведет себя странно. Но у Эдди эфир, и он должен собраться. Хотя бы на последние двадцать минут. – Как бы то ни было, у вас будет время подумать об этом под последнюю песню из сегодняшнего фильма – а я напоминаю, что мы обсуждали “Sing Street”, комедийную драму о подростках не только для подростков. Потому что нам всем нужно… найти себя. Или друг друга. Рано или поздно. С вами был Новичок. Не забудьте принять свои таблетки! Эдди ставит иглу на пластинку и прибавляет громкость, отключая микрофон. Он прикрывает веки с первыми аккордами клавишных, а когда поднимает лицо снова, натыкается на взгляд Ричи. So here we are We've got another chance for life It's what you want I can see it in your eyes… Глаза Ричи расширяются; Эдди кажется, что он хочет что-то сказать, хотя между ними – двойное стекло и звукоизоляция; его глупое, отчаянное сердце подскакивает и суматошно бьется где-то в горле; он… Он замирает – как замирает его сердце – когда телефон на столе протяжно вибрирует. Ему в принципе редко звонит кто-то, кроме доставщиков еды; тем страннее увидеть на экране незнакомый номер; но… Автоопределитель подсказывает, что звонящий находится в Дерри. Так что вариантов не много. Его руки – ледяные и непослушные – тянутся к сотовому. Принять вызов удается не сразу; пальцы сводит от дурного предчувствия, и последнее, что он ощущает – как его глупое, отчаянное сердце падает куда-то в желудок. – Эдвард Каспбрак, говорите.

***

Ричи вздрагивает, когда Эдди отводит взгляд, отвлекаясь на телефон. Он видит, как лицо Каспбрака удивленно вытягивается, и спешит отвернуться, потому что это мешает сосредоточиться на плане. План, на самом деле, достаточно прост. У Ричи в кармане – кассета. Не та кассета, но новая – тоже не подписанная, ничем внешне не отличающаяся от предыдущей. И из-за этой кассеты он точно не сгорит от стыда, потому что он записал на нее “You're My Best Friend”, и – да, может, это немного слишком слащаво и местами чересчур откровенно, но зато это Queen – а кто не любит Queen? Ричи думает, что спасен. Он уверен, что спасен. Все, что ему нужно – отдать Эдди чертову кассету, убедить его – и себя – что между ними все по-прежнему, безопасно и без фигни, и забыть про все это, как про страшный сон. Дерьмо, думает он, в последний раз щипая себя за переносицу и оборачиваясь. А затем он видит Эдди. Дерьмо. Каспбрак медленно обходит стол и открывает дверь студии, но не проходит в гостиную. Он так и замирает на пороге, по-прежнему пялясь на погасший экран телефона, зажатого в подрагивающей руке. Его лицо – бледное, белое; губы беззвучно шевелятся, словно он повторяет что-то – снова, и снова, и снова… Он не здесь. Ричи видит это. И он впервые видит его таким. И это пугает его до усрачки. – Эдс?.. Эдди поднимает голову – медленно, будто во сне. Его взгляд тоже не здесь. Сердце Ричи болезненно ёкает. – Это… – Каспбрак замолкает, потому что у него нет голоса. Он заторможено трет горло, тихо кашляет – коротко и с явным трудом, как если бы даже этот простой жест отнимал у него все силы. Он жмурится, и когда открывает глаза снова, наконец-то смотрит на Тозиера. В его чертах отпечатываются узнавание, и удивление, и смущение, а еще – страх. Так себе смесь, но это хоть что-то, так что Ричи не может винить себя в том, что испытывает мимолетное облегчение. А потом: – Это по поводу моей матери. Мне… мне нужно срочно вернуться в Дерри. Что-то, натянутое в нем, как струна, звенящее и заставляющее все внутренности содрогаться долгие, долгие недели, вдруг обрывается со звонким треском и гулом, отдающим эхом в ушах. Ричи оглушен. Он оглушен и не может пошевелиться, наверное, минуту, или пять, или целую гребаную вечность. «Комнатный диджей» переключается на следующую пластинку – а может, на следующую после следующей. Ричи не имеет не малейшего понятия. Он не имеет ни малейшего понятия о том, что произошло – или происходит – или должно произойти, – но сейчас это не имеет никакого значения. Они стоят друг напротив друга, не сдвигаясь с места и не отводя взгляда. Кажется, что это вот-вот убьет как минимум одного из них. Кажется, это единственное, что в принципе держит их на ногах. Эдди снова кашляет – натужно, задушено; его лицо искажается от судороги, и это служит триггером, из-за которого Тозиер приходит в себя. – Ты можешь… – Я скажу Биллу. И остальным. Тебе нужно собираться и… Они начинают и заканчивают одновременно. Кажется, что у Каспбрака внутри что-то отключается; он медленно моргает, заторможено кивая, но продолжает стоять. И тогда Ричи решает сделать… хоть что-то. Он подходит к нему вплотную, так, что его дыхание, с шумом слетающее с губ, шевелит волосы Эдди. Тот поднимает взгляд – все еще невероятно медленно – и Ричи осторожно кладет ладони на его плечи, а затем встряхивает – аккуратно, но ощутимо. – Эдс, – он наклоняется, чтобы их глаза оказались на одном уровне, потому что Эдди смотрит на его губы, и это – блять, это отвлекает, – прямо сейчас ты пойдешь наверх, соберешь сумку и спустишься сюда, готовый к отъезду. У тебя десять минут. Через десять минут здесь появятся остальные, и тебе – и нам будет куда сложнее провернуть все быстро. Ты понимаешь меня? – Нам, – повторяет Каспбрак, и на его лице наконец проступает осознание. Он снова кивает – на этот раз оживленнее и решительнее; его взгляд становится осмысленным, когда он рефлекторно обхватывает его предплечья, – понял. Я понял. Дерьмо, думает Ричи. Это явно не то время, не то место и не те обстоятельства для того, чтобы понять, что нихрена у него не выйдет. Ни убедить себя, ни убедить его. В том, что все безопасно и без фигни. Его буквально выворачивает наизнанку от желания сделать так, чтобы Эдди не выглядел… таким, и боже, почему это так тяжело? – Я… я должен идти, – Каспбрак звучит так, словно пытается оправдаться, и его пальцы крепче вцепляются в запястья Ричи, и это слишком, слишком, слишком для него одного. Он осторожно толкает его в сторону лестницы, а сам вваливается в студию, чтобы не упасть – и, заслышав удаляющиеся наверх шаги, прислоняется к стене, закрывая глаза. Дерьмо. Тозиер дает Эдди десять минут, но тот справляется за пять. Он возвращается вниз с одной спортивной наплечной сумкой и выглядит более спокойным и более взведенным одновременно. Его взор мечется по гостиной, пока не находит Ричи, который отталкивается от стола и приближается, глядя в телефон. – Такси ждет у входа. Я не успел забронировать билет на самолет, но тут есть несколько вариантов, и если ты выберешь один, пока будешь ехать, то успеешь к… – Ричи. Он останавливается, когда Каспбрак кладет ладонь на его руку, закрывая экран. Его большой палец ложится туда, где бьется пульс – и он подскакивает, хотя мгновение назад Ричи был уверен, что его сердце готово остановиться. В глазах Эдди – удивление, и смущение, и страх, но еще – уверенность и решимость. Он пытается улыбнуться, и выходит, откровенно говоря, хреново – но Тозиер готов поставить пять звезд за старание. – Спасибо, – Эдди на мгновение опускает взгляд куда-то на уровень груди Ричи, словно пытается найти нужные слова там; но там ничего нет и быть не может, потому что Ричи опустошен, как использованная петарда. – Сообщи, что долетел в целости, – его голос такой же пустой и глухой, скрипящий на зубах и горчащий на вкус. – Просто чтобы мы знали, что твой самолет не угнали какие-нибудь террористы или… Ричи замолкает, потому что Эдди накрывает его губы ладонью, опуская веки. Он усмехается – по-настоящему усмехается, и в его следующем взгляде намного больше благодарности, чем Тозиер готов принять. – Ненавижу тебя, – бормочет Каспбрак, и Ричи смеется в ответ – прямо в ладонь, которая исчезает мгновение спустя, мягко соскальзывая по его лицу. Эдди заправляет волосы ему за ухо. Ричи кажется, что он сейчас умрет. – Посидим на дорожку? Дерьмо. Каспбрак качает головой, кусая щеку изнутри. – Пошел ты. – Может, «пошел ты» будет нашим «всегда»?.. Он действительно ощущает себя так, словно умирает, когда за Эдди закрывается входная дверь. Когда полоска света от уличного фонаря сокращается, пока не исчезает вовсе – и Ричи вновь оказывается в темноте. Он растерянно засовывает руку в карман, натыкаясь на кассету в пластмассовом футляре, и сжимает ее в кулак до отметин от врезающегося в кожу корпуса, до боли в пальцах – просто чтобы почувствовать хоть что-то кроме того, что он уже чувствует. Дерьмо.

***

Эдди не спит. Он не спит в такси, пока заказывает билет на ближайший рейс до Дерри. Он не спит в аэропорту, впадая вместо этого в какой-то тупой полуторачасовой анабиоз, пока его имя не объявляют по громкоговорителю. Он не спит в самолете – перелет совсем короткий, настолько, что его даже не укачивает, хотя раньше он терпеть не мог путешествовать по воздуху из-за причуд собственного вестибулярного аппарата. Он не спит и после приземления, слоняясь по аэропорту в поиске стойки с арендой автомобилей, направляясь к больнице, где его разворачивают на сто восемьдесят градусов, потому что «два часа ночи, вы в своем уме? Какие визиты? Приходите завтра», регистрируясь в первой попавшейся гостинице под испепеляющим взглядом разбуженной и жутко злой женщины на ресепшне, поднимаясь в номер, роняя сумку у входа, а свое тело – на неудобный скрипучий матрас, скрывающийся под пропахшим дешевым кондиционером покрывалом. В Дерри три утра. В Нью-Йорке – столько же. До начала рабочего дня лечащего врача Сони шесть часов. До начала «времени посещений» – девять. Эдди не спит. Он смотрит в желтоватый потолок, на маленькую трещинку, выползающую из-под круглого основания металлической люстры, и изо всех сил пытается проснуться. Добрый вечер, мистер Каспбрак. Вас беспокоят из городской больницы города Дерри, штат Мэн. Мы звоним по просьбе вашей матери, Сони Каспбрак, которая в данный момент… Мистер Эдвард Каспбрак, зарегистрировавшийся на рейс, вылетающий в Дерри, штат Мэн, пожалуйста, пройдите к воротам… Добро пожаловать в Дерри! Чем я могу вам… Одноместный номер на одну ночь с возможностью продления. Ваши документы и… Мне не хочется вас обнадеживать, мистер Каспбрак. Эдди моргает, отрывая взгляд от темного пятнышка неизвестного происхождения на темной ткани джинсов чуть повыше колена. Он поднимает глаза, вновь читая надпись на табличке – доктор У. Монтгомери – прежде чем наткнуться на внимательный взгляд серых глаз. – Извините. Я отвлекся. Не могли бы вы… повторить? Доктор У. – Уэсли? Уилфред? Уильям? – терпеливо вздыхает, понимающе кивая. Он подается вперед, облокачиваясь о стол, и сочувствующе поджимает губы. – Вы спросили, чего вам ожидать. Так вот: я… не могу ничем вас утешить. Думаю, вы понимаете, что такое рак, тем более в терминальной стадии, так что… Он слегка разводит руками – такие, мол, дела. С кем, мол, не бывает. Эдди снова моргает – раз, другой, третий; мысли, как противные тараканы, так и норовят разбежаться по углам его черепной коробки, чтобы оставить его одного с тем, что он не может осознать, потому что нельзя осознать вещи, которые приходят к тебе во сне, до пробуждения. – Она… в сознании? Доктор У. – Уорик? Уинстон? Уолтер? – опять кивает, не прерывая зрительный контакт. Он выглядит так, словно в любой момент готов выскочить из-за стола, чтобы подхватить Эдди, если тот начнет падать. Или натянуть на него смирительную рубашку. Или пырнуть ножом, если тот вдруг бросится через стол. Эдди не понимает. Эдди ничего не понимает. – Она приходит в себя. Периодически. В последний раз миссис Каспбрак просыпалась вчера, и единственное, о чем она попросила – позвонить вам. Ушло… несколько часов, чтобы найти ваш номер, но в итоге… Он снова разводит руками – вот, мол, вы и здесь. Добро пожаловать, мол, в Дерри. Эдди начинает тошнить. Он думает о том, что, наверное, Соня удалила его номер – поэтому им пришлось потратить время на его поиски. Эдди хочется смеяться. – Когда я смогу увидеть ее? Доктор У. – Уисдом? Уоррен? Уэйн? – на секунду опускает лицо; Эдди наконец вздыхает – по ощущениям, впервые за вечность, – и в этот момент его начинает потряхивать. Дрожь зарождается в правой стопе. Восемьдесят пять-слеш-сто семьдесят ударов в минуту. – Официальные часы посещений у нас с двенадцати, но я договорюсь с медсестрами. Так что… в принципе – хоть сейчас. Если вы готовы. Эдди не готов. Он даже не знает, к чему быть готовым. Все эти дебильные слова – рак, терминальная стадия – он знает их и знает, что они означают, но сейчас они не имеют ни малейшего смысла. Эдди кивает. Доктор У. – Уоллес? Уорнер? Уиллис? – провожает его до двери нужной палаты, напоследок крепко сжимая плечо, мелко подскакивающее из-за запущенной правой стопой цепной реакции. – Думаю, вы… найдете, что сказать. Учитывая… обстоятельства. Учитывая, что этот разговор может стать последним, говорят его разведенные руки, и Эдди хочется закричать. Он не общался с матерью почти полтора гребаных года. Так каким образом он должен понять, что говорить? Как вообще можно быть готовым к чему-то подобному? У Сони – серая, почти прозрачная кожа, растекшаяся по черепу, серые тени, залегшие под глазами, и тонкая шапочка на голове, из-под которой выбиваются редкие тусклые волосы. Ее руки покоятся поверх больничного одеяла, и они тоже обтянуты этой серой, почти прозрачной и местами свисающей кожей. Возможно, ей бы даже пришлось впору обручальное кольцо, которое она перестала носить в свое время, начав набирать вес. Эдди никогда не видел ее такой худой, даже несмотря на то, что она все еще не худая в самом пресловутом смысле этого слова. В целом она очень похожа на выцветший поблекший образ в его голове – и в то же время ему кажется, что это совершенно другой человек. Она спит, а он не может перестать смотреть на опутавшие ее шею узловатые шишки – как уродливое ожерелье, вшитое под серую, почти прозрачную кожу. Он уверен, что они движутся – ползут по кругу, как скрытая петля, пытаясь задушить, – и не может дышать сам. Он знает, что она должна была заметить их сразу. Его мать, записывающая Эдди на прием к врачу, стоило ему шмыгнуть носом, постоянно обновляющая и пополняющая его поясную аптечку, следящая, принял ли он все свои лекарства – его мать должна была заметить их сразу. Она должна была. Должна была. Терминальная стадия. Эдди сгибается пополам, скрючиваясь на придвинутом к кровати стуле и накрывая голову ладонями. Он не понимает, ни черта не понимает. Все это так… неправильно. Не по-настоящему, как будто во сне. Может быть, он понял бы, если бы ему удалось проснуться… Он утыкается лицом в колени, и через минуту его руки падают, как плети, касаясь пола. Эдди спит.

***

– Медвежонок… Мимо окна их машины проплывают дома, фонари и начавшие желтеть деревья. – Медвежонок, посмотри на меня. Эдди скрещивает руки на груди, надувая губы. Он ненавидит это. Он ненавидит это так сильно. Господи, у его одноклассницы нашли какой-то дурацкий полио-что-то-там, а он теперь должен провести все выходные в четырех стенах, не вылезая из постели. Поскорее бы вырасти. Вырасти и уехать. – Медвежонок, это ведь не потому, что я тебя не люблю. Как раз наоборот. Ты же знаешь, что полиомиелит – опасная болезнь. Тебя может парализовать, и тогда… – Я же только что сдал анализ, – Эдди всплескивает руками, бросая на мать сердитый взгляд исподлобья, – а ты уже решила, что он у меня есть! Соня поджимает губы, продолжая следить за дорогой. – Лучше перестраховаться. Всегда лучше перестраховаться. Он фыркает и снова отворачивается к окну, представляя себя в кровати, завернутым в два одеяла и обложенным грелками. Он ненавидит это так сильно. Через несколько лет он узнает, что такое вакцинация, и что он прошел ее, будучи младенцем. Разумеется. А про эту историю забудет. – Медвежонок… Эдди вскидывает голову, тут же морщась из-за прострелившей спину боли. Он разминает шею, когда замечает, что за окнами палаты сгустились плотные сумерки. Его электронные наручные часы показывают пять часов вечера. – Дерьмо, – бормочет он, со стоном выпрямляясь на неудобном стуле – и тогда видит Соню. Соню, которая смотрит на него в ответ, беззвучно шевеля губами. – Медвежонок, – наконец, выдавливает она, и Эдди не узнает ее голос – булькающий, сиплый, приглушенный, – ты приехал… Узловатое ожерелье оживает при каждом ее слове, мешает ей говорить – он видит это по тому, как от прикладываемых усилий напрягается ее лицо. Но Соне, кажется, все равно; ее глаза становятся влажными, а сухие губы растягиваются в слабой улыбке, когда она слепо шарит ладонью по одеялу. Эдди смотрит на эту ладонь – такую немощную и жаждущую прикосновения, с чуть согнутыми ссохшимися пальцами и вылезшими венами. Он сглатывает, переступая через какой-то незримый барьер; он соединяет их руки – свою теплую руку с холодной, бумажной наощупь рукой Сони, – и что-то внутри него надламывается. – Мама. И это – все. Тараканы в его голове корчатся в агонии, и он один, абсолютно один. Он подается вперед, почти падая со стула, и кладет голову на матрас, чувствуя скрюченные артритом пальцы в своих волосах. – Прости меня, – слышит он откуда-то сверху, но не может ответить. Его горло стискивает фантомное узловатое ожерелье, а в носу становится мокро и неприятно. – Прости меня, медвежонок… Эдди жмурится, вжимаясь в матрас, вжимаясь в обтянутое одеялом бедро, и дышит шумно, через рот. Он не знает, что должен сказать. Боже, откуда ему знать? – Почему… – хрипит он, сам не понимая, к кому обращается и что вообще имеет в виду, – почему… – Все мои соседки видели те… новости. О тебе написали в местной газете. Я… они все так смотрели на меня, и я просто… я не понимала, что сделала не так. Чем заслужила… мой Медвежонок никогда бы не сделал ничего подобного. Эдди перестает дышать и распахивает глаза. О. – Никогда бы не сделал что? – он выпрямляется, резко проводя рукавом свитера по влажным ресницам и громко шмыгая носом. Ярость, о которой он и понятия не имел, но которая все это время тлела где-то глубоко внутри, вспыхивает ярким пламенем, сжигая все предохранители. – Не ударил бы стулом ксенофобного ублюдка только потому, что он какой-то там сенатор? Или не признался бы во всеуслышание в том, что он гей? Или – о, никогда бы не стал геем? Он почти ничего не видит из-за мешающих слез – злых слез, которые он так же зло вытирает дрожащей ладонью. Соня смотрит на него с сожалением, и он ненавидит это так сильно… – Я была так глупа. … и он снова не может дышать, потому что ни черта, ни черта не понимает. – Я думала, что большой город испортил тебя. Сделал тебя таким. Я думала, что знаю тебя, – она всхлипывает и проводит слабой рукой по лицу, задевая одну из шишек на шее – и Эдди импульсивно вздрагивает, – но теперь не уверена. И мне страшно. Господи, думает Эдди, и ему кажется, что кто-то ударил его по голове чем-то очень тяжелым. Господи, она же умирает. Он снова берет ее за руку – двумя ладонями, сжимая так крепко, чтобы она поняла. – Но это я. Я все тот же… Медвежонок. И я всегда был им. – И я всегда любила тебя, – шепчет она, обхватывая его пальцы – слабо и едва ощутимо, но все же, – все это время… Эдди закусывает нижнюю губу, прикрывая глаза. Он не хочет спрашивать, что заставило ее забыть об этом полтора года назад – он даже не уверен, что хочет знать ответ. Это не имеет значения. Не имеет, и никогда больше не будет иметь. – Почему… как давно ты знаешь… Он не может закончить, но Соня, кажется, все понимает. Она вновь улыбается – с печалью и досадой, но еще – с каким-то отрешенным смирением и безразличием. – Пару месяцев. Может, чуть дольше. – Но ведь ты должна была заметить… это… Он смотрит на ее шею, на уродливое ожерелье, двигающееся в такт дыханию, перекатывающееся с каждым произносимым ею словом. Его тошнит. Он продолжает смотреть. – Я заметила… может, год назад. Это был маленький узел, и я подумала… – она всхлипывает и жмурится, качая головой, – я подумала, что Господь наказывает меня за… за преступления сына… Ее хватка становится сильнее; она чуть сдвигается в его сторону, распахивая глаза, в которых столько раскаяния, что у Эдди спирает в груди. – Я была так зла на тебя… Господь свидетель, я это заслужила. – Не говори так, – Эдди подсаживается ближе, сжимая челюсти, когда его подбородок начинает дрожать. – Пожалуйста, не говори… – Но это правда, – Соня аккуратно высвобождает ладонь, чтобы коснуться его щеки. Ее рука дрожит от напряжения, но она улыбается – впервые искренне и почти счастливо. – Я отвернулась от собственного сына тогда, когда он нуждался во мне больше всего… – Как и Господь бог, – Эдди фыркает и бессознательно льнет к холодным пальцам, накрывая их своими, – но что-то себя он не наказал. Соня цокает языком, и Каспбрак ждет замечания – но его не поступает. Она по-прежнему смотрит на него с теплом и сожалением, смотрит так, словно пытается запомнить. – Ты стал таким красавцем. И таким взрослым. Только выглядишь уставшим. Эдди тошнит. – Почему ты не позвонила мне раньше? Она вздыхает – с явным трудом, хрипло и тяжело, – и ее рука обессиленно падает на одеяло. Эдди видит, как она вымотана, по глазам, закрывающимся и открывающимся слишком медленно. И ему вдруг становится так страшно. – Мой телефон сломался около года назад. И я не смогла заставить себя купить новый – тогда я была слишком зациклена на всех… взглядах, – она морщится, чуть отворачиваясь, и Эдди успокаивающе дотрагивается до ее предплечья, – а потом я подумала – зачем? Мне все равно не звонил никто… кроме тебя. И я хотела… я хотела связаться с тобой месяц назад. Но мне сказали, что этот номер больше не обслуживается, и… – Я сменил его. После той истории. И написал тебе сообщение с нового, но… – Эдди снова роняет голову на кровать. Конечно, Соня не получила его сообщения, раз ее телефон был сломан. Они разминулись – буквально на пару месяцев, и это так глупо. Так же глупо, как и то, что помимо ее ипохондрии, тревожности и навязчивой одержимости псевдо-безопасной стабильностью он умудрился унаследовать это идиотское, непоколебимое, безрассудное упрямство, позволившее ему отступить. – Пути Господни, – она сипло смеется, заходясь в долгом приступе кашля, от которого ее лицо розовеет, а лоб покрывается испариной. Эдди выпрямляется и закусывает губу, сжимая ее руку сильнее. – Почему ты не пошла к врачу? Когда нашла первый узел? Почему? Он не понимает. В его голове – картинки из минувшего сна; мелькающие за окном проезжающей машины дома и желтеющие деревья, а еще – постельный режим и грелки в качестве превентивных мер от заболевания, которое он просто не мог подхватить. Соня слабо пожимает плечами, прикрывая глаза. – Все… мне казалось, что это глупо. И я не хотела знать. Я всегда думала, что ты сбежал от меня, потому что я слишком… потому что я слишком, и мне – и я больше не видела смысла во всем этом. У Эдди сжимается сердце и перехватывает дыхание, потому что – она поняла, хотя он изо всех сил старался скрыть правду не только от нее, но и от себя. – А говоришь, что не знаешь меня, – усмехается он и шмыгает носом, опуская подбородок на грудь, – у меня в голове не укладывается, что ты все мое детство так пеклась о моем здоровье – и о своем тоже, но потом… – Только из-за тебя, Медвежонок, – она подается навстречу, и ее глаза распахиваются так сильно, что Эдди замечает, насколько они выцвели с того момента, когда он видел ее в последний раз. – Пока я чувствовала, что нужна тебе. – Но… ты нужна мне, – он дрожащими руками подносит ее ладонь к лицу, касаясь губами сухой кожи на костяшках, – ты всегда была нужна мне. И всегда будешь. Соня качает головой, улыбаясь так тоскливо и печально, что Эдди хочется закричать. – Ты правда так думаешь? Эдди хочется закричать. Ему кажется, что его вырвет, что его размажет прямо по вычищенному до блеска полу. Он знает, знает, что их связывают и всегда связывали нездоровые отношения, отношения, хорошенько попортившие ему жизнь, отношения, от которых он сбежал, которым сознательно позволил оборваться, но… Дерьмо. Он дерьмовый сын. Да и Соня не идеальна. Но знать, что совсем скоро ее не станет совсем – это… Дерьмо. – Да, – хрипит он, кивая и чувствуя необъяснимое облегчение, сменяющееся невероятной болью. – Да, я правда так думаю. И Соня вдруг улыбается – светло и горько. – Тогда прости меня. Прости, Медвежонок. Он всегда недолюбливал это прозвище. Он даже пытался осознанно его возненавидеть, но не смог. Часть его… часть его испытывала невероятный трепет каждый раз, когда он слышал эту идиотскую кличку. Такое знакомое ощущение. Ощущение, вернувшееся спустя столько лет. Он и представить себе не мог, что испытает его с кем-то кроме матери. Но, как говорится, пути Господни. – Мама… Соня приподнимает отяжелевшие веки, поворачивая к нему лицо. Кажется, словно все ее морщинки разгладились, словно ей стало лучше, словно она чувствует себя лучше. Эдди не хочет думать о том, что это может значить. Даже если он уже знает. – Зачем ты тогда посадила меня на карантин? Когда моя одноклассница заболела полиомиелитом. Мне ведь ставили прививку, я знаю. За окном совсем темно. Ночь вступает в свои права. Часы посещения давно закончились, но медсестра позволила ему побыть с матерью, пока та не уснет. Эдди не хочет думать о том, что это может значить. Даже если он уже знает. Соня улыбается и снова тянется к его лицу, но силы покидают ее на середине движения. Силы покидают ее так быстро. Эдди тошнит. – Потому что я любила тебя так сильно, Медвежонок. Так, как не сможет полюбить никто другой. Так… по-особенному. Эдди тошнит. Ему хочется кричать. Он не хочет слушать это. Он хочет, чтобы она никогда не замолкала. – Это было единственное… единственный способ показать свои чувства. Я просто… я знала, что однажды ты уйдешь. Что однажды ты покинешь меня. И я так хотела, чтобы ты был в порядке. Чтобы ты всегда был в порядке. Ее губы дрожат, и он обеими руками сжимает ее ладонь – все еще холодную, все еще бумажную на ощупь. – Я в порядке, мама, – шепчет он, потому что хочет, чтобы она знала. Потому что как бы он не ненавидел то, что она делала, он не хочет, чтобы она жалела об этом. Не сейчас. Сейчас это не имеет значения. Не имеет, и никогда больше не будет иметь. Соня смотрит на него – сквозь него – своими подернутыми белесой пленкой глазами. – Я просто хотела, чтобы ты был счастлив, – говорит она, и Эдди понимает, что ее больше нет здесь, с ним, в этой палате, – я просто хотела, чтобы о тебе заботились. Он жмурится, и за опущенными веками вспыхивают лица его друзей, которые вертятся, и вертятся, и вертятся в бешеном калейдоскопе. Он думает, что нашел таких людей. Он думает, что Соня была бы рада узнать, будь она здесь. – Я просто хотела, чтобы тебя любили. Эдди покидает больницу, когда она засыпает. Ожерелье, вшитое под серую, почти прозрачную кожу, засыпает вместе с ней, медленно вздымаясь в такт хриплому дыханию. В гостиничном номере он полночи мается без сна, пялясь на дурацкую трещинку на пожелтевшем потолке. Мысли-тараканы, почуяв темноту, начинают выползать наружу, и у Эдди просто нет сил. Он оглушен и не до конца понимает происходящее. Он хочет Домой. Боже, как же он хочет Домой… Он лезет в сумку в надежде найти там удачно прихваченное с собой снотворное, но вместо этого натыкается на брошенный впопыхах приемник. Медленного кладет на колени, проводит подушечками пальцев по шершавому бурому корпусу и матово-прозрачному окошку кассетника. Его электронные наручные часы показывают пять часов утра. Значит, сейчас Радио спит. Может, это поможет ему уснуть тоже. Он настраивает прибор на волну 104.3. Куплет сменяется куплетом, песня – песней, но Эдди едва ли замечает это. Он смотрит на пятно света, отбрасываемое уличным фонарем сквозь окно, смотрит так долго, что оно отпечатывается на сетчатке. Он так устал. Он так смертельно устал. When I look up from my pillow, I dream you are there with me; Though you are far away, I know you'll always be near to me… Эдди садится, свешивая ноги с кровати, и со вздохом упирается ладонями в матрас, шумно выдыхая. Это так… неправильно. Это онемение, завладевшее его разумом – дурацкий защитный механизм, из-за которого он почти ничего не чувствует. Почти ничего. Почти ничего, кроме смертельной усталости и неописуемой потребности оказаться в другом месте. В другой кровати, которую и кроватью то назвать сложно. Черт возьми, он же даже не помнит, каково это – так почему же это не мешает ему хотеть? Он не знает. Он не собирается думать. Ему даже не приходится прислушиваться к мистеру-Данну-в-своей-голове для того, чтобы смириться с тем, что он испытывает. Он хочет Домой. И под Домом он подразумевает не только точку на карте. I go to sleep, sleep, and imagine that you're there with me… – Почему… – тихо скулит Эдди, зарываясь пальцами в волосы и жмурясь до звона в ушах. Почему он ощущает это именно сейчас? Почему именно сейчас он готов отдать все, чтобы вернуться в позапрошлый вечер, в момент до злополучного звонка, когда все, что его окружало – пять микрофонов и один долговязый мельтешащий за звуконепроницаемым стеклом сосед-друг-коллега-черт-пойми-кто? Почему его мать умирает в считанных милях от него, но все, о чем он может думать – темные глаза за толстыми стеклами очков, в которых беспокойство, и страх, и паническая решимость, и безграничная обреченность, и… Пегги Ли замолкает на середине слова. Эдди отстраненно думает о том, что, возможно, впервые в истории их «комнатный диджей» дал сбой. Он думает о том, что, возможно, через пару минут все вернется к норме – когда Майк или Билл заметят и сделают что-нибудь. Он думает о том, что это не имеет значения – не имеет, и никогда больше не будет иметь. Радио Неудачников молчит. А потом – за мгновение до того, как что-то, по какой-то необъяснимой причине до сих пор держащее его на плаву, с треском обрывается, за мгновение до того, как он окончательно и бесповоротно теряет волю, смысл и себя – Эдди слышит голос. Этот голос – чужой, механический, видоизмененный до неузнаваемости – заземляет его за одно крошечное мгновение между ударами глупого, отчаянного, суматошно бьющегося сердца. И ничего не обрывается. И он ничего не теряет. Он поднимает лицо, направляя невидящий взгляд в окно и закусывая ноготь на большом пальце. – Я… – голос затихает, и в первую секунду Эдди думает, что дело все-таки в неполадках – но затем улавливает шумное судорожное дыхание, и его собственное дыхание вдруг тяжелеет и ускоряется. – Сегодня я не хочу говорить. И это – все. Предрассветный путник не произносит больше ни слова – и Каспбрака захлестывает беспричинный страх, граничащий с ужасом. Это предчувствие, это ожидание неизвестного сводит его с ума. Он на взводе, на грани; он – напряженная до предела пружина, готовая выстрелить в любой момент. По ту сторону Радио доносится скрежет и неразличимый шум, после которого в эфире вновь устанавливается тишина – но Эдди все еще слышит рваное дыхание, которое теперь кажется чище, ближе, человечнее. И тогда раздается первый негромкий, но оглушающий гитарный аккорд. И тогда Предрассветный путник начинает петь. The first snow, first winter of my life I was told it was the height of me… The first dance – well, the first one that counted Felt like my blood was built my from crackling lights… Какая-то сила, нечто, рвущееся изнутри, швыряет Эдди к приемнику. Онемевшее тело не слушается; Каспбрак соскальзывает с одеяла, приземляясь на холодный пол, и его челюсти звонко клацают друг от друга от неожиданности. Он остается там, порывисто обхватывая свои колени. Он остается там и смотрит на приемник, смотрящий на него в ответ зарешеченным провалом динамика с угла прикроватной тумбочки. Он остается там и слушает этот голос – тихий и надтреснутый, отстраненный и вкрадчивый, настолько проникновенный, что внезапный спазм в горле мешает Эдди вздохнуть. Он остается там и слушает Голос. All this ancient wildness That we don't understand The first sound of a heartbeat To riots roaring on… Он представляет лицо поющего – спокойное, умиротворенное, преобразившееся и так не похожее на само себя в любое другое время. В точности как и голос. Эдди знает наверняка. Он думает, что, возможно, не узнал бы, если бы не стал свидетелем этого раньше, если бы не видел и не слышал это до. Если бы не та дурацкая, дурацкая рождественская вечеринка. Он думает, что, возможно, ни за что бы не поверил, если бы не знал. Он думает, что это не так. Он узнал бы в любом случае. Он, кажется, знал всегда. Потому что не узнать невозможно, потому что все его нутро болит так невыносимо и так сладко, потому что его буквально тянет навстречу, и он – This is not the love you've had before; This is something else This is something else This is not the same as other days; This is something else This is something else… Боже, он был таким идиотом. Каспбрак смеется – беззвучно и обессиленно, упираясь локтями в колени и вдавливая основания ладоней в глаза так сильно, что в кромешной тьме начинают вспыхивать и распадаться яркие белые звезды. Он смеется – беззвучно и обессиленно – и, завороженный и покоренный окончательно и бесповоротно, продолжает слушать Ричи. It shouldn't need to be so fucking hard – This is life on earth It's just life on earth It doesn't need to be the end of you, or me – This is life on earth It's just life on earth… Его электронные наручные часы показывают пять тридцать утра. Разгар Безопасной Гавани. Полная свобода слова на Радио. Ричи в безопасности. Он в безопасности и прекрасно об этом осведомлен. Эдди снова смеется, всхлипывая и прижимая тыльную сторону запястья к губам. Он был таким идиотом. The first light, first light on the silent shore Just the ships at anchor, me and you The way home; this is always the way home So you can rip that map to shreds, my dear… Голос Тозиера дрожит и срывается, но он продолжает петь – и в этом столько невыразимой тоски, отчаяния и решимости, столько обескураживающей искренности и откровенности, что Эдди всерьез боится не вынести всего этого. Потому что его слишком много, потому что просто – слишком, и Каспбрак с его глупым суматошно бьющимся сердцем разваливается на части прямо на грязном холодном полу гостиничного номера, под взором немигающего зарешеченного ока динамика радиоприемника. Он не знает, имеет ли это хоть какое-то отношение к нему. Он не знает, и ему плевать. Ему никогда не было так плохо. Ему никогда не было так хорошо. Он не чувствует ничего – и чувствует всё. But all we ever wanted Seemed miles and miles from here In the first days in a strange new land Awaken beasts in us… Там, в милях и милях от него, в тусклом ночном освещении студии, ссутулившись над гитарой, сидит Ричи, голос которого дрожит и срывается. Эдди видит его лицо, он ощущает все это – все, о чем он поет; он ощущает так много, и его глаза слезятся от того, что он боится моргнуть, боится, что все это окажется сном, потому что он хочет, чтобы это оказалось правдой. Он никогда и ничего не хотел так сильно. Он не может поверить в то, что был таким идиотом. This is not the love you've had before; This is something else… – Дерьмо, – смеется Каспбрак, запрокидывая голову и загоняя горячую влагу обратно. Скованные тупым онемением ребра буквально трещат от переполняющих его чувств – тоски, принадлежности, неверия, восторга, отчаяния, надежды… Это действительно нечто иное. И – боже, это так страшно. Он не сразу понимает, что песня закончилась – она все еще звучит внутри него, все еще резонирует и разносится эхом. Радио снова замолкает, но теперь Эдди почти наслаждается этим. Потому что пока оно молчит, этот момент длится, превращаясь в вечность. Их момент превращается в вечность. Даже если на самом деле он не их. Голос Ричи – потерянный и разбитый; кажется, он застрял где-то между двумя полярными состояниями, все еще не похожий на обычный голос Тозиера – но все же… все же это его голос. Не чужой, не механический, не видоизмененный до неузнаваемости. Разумеется, этот идиот забыл про маскировку, думает Эдди, улыбаясь, и что-то внутри него трепещет от внезапной и оглушающей нежности. А затем – затем он больше не думает об этом и не думает ни о чем вообще. – Я скучаю. У Эдди перехватывает дыхание. Он отстраненно замечает скрежет и шум по ту сторону радиоволны, негромко брошенное «дерьмо» и стон струн неудачно приземлившейся гитары. После всего этого – слишком резко – возвращается Пегги Ли, продолжая с того же места, где ее так бесцеремонно прервали. Как ни в чем не бывало, она звонко заявляет: I was wrong, I will cry, I will love you till the day I die!.. И на этом эфир Предрассветного путника подходит к концу. Каспбрак не знает, что делать – он не собирается делать ничего, но на этот раз мозг снова принимает решение за него. Он тянется к сумке, выуживая телефон, намертво разрядившийся после второпях отправленного Тозиеру сообщения об успешном приземлении. Ему приходится подождать; он нервно наматывает круги по комнате, не понимая, как поступить, когда сотовый, подключенный к розетке, подает, наконец, признаки жизни – и едва не взрывается от бесчисленных сообщений и уведомлений о пропущенных звонках. Это Неудачники. Каждый из них пытался связаться с ним. Эдди больше чем уверен, что Ричи посвятил их в происходящее для того, чтобы те поняли, что волноваться не стоит – и тем не менее, судя по написанному, они волнуются. Каждый из них. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Каспбрака не выдерживает. Он читает сообщения – десятки сообщений с просьбами перезвонить, поделиться, дать знать, просто ответить. Их так много, что Эдди чувствует себя оглушенным, и его неявный порыв сходит на нет. Все, чего он хочет – позвонить Ричи. Все, чего он хочет – услышать его и сказать то, что он может сказать только сейчас, под покровом ночи, пока Радио замолкает в перерыве между песнями, пока их момент длится, превращаясь в вечность. Но позвонить Ричи означает выдать себя. Означает раскрыть его. Означает убить Предрассветного путника. Так что же такое на самом деле убийство пересмешника?.. Эдди не может поступить так с ним. Даже если это его единственный шанс, даже если больше ему не представится лучшей возможности – он не может. Он жмурится и глубоко вздыхает, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. А затем открывает глаза и пишет Майку. Просит донести до остальных, что не может ответить всем, просит передать его извинения, просит прощения… просит, просит и просит, не отдавая взамен. Ему неизбежно придется объясниться. Когда он вернется. И от этой мысли его начинает тошнить. Эдди ныряет под одеяло и откладывает телефон, вновь отключая его – потому что это то, что решает сделать его мозг. Он переполнен событиями последних суток, но чувствует себя бесконечно пустым, жалким и ничтожным, запертым в собственном онемевшем свинцовом теле, захваченным противными и неистребимыми мыслями-тараканами. Он чувствует так много. Он не чувствует ничего. Он думает, что не сможет уснуть, но засыпает быстрее, чем заканчивается играющая песня.

***

Жизнь напоминает ему нудный затянутый сон, в котором ничего не происходит, в котором он – лишь пассивный наблюдатель, в котором от него ничего не зависит, в котором от него требуется выполнение простейших операций. И это его вполне устраивает. У Эдди нет сил на что-то большее, чем повторение привычных действий. Проснуться, позавтракать в ближайшей забегаловке или батончиком из автомата, приехать в больницу, просидеть все часы посещения у кровати Сони, которая так и не приходит в себя, вернуться в гостиницу, прирасти к пропахшему дешевым кондиционером покрывалу. Соня так и не приходит в себя. Вечером на следующий день после их разговора, после того самого эфира Предрассветного путника, Эдди снова включает телефон и среди бесконечных новых непрочитанных сообщений находит одно единственное. «Ответь, если захочешь поговорить. В любое время». Эдди долго кусает губы, глядя на буквы, которые в какой-то момент начинают расплываться перед глазами. Он не находит в себе сил для того, чтобы дотянуться до приемника и узнать, кто заменяет его в шестичасовом блоке. Он не находит в себе сил ни на что. Он судорожно вздыхает, дрожащими пальцами набирая ответ. «Я не хочу говорить». Это то, что он услышал по радио ночью. Это то, что Ричи сказал ему – пусть не прямо, но все же. Эдди разбито усмехается и отправляет следом: «Но я хочу услышать твой голос». Потому что на самом деле это единственное, чего он по-настоящему хочет. Единственное желание, пробивающее броню в обледенелом панцире онемения, сковавшем все его внутренности. Он просто хочет услышать Ричи. Ричи перезванивает меньше, чем через минуту. Он ничего не спрашивает – кажется, он даже не здоровается, но в этом Эдди не уверен. Его глупое, отчаянное сердце оживает в мгновение, когда он слышит его, когда он слышит этот голос, так близко и так далеко одновременно. Поначалу Эдди не разбирает слов; он сворачивается калачиком на неразобранной кровати, прижимая трубку к уху так сильно, что оно начинает болеть. Все сливается в гул – монотонный надтреснутый гул, вибрирующий где-то на периферии, откликающийся в самом центре грудной клетки. Эдди слушает его голос и ощущает себя Дома. Эдди прикрывает глаза, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. Ричи рассказывает о происходящем на студии. О том, что Бен ляпнул какую-то романтичную чушь во время вечернего блока в Валентинов день, и Бев во всеуслышание заявила о своих чувствах, так что теперь Майк не справляется с потоком уведомлений в твиттере, заставляя «голубков разбираться со своим дерьмом самостоятельно». О том, что сам Хэнлон, заменявший во время общего вечернего эфира Каспбрака, передал привет своей девушке – «можешь представить, что он реально встречается с этой Амандой-секс-по-радио»? Отвал башки». О том, что Билл и Стэн окончательно перестали тянуть кота («друг-друга») за яйца и начали наконец вести себя как настоящие по уши втрескавшиеся и признающие это мужики. О том, что в их бинго выпало восемнадцать песен из двадцати, и «черт возьми, если бы мы и правда все выпили, это было бы легендарно!». О том, что прямо сейчас Денбро, Хэнлон, Марш и Хэнском восседают в рубке, вещая что-то о подводных камнях организации бизнеса, и «от всего этого так несет бауэрсовщиной, клянусь, я блевану прямо на стекло». Эдди тихо смеется, и Ричи вдруг замолкает на полуслове, а затем вздыхает – рвано и бесконечно устало. – Они все… переживают. Ну, ты и сам знаешь, наверное, – бормочет он, и у Эдди щемит в груди. – Мне… По ту сторону повисает зыбкая тишина, нарушаемая едва слышными голосами о чем-то спорящих Билла и Бена. Эдди слышит, как Ричи сглатывает. – Нам тебя не хватает. Каспбрак жмурится, закусывая щеку изнутри. Он так хочет ответить, но у него нет сил, а еще он боится – боится разрушить этот момент, это… чем бы оно ни было, протянувшееся на мили и мили между ними тонкой невидимой нитью. – Дерьмо, – ухмыляется Ричи, – я словно веду какой-то тупой аудиодневник шизофреника. Надеюсь, ты там не отключился и слышишь хоть что-то из этого, иначе… ну, это крипово. Эдди смеется снова – едва слышно и совсем глухо, но так, чтобы Тозиер понял, что он все еще здесь. Что он будет здесь до конца. Тот понимает. Он продолжает говорить о чем-то незначительном и бессмысленном; Эдди слышит улыбку в его голосе и улыбается в ответ. Следующий день полностью повторяет предыдущий. Он сидит у кровати Сони, на лице которой – полное умиротворение и печать глубокого сна, так не сочетающаяся с ее хриплым, тяжелым дыханием. Он смотрит на уродливое вшитое под серую, почти прозрачную кожу ожерелье, и ничего не чувствует. Он ненавидит это так сильно. Сильнее он ненавидит только то, как начинает чувствовать, стоит ему услышать голос Ричи. То, как его губы растягиваются в улыбке – и, черт возьми, у них нет на это права, но они, кажется, живут своей жизнью. У него болят щеки, болит горло, когда он пытается смеяться спустя два дня тишины, у него болит все – и, боже, как же хорошо, что он чувствует так ничтожно мало. Утром на третий день Эдди приходит в больницу и узнает, что ночью Соня ушла. Нам всем очень жаль, мистер Каспбрак… Вы должны понимать – терминальная стадия… Поистине – это чудо, что она продержалась так долго… Вам повезло успеть… поговорить с ней… Соболезную, мистер… Потолок в гостиничном номере все еще желтоватый, с бурым отливом из-за просачивающегося сквозь задернутые шторы солнца. Маленькая зигзагообразная трещинка все еще выползает из-под круглого основания металлической люстры. Чем дольше Эдди смотрит на нее, тем больше она становится. В ней – черный провал в бесконечность, в ней – необъятная пустота, в ней – вакуум и невесомость. Она становится больше. Она – в его груди. В его сердце, которое, кажется, не бьется вовсе. – Забавно, как нас пугают перемены. Переезды в новые квартиры. Новые знакомства. Даже первое прослушивание нового альбома – то еще испытание. Страшнее всего не знать, чего ожидать. Страшнее всего столкнуться с неизвестностью. Но, что бы это ни было, вопросы, по сути, всегда одни и те же. Что это? Откуда это? Что мне с этим делать? Когда это закончится? Закончится ли? Что мне делать, если оно закончится? Что делать, чтобы оно не закончилось? Что… что со мной происходит? Короткий шумный выдох сменяется восходящим фальцетом, который прерывается резким stop – а затем Эдди закрывает глаза. В его голове – пусто, пусто, пусто, пусто… With your feet on the air and your head on the ground Try this trick and spin it, yeah Your head will collapse, But there's nothing in it And you'll ask yourself… В его голове – Ричи с вечно закинутыми на стол ногами и развязанными шнурками на левом кеде, с большими сдвинутыми на затылок наушниками и оттопырившимся воротником очередной дурацкой рубашки, с разметавшимися по спинке кресла вихрами и взглядом, направленным поверх очков в потолок студии. Что он видит там, на этом потолке? Видит ли он эту трещину, в которой черный провал в бесконечность, необъятная пустота, вакуум и невесомость? Эдди не знает. Эдди не уверен, что хочет знать. Эдди не уверен, что хочет чего-либо вообще. Эдди смотрит вглубь этой трещины и слушает его голос. Сегодня он не включает телефон. Try this trick and spin it, yeah… Эдди подписывает бумаги. Бесконечные бумаги. Больница, похоронное бюро, нотариус, риэлторская контора. Ему говорят. Говорят так много всего. О времени, месте, ценах, сроках. Эдди кивает, отвечает то, что от него требуется, делает то, что должен делать. В потайном кармане его сумки обнаруживается комплект ключей от дома Сони. Кажется, он всегда был там. Эдди долго стоит на пороге, прежде чем войти. Дверь тихо скрипит – и это единственный звук, разрезающий окружающую его тишину, как столовый нож сливочное масло. Внутри все оказывается ровно таким же, как он помнит. Аккуратно расставленная мебель, покрытая слоем пыли. Холодильник, заполненный частично испортившимися продуктами. Одна единственная грязная чашка в раковине. Постеры, которые он не забрал с собой в колледж, на стенах его комнаты. Постельное белье с самолетами. Виниловый проигрыватель с потемневшей от времени матовой крышкой. Старые пожелтевшие комиксы на полке. Въевшийся в каждый квадратный сантиметр обоев, ковров и дерева запах медикаментов. Дом – его бывший дом – кажется прежним. Он кажется умершим. Эдди протирает пыль, моет чашку, опустошает холодильник. Он хочет помыть и окна тоже, но находит себя с мокрой тряпкой на корточках, привалившимся спиной к продавленному креслу матери. Он пытается дышать, дышать и считать, но сбивается, не доходя даже до четырех. И у него нет сил. – Забавно, как мы начинаем ценить то, что потеряли, постфактум. Вещи, состояния, людей, но чаще… разговоры. Знаю-знаю, я – гребаный гений, впервые додумавшийся до чего-то подобного, но какая, к черту, разница? Просто я… много думаю об этом в последнее время. I have to block out thoughts of you so I don't lose my head They're crawling like a cockroach leaving babies in my bed Dropping little reels of tape to remind me that I'm alone Playing movies in my head that make a porno feel like home… В его голове – Ричи с безвольно повисшими конечностями, обмякший на стуле, уставившийся в стену, противоположную аппаратной. There's a burning in my pride, a nervous bleeding in my brain An ounce of peace is all I want for you; will you never call again? And will you never say that you love me just to put it in my face? And will you never try to reach me? It is I that wanted space… Что он видит там, на этой стене? Видит ли он черный экран, пыльный и тусклый, крутивший когда-то мыльные оперы в режиме нон-стоп, но сейчас – такой же молчаливый и мертвый, как и все вокруг? Эдди не знает. Эдди не уверен, что хочет знать. Сегодня его телефон снова выключен. Hate me today, Hate me tomorrow, Hate me for all the things I didn't do for you… Эдди делает дубликат ключей. Эдди находит девушку – студентку местного колледжа, изучающую то ли литературу, то ли политологию – которая кажется ему аккуратной и слишком тихой, почти замкнутой, а еще до зубного скрежета напоминает его самого в детстве своими слегка подергивающимися руками и затравленным, бесконечно обреченным взглядом. Он договаривается с ней об оплате и поручает следить за домом, приводя его в порядок хотя бы раз в пару недель. Он понятия не имеет, что будет дальше – он не хочет об этом думать. Последнее, что он делает, прежде чем покинуть когда-то родные стены – выбирает лучшее платье для Сони и снимает со стены фото в рамке; фото, на котором он совсем маленький, а она – такая улыбающаяся, счастливая и живая. Эдди покупает черный пиджак. Он не пользуется примерочной и промахивается с размером – возможно, по этой причине, а может, по совсем другой. Пятничным утром он зябко кутается в слишком широкие полы, цепляясь пальцами за слишком длинные рукава и утыкаясь носом в слишком высокий стоячий воротник, пока приглашенный священник традиционно вещает о скорби и безвременно ушедшей невинной душе. Эдди не слушает. Он пялится на примитивное надгробие, и в его голову закрадывается мысль о том, что нужно будет придумать что-то получше. Он прогоняет ее. У него нет сил. Кроме него здесь лишь доктор У. – Уайатт? Уоткин? Уорик? – медсестра да пара соседок Сони, одна из которых заходится в долгом приступе мокрого кашля и уходит прежде, чем пастырь заканчивает свою речь. Кто-то хлопает его по спине и плечам, кто-то говорит что-то – соболезнования, сожаления, пожелания. Эдди не слушает. Он пялится на надгробие, пялится до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от холодного ветра, пока он не остается один. Совсем один. Он пялится на надгробие и слышит в голове голос Сони. Потому что я любила тебя так сильно, Медвежонок. Так, как не сможет полюбить никто другой. Так… по-особенному. Должно быть, она права. Ее любовь действительно была… чем-то. И Эдди, как бы далеко он не смог сбежать, как бы редко не звонил и не приезжал, любил ее в ответ. Так… по-особенному. Он всегда любил ее. И даже не сказал ей об этом в тот самый последний раз. Он пялится на надгробие, и его глаза слезятся от холодного ветра. – Я тоже люблю тебя. Эдди собирает вещи, не спеша отключать приемник. У него еще есть время до отлета. Его телефон все еще выключен. На его коленях – фото в рамке. Фото, на котором он совсем маленький, а Соня – такая улыбающаяся, счастливая и живая. – Забавно, как мы не можем произнести вслух то, что занимает наши мысли. Но, знаете, мне повезло работать на радио. Так что я могу сделать кое-что получше. I miss you now, what's come over me? We're hostages of geography The wait is long, and heavy too Despite what you're accustomed to… Эдди думает, что в этом нет ничего забавного. Ричи в его голове соглашается с ним, тихонько ухмыляясь. I know that life moves on, that's what scares me so Have no intentions of letting go Only us, no one in the world… Эдди надевает под пиджак единственный свитер, напоминающий ему о Доме, и закрывает молнию на сумке. Оплачивает номер, оплачивает прокат авто, оплачивает бутылку воды в автомате. Но не плачет. На это у него нет сил. Он возвращается Домой. Close your eyes and dream me home Forever mine, I'll be forever yours Always, evermore, and on and on… Измученный бессонницей Нью-Йорк проносится мимо окон такси, но Каспбрак, прислонившийся лбом к холодному стеклу, едва ли обращает на него внимание. Он убеждает себя в том, что не сообщать никому о своем приезде было лучшим решением из всех возможных. Он искренне верит в то, что не выдержал бы всех этих расспросов, взглядов, прикосновений. Он думает, что все, чего ему хочется – одиночества. Его электронные наручные часы показывают пять утра. Он старается открыть дверь так бесшумно, как это возможно, лишь на втором обороте ключа вспоминая про злополучную цепочку. Но та неожиданно оказывается мирно болтающейся на крючке, и Эдди мысленно благодарит осознанную рассеянность Ричи, который искренне верит в то, что правила существуют для того, чтобы их нарушать. Он входит в дом, тихо закрывает за собой, оставляет куртку в прихожей. А затем, развернувшись, замечает замершую в проеме фигуру, тускло подсвечиваемую студийными лампами. На Ричи – пижамные штаны с бананами и черный свитер с подмигивающим Сантой. На Эдди – слишком большой для него пиджак, болтающийся даже несмотря на натянутый под него свитер – точно такой же, как на Ричи. Они молча смотрят друг на друга, наверное, минуту, или пять, или целую гребаную вечность. У Тозиера вокруг головы ореол растрепанных кудрей. Его глаза широко распахнуты, а челюсти плотно сжаты. Он делает крошечный шаг вперед – возможно, всего лишь покачивается на месте – и этого оказывается более, чем достаточно. Сумка соскальзывает с плеча Эдди и тихо шлепается прямо на пол, когда он приходит в движение. Его ноги не слушаются – боже, ему кажется, что он движется так медленно, но то, с какой силой он врезается в Тозиера, доказывает, что это не так. Ричи ловит его, преодолевая ровно половину пути, ловит, широко распахнув свои невозможно длинные руки, ловит, прижимая к себе непостижимо большими ладонями. Эдди жалеет о свитере, натянутом под чертов пиджак. Он почти не чувствует эти ладони – а это так ему нужно; зато он чувствует дыхание Тозиера на своей шее, роговую оправу, врезающуюся в ушную раковину, и то, как вздымается широкая грудь под его пальцами, и то, как покрывается мурашками кожа над красно-белой каймой выреза от его собственного рваного хриплого выдоха. Он чувствует так много всего. Так много всего, что вытаскивает его наружу из этой зигзагообразной трещины, из этого черного провала в бесконечность, в которой необъятная пустота, и вакуум, и невесомость. Здесь, в объятиях Ричи, так тепло, шумно, тяжело, так ярко из-за вспыхивающих за опущенными веками точек. Здесь, в объятиях Ричи, он снова чувствует. Как будто кто-то убирает матовый купол, как будто кто-то вытаскивает его из-под воды, как будто кто-то со всей силы ударяет по онемевшему центру его естества, запуская волны нещадно терзающих фантомных судорог. Это Ричи. Этот кто-то – Ричи. Это всегда был он. Эдди снова чувствует – и тогда приходит боль. Руки вокруг его спины смыкаются сильнее, сильнее, сильнее, пока они оба не могут вдохнуть. Пальцы Каспбрака почти сводит от того, как сильно он цепляется за Тозиера; возможно, он успевает оставить пару синяков, но это не имеет значения – ничего не имеет значения, ничего, кроме шепота и больших ладоней, оглаживающих его содрогающиеся в рыданиях плечи, не позволяющих ему развалиться на части. – Эдс… Эдс, всё… ты дома. Я с тобой. Ты дома, Эдс. Эдди едва разбирает сбивчивое бормотание Ричи из-за собственных всхлипов, оглушающих до звона в ушах. В его носу мокро, дышать не получается, и он припадает распахнутыми губами к обтянутой мелкой вязью свитера ключице. – Я здесь. Ты дома. Эдс, Эдди, Эдди… Каспбрак протестующе стонет, и Тозиер тихо смеется, зарываясь носом в волосы на его виске. Эдди поднимает руки, не отстраняясь, чтобы прижаться еще сильнее, чтобы обвить его шею, чтобы запустить пальцы в темные вихры, чтобы почувствовать… Он Дома. – Два дня назад стирал этот джемпер. Обидно, – хмыкает Ричи, когда буря утихает. Эдди снова шмыгает, сильнее вжимаясь в его плечо и елозя носом по черной ткани. Тозиер вздыхает, и в его вздохе слышится улыбка, и облегчение, и тоска, и сострадание, а еще что-то, отчего у Каспбрака подкашиваются колени. Он хочет сказать так много, но теперь, когда онемение спало, он вновь обессилен – совсем по другой причине. Он думает, что это главное. Что он еще успеет сказать. Если… если придет время. И если он поймет, что именно должен говорить. А пока – он чувствует. Он Дома. Он с Ричи. И этого достаточно.

***

– Эй… Эдди вздрагивает, оборачиваясь к Бев, и кривовато улыбается, пытаясь выглядеть нормально. Или так, чтобы Бев решила, что он выглядит нормально. Он уверен, что это дело рук Ричи. То, как утром все спокойно реагируют на его присутствие в доме. То, как они не задают лишних вопросов. То, как стараются не пялиться слишком откровенно. Словно он никуда и не уезжал. Словно он все время был здесь. Словно ничего не случилось. Но при этом – при этом что-то все же случилось, и они об этом знают. Они делают все для того, чтобы Эдди не чувствовал себя одиноким. Рядом с ним постоянно кто-то находится. Его мимоходом втягивают в беседы – но оставляют в покое, как только он устает и отключается. Они… заботятся о нем, но делают это настолько ненавязчиво, что Каспбраку остается лишь с благодарностью принимать то, что он может принять. И отказываться от того, что он считает лишним. Так он отбривает Билла с его предложением об отгуле, а затем и Майка, который вызывается помочь разобрать забытые ночью в прихожей вещи. Он не уверен, что делает это не слишком резко, но, в любом случае, никто не выглядит обиженным и недовольным, и – ладно. Это больше, чем он мог желать. Больше, чем он мог вообразить. – Я просто хотела сказать, что принесла тебе плед, – Марш беспечно пожимает плечами, опуская красное покрывало на край стола, и салютует кружкой, над которой вздымается пар. – А еще чай. Последние пару дней здесь холодновато. Что-то с центральным отоплением – Бен обещал посмотреть позже. – Это… спасибо, – Эдди улыбается снова – немного шире, немного искреннее, немного более по-настоящему. Его глупое, отчаянное сердце вновь разгоняет кровь по онемевшим венам, вновь бьется, вновь позволяет ему дышать и чувствовать. Беверли ярко улыбается в ответ, осторожно кладя ладонь на его запястье. – Ну, если что – ты знаешь, где нас найти. Каспбрак удивленно вскидывает брови, но Бев покидает студию быстрее, чем он успевает сообразить. Он вновь возвращает свое внимание пластинке – пластинке, слегка подрагивающей в его нетвердых руках. Он знает, что будет тяжело. Он понятия не имеет, справится ли. Но к черту все это. Эдди опускается в кресло, придвигаясь ближе к микрофону, и тянется за пледом, когда замечает это. Неудачники – все до единого – восседают за кухонным столом, увлеченно о чем-то переговариваясь. Ричи, как всегда, яростно жестикулирует, отчаянно доказывая невесть что качающему головой Биллу, пока сидящий между ними Стэн обреченно закатывает глаза и переглядывается с хихикающим себе под нос Майком. Бен показывает Беверли нечто в своем черном блокноте, и та выглядит невероятно тронутой, восхищенной и взволнованной. Они все там, друг с другом. Они все здесь, с ним. Как во время его первого сольного эфира – за исключением испытующих любопытных взглядов, напряженного пристального внимания и давления, от которого его кишки связывались узлом. Они с ним, но дают ему свободу – столько свободы, сколько потребуется. Его глупое, отчаянное сердце бьется сильнее и увереннее. Он пялится на пластинку и слышит голос Сони. Я просто хотела, чтобы ты был счастлив. Я просто хотела, чтобы о тебе заботились. – Они… заботятся обо мне, – Эдди улыбается – на этот раз так широко, что его лицо начинает болеть с непривычки. – И я счастлив. Он достает пластинку из картонного конверта и медленно водружает ее на слипмат, проводя по поверхности щеткой. Прочищает горло и несколько раз считает до десяти, выдыхая на счете восемь, прежде чем включить микрофон. Никакой спешки, Эдс. Я прослежу, чтобы эти проглоты оставили для тебя пару кусков пиццы. Ричи смотрит на него через стол, через гостиную, через толстое звуконепроницаемое стекло, не отвлекаясь от спора с Денбро. Эдди смотрит в ответ, и уголок его губ дергается вверх, а сердце – глупое, отчаянное сердце – сбивается с шага перед тем, как забиться быстрее. – В этот день и в этот час с вами опять Новичок Эдди. Привет всем, кто скучал. А те, кто не скучал, могут выкусить. Неудачники одобрительно галдят, демонстрируя ему большие пальцы и поднятые в воздух кулаки, прежде чем вновь вернуть свое внимание друг другу. Каспбрак усмехается и вздыхает – медленно, глубоко и свободно. – Сегодня мы обсудим… очень важную для меня ленту. Ленту о любви – к музыке и к людям. О разной любви к разным людям. О любви не всегда… правильной и здоровой в самом пресловутом смысле этих слов, но, тем не менее, имеющей место быть. Потому что – ну, знаете, жизнь такая. Неправильная и нездоровая. И надо как-то ее жить. Эдди снова смотрит на Ричи – мимолетом, почти рефлекторно – и ловит ответный взгляд. – Так что… да. Сегодня мы поговорим о «Whiplash». Он прибавляет громкость на проигрываетеле, разрешая своему сердцу окончательно сойти с ума, потерявшись во вступительной барабанной перебивке к “Caravan”. Он болит – болит изнутри – но чувствует. А значит – к черту все.

***

– Ты обрастаешь. Они опять в ее комнате, но на этот раз оба сидят у кровати. Правда, сидением это назвать сложно: Ричи, устало развалившись на полу, ерзает головой на коленях Бев, которая лениво перебирает его волосы, накручивая их на палец и измазывая цветным воском. – Знаю. Можешь загадать мне стрижку на следующую штрафную сотню. Марш усмехается, рассматривая темную прядку с поблескивающим в ней седым волосом. Когда они перестали взрослеть и начали стареть? Или это одно и то же? – Если ты будешь стремиться к ней нынешними темпами, скорее станешь похож на хиппи. Ричи хмыкает, дергая плечом. Потому что – ну, она права. Он слышит глубокий вздох и понимает, что следующие ее слова ему не понравятся. – Кстати об этом. Ты… ты был сам не свой последние дни, знаешь? Дерьмо. Ричи со стоном садится прямо, оставляя между ними свободное пространство. Тело напрягается против его воли, и черт возьми, неужели нельзя было оставить все как есть? – А так хорошо сидели, – бормочет он вслух, и Марш печально улыбается, опуская руку на его колено. – Ричи. За неделю ты заработал два очка. Два. Даже когда Стэнли попал в больницу, ты набрал больше – за меньшее количество дней… – Я думал, ты обрадуешься. Смотри, твой план действует! Я исправляюсь! Тозиер воодушевленно потрясает кулаком в воздухе, но быстро сдувается, натыкаясь на понимающий взгляд. Из него просто отвратительный лжец. Или дело в Бев. Черт бы ее побрал. – Ричи, я… я не хочу на тебя давить. Не хочу делать ложные выводы. Но то, что ты был откровенно не в себе всю неделю, пока отсутствовал Эдди… не кажется мне простым совпадением. – Ну, знаешь, зря, – Ричи морщится от того, как грубо звучит его голос, но ничего не может с собой поделать. Он ненавидит, когда кто-то пытается залезть к нему в голову – за исключением мозгоправов, но им он за это хотя бы платит, да и те не всегда справляются. – В конце концов, все переживали – а я чем хуже? Или мой дрянной язык не допускает наличие у меня сердца? Его руки сжимаются в кулаки. Он не может отделаться от мысли, что проговорился – что сказал что-то не то или не так. Он не может понять, что, но то, как меняется лицо Бев, то, как она подается вперед, то, как ее взгляд наполняется сожалением, вызывает у него ощутимую на физическом уровне тошноту. – Милый… – Что? Что ты хочешь мне сказать? Что еще ты хочешь добавить к тому, что я выслушивал все это время? – он рычит, отсаживаясь дальше, почти упираясь спиной в дверцу шкафа. – Неужели мне не позволено волноваться за лучшего друга? И – вот оно. Озарение в ее глазах, от которого его прошибает холодный пот. Озарение, которое говорит о том, что, даже если она еще не поняла, она уже знает. – Ричи, я… ты мой лучший друг, и я волнуюсь за тебя. И я просто… мне кажется, что ты называешь вещи… не своими именами. Как он мог попасть в такую ситуацию? Как он мог позволить подобному случиться? И был ли у него вообще выбор? Дерьмо, думает Ричи. Гребаное дерьмо. Тозиер использует особый голос – голос, способный убедить всех, включая его самого, в том, что он говорит, даже если в действительности несет полную чушь. – Эдс мой лучший друг, – упрямо повторяет он чуть громче, чем требуется, сцепив зубы и опустив веки – словно мантру, в которую и сам отчаянно желает поверить. – Это… то, что нас связывает. Это то, как он себя чувствует – как я себя чувствую, как мы чувствуем друг друга. Я… естественно, блять, я переживаю за него! В противном случае – хреновым я был бы другом, ага? Ричи пытается рассмеяться, но выходит до того искусственно и фальшиво, что его воротит от самого себя. Пожалуйста, промолчи, думает он, глядя в глаза Марш. Пожалуйста, не говори ничего. Я больше не вынесу. Бесконечно долго они смотрят друг на друга – хищник и загнанная в угол добыча – пока Бев не отворачивает лицо, растерянно вздыхая. Возможно, она и правда умеет читать мысли. Возможно, Ричи все же не настолько дерьмовый лжец. Или, может быть, она решает последовать кодексу лучшего друга и позволить ему солгать, если это то, чего он действительно хочет. Ричи не знает – откуда, черт возьми, он вообще может знать? Но когда Марш устало плюхается на пол, пожимая плечами, Тозиер едва не задыхается от облегчения. – Как скажешь, – она усмехается, выставляя ладони в защитном жесте, – только не бей. Он цокает языком и смеется, качая головой. Бев смеется в ответ, и все возвращается к норме. По крайней мере, Ричи отчаянно желает в это верить.

***

Каспбрак, замерший у двери с забытым в студии пледом Беверли, медленно разворачивается и направляется к своей комнате. В конце концов, никуда он до завтра не денется. А может, пора вообще начать собирать коллекцию из пледов его друзей? Если это то, кем их считает Ричи. То есть – естественно, кем еще он должен их считать? У них, вроде как, устная договоренность и все такое. Только бро-рукопожатия не хватает. – Идиот, – выдыхает он, падая на кровать и накрывая лицо ладонями. А чего он ожидал? И чего он вообще хотел? Круг замкнулся – или они остались в той же точке – да черт его знает; ничего не изменилось – и не должно было – а то, что он чувствует себя иначе… Что ж, должно быть, это издержки перезагрузки его эмоционального аппарата, или как там называется эта хрень. Эдди перекатывается на бок, сворачиваясь калачиком и прикрывая глаза. Его глупое, отчаянное, гулко и тяжело бьющееся сердце болит так, что отдает в зубах – и он знает, что тому больше, чем одна причина. Он знает, что он идиот. Он знает, что не должен болеть из-за этого. Но как доказать это своему глупому отчаянному сердцу? – Ладушки, – он резко садится, намереваясь переодеться и завалиться спать, потому что опыт подсказывает, что сон помогает решить почти все проблемы. Или как минимум забыть о них. Как минимум на время сна. Он встает с кровати, когда замечает ее. На крышке проигрывателя, поблескивая в проникающем сквозь окно свете фонаря, покоится аудиокассета в пластиковом футляре. Эдди уверен – та же самая. По крайней мере, так ему подсказывает его суматошно колотящееся сердце. Он подходит ближе, чтобы дотронуться до нее. Чтобы убедиться, что это не галлюцинация, подкинутая его истерзанным, измученным воображением. Но кассета реальна. И кривые печатные буквы на белом вкладыше реальны тоже. «Дерьмо. Это так блядски неловко». Каспбрак почти смеется, но в последний момент у него перехватывает дыхание от сводящей с ума смеси страха и предвкушения. Он едва не разбивает приемник, пытаясь вставить в кассетник пленку, и долго пытается заставить себя дышать ровно перед тем, как включить ее. Черт, он ведь совсем не представляет, чего ожидать. И это… очаровывает. Его брови ползут вверх с первым же гитарным боем – сто сорок пять ударов в минуту. Он же не серьезно… Guess this means you're sorry You're standing at my door Guess this means you take back All you said before… – Ебаный Ричи Тозиер, – шепчет Эдди, обессиленно падая обратно на кровать, снова накрывая лицо руками и смеясь – пораженно и неверяще. – Что ты творишь… Кажется, Келли Кларксон полностью поддерживает его недоумение. 'Cause we belong together now, yeah Forever united here somehow, yeah You got a piece of me, and honestly My life would suck without you… Эдди смеется, смеется и смеется – иступленным, выматывающим смехом, от которого болит живот и центр груди, в том месте, где так отчаянно колотится его глупое сердце. Being with you is so dysfunctional I really shouldn't miss you But I can't let you go Oh yeah… – О да, – повторяет Эдди, качая головой и продолжая улыбаться, – придурок конченый. Его переполняет нечто необъяснимое, нечто, придавливающее к матрасу и одновременно с этим подгоняющее к соседней двери, за которой пару минут назад это очкастое недоразумение отстаивало перед Бев святость и непорочность их дружбы. Боже, это чувствуется как угодно, но не… так. – Ненавижу, – стонет Эдди, переворачиваясь и утыкаясь лицом в подушку. А затем, едва слышно, в унисон с Келли добавляет, – моя жизнь была бы отстоем без тебя. И – что же. Хотя бы в этом он уверен полностью и безоговорочно.

***

Это напоминает качели. В пятницу Эдди засыпает в обнимку с приемником, с рассеянной улыбкой на губах и приятно пустой головой. Ранним субботним утром он подскакивает, обливаясь холодным потом; простыни липнут к противно влажной коже, а сердце колотится где-то в горле, пока перед внутренним взором тает образ прикованной – привязанной – к больничной койке Сони, которая тянет к нему руку, тянет руку и просит спасти ее, просит сделать что-нибудь, цепляясь серыми, почти прозрачными пальцами за уродливое ожерелье вздутых узлов на шее. Эдди цепляется за шею тоже, спросонья расчесывая ее до ярко-красных следов, порываясь содрать кожу и впустить в легкие хоть немного воздуха. Он приходит в себя, когда стены палаты рушатся; перед его глазами вновь лишь потолок его спальни, белый потолок без металлической люстры и зигзагообразной трещинки. – Эдс… Каспбрак вздрагивает, поднимая взгляд на Ричи, и пару раз моргает, выныривая из липких воспоминаний. Их парный блок подходит к концу. Эдди, как мог, старался держаться достойно, но взгляд Тозиера прямо говорит о том, насколько жалкими оказались его попытки. И в этом взгляде так много искреннего беспокойства, что горло вновь сжимает фантомная удавка. Он не может дышать. Дерьмо, думает Эдди, поправляя воротник водолазки, скрывающий ярко-красные следы его ногтей. Если он спросит, все ли в порядке, я развалюсь прямо здесь. Ричи поводит нижней челюстью, словно пережевывая слова, вертящиеся на языке. Ричи спрашивает: – Ты что, спер этот свитер у дедули Стэнли? И Эдди фыркает, закатывает глаза и демонстрирует ему средний палец, но где-то внутри него суматошно бьется постепенно оживающее глупое сердце. Во время вечернего эфира Ричи берет огонь на себя, выдавая что-нибудь глупое или – чаще – провокационное, когда остальные начинают замечать состояние Каспбрака, начинают пытаться что-то предпринять. Они заканчивают с девятью дополнительными штрафными очками для Тозиера, и Эдди запоздало понимает, что ни одна из этих убогих шуток не была направлена в сторону чьей-либо мамаши. Он выходит из студии, тихо посмеиваясь над ворчащим Ричи, который отказывается сбривать брови в качестве наказания за очередную сотню и угрожает Бев сбрить ее собственные, пока та будет спать. Он отключается с едва ощутимой ноющей болью в районе грудной клетки, надеясь, что в этот раз образ умирающей матери минует его сон. Ночью к нему приходит Ричи. Он стоит в изголовье его кровати, глядя прямо в глаза. Он тянет к нему руки – дрожащие руки со скрюченными серыми, почти белыми пальцами. Его шея опутана уродливым ожерельем из вздутых узлов. – Помоги мне, – хрипит он, и Эдди – Эдди не может пошевелиться. Ему кажется, что все его тело отлито из свинца, что мышцы ссохлись, облепив скелет. Он сипит, пытаясь ответить, пытаясь оторвать ладонь от постели, пытаясь сделать что-нибудь… У него нет сил. У него больше нет сил на это бездействие. – Эй, Спагетти! Сегодня моя очередь ставить последнюю песню! Эдди, наполовину вытащивший пластинку из бумажного конверта, на секунду замирает, а затем пожимает плечами, криво ухмыляясь. – Ну так подай на меня в суд. Ричи сердито насупливается, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку кресла. Он что-то бормочет себе под нос, но Каспбрак не слушает. Его глупое, отчаянное сердце суматошно бьется, норовя то ли выпрыгнуть наружу, то ли свалиться в желудок. – Мы, как и всегда, вернемся к вам через несколько минут – только сходим за остальными голубками… честное слово, до сих пор не понимаю, как и когда этот дом умудрился превратиться в обитель похоти… – А пока Балабол переживает свой псевдо-религиозный экзистенциальный кризис, я предлагаю вам насладиться одной… особенной песней. Пальцы Эдди, обхватывающие рукоятку регулировки громкости, слегка подрагивают. Он видит, как Ричи незаметно выпрямляется и слегка подается вперед, чувствует, как начинает краснеть сам. Дерьмо, думает он. Я не смогу сделать это. А затем: пошло все к черту. – Берегите себя и… тех, кто рядом. Говорите с ними. Балабол и Новичок отключаются. Он деактивирует микрофон и под лаконичные аккорды клавишных, сопровождаемые приглушенными минималистичными ударными, с преувеличенной увлеченностью погружается в изучение обложки, которую мог бы нарисовать по памяти. Ведь, как никак, перед ним снова гребаный лучший альбом пятилетки. Hanging by a thread connecting me to you To who I've always been To all we said we'd do… Даже забавно – то, как в острые и поворотные моменты их с Тозиером отношений он неизменно возвращается к этой пластинке. Возможно, Эдди бы даже рассмеялся, не будь ему так страшно. A fine thread, not tough enough to bear The weight of desire and despair… Лицо Ричи вытягивается. Он вжимается затылком в подголовник, спускает ноги со стола, подбирается и будто отстраняется. Его взгляд устремлен в стену, противоположную аппаратной – и к лучшему. Эдди сжимается изнутри, когда звучание клавишных становится мощнее, ознаменовывая начало припева. Его глупое, отчаянное сердце сжимается вместе с ним. Well maybe it was just our time Forgive me, remember that I'm A good man, just not good enough Don't hate me, I was just in love And hanging by a thread… Он чувствует, как Ричи поворачивается в кресле, чувствует, как тот слегка подается вперед, как пристально смотрит на него – и не смеет посмотреть в ответ. Его правая нога подпрыгивает на носке в бешеном ритме – триста ударов в минуту – совершенно не попадая в заданный песней бой, но черт с ним, черт с ним. Руки Эдди сжимаются в кулаки от бессилия. Он слишком слаб для этого. Он слишком… Hold me in your arms Where everything made sense Where I knew right from wrong Could live with restlessness… Ладонь Тозиера ложится на столешницу, тянется к его запястью, но замирает, подрагивая от напряжения. Эдди вспоминает их первый парный эфир – такой далекий, такой другой. Он вспоминает свои ощущения, и что-то внутри него обрывается. Знал ли он тогда? Мог ли знать? И даже если нет – было ли это в нем? Он поднимает лицо, заглядывая в непостижимо большие распахнутые глаза за толстыми стеклами. Он видит там тот же вопрос, те же сомнения, ту же отчаянную, обреченную решимость и… И это. Он видит это. All my life I won't forget the pain in your eyes I'm still scrubbing at the stain of this mess Wish you could understand The madness that grabbed at my throat And clung to my hands… Какого черта, думает Эдди, тяжело дыша и концентрируясь на биение своего суматошного сердца, шум которого заглушает доносящиеся из усилителей слова припева. Их блок подошел к концу, через десять минут здесь окажутся все остальные, а они сидят, как приросшие к месту, и Ричи выглядит так, словно вот-вот блеванет или свалится в обморок. Какого черта я решил, что это хорошая идея? – Я собираюсь… сделать чай, – говорит он, и его голос звучит слишком громко и слишком внезапно. Они оба вздрагивают, и боже, это так тупо. – Будешь? Тозиер моргает, поправляя очки на переносице, после чего кивает, отводя взгляд. – Кофе. Эдди вылетает из рубки, будто бы подгоняемый самим дьяволом. Он чувствует себя в безопасности лишь на кухне, отвлекаемый шумом нагревающейся в чайнике воды, и позволяет себе обернуться, чтобы увидеть спинку кресла Ричи и его очки, отложенные на стол. Кажется, он переоценил себя. Кажется, он забыл о том, какой он на самом деле трус. – Слабак, – бормочет Каспбрак, испытывая злость и мимолетный порыв вернуться. Hanging, left spinning in the wind Sliding, you grab at anything Just lost our way, we just lost our way… Гребаный Том Чаплин заставляет все его внутренности трепетать и переворачиваться; а может, дело не в нем, а в этом ссутулившемся нескладном недоразумении, закрывшем лицо своими огромными и горячими – насколько он помнит – ладонями. В конце концов, в чем смысл этого побега? В чем смысл этих пряток? Если он хочет, чтобы Ричи знал, одной песни будет мало. Его колени дрожат, а пальцы ног немеют. Он ненавидит это так сильно. – Хорошо, – Эдди покачивается с пятки на носок и проводит языком по губам, прежде чем решительно направиться обратно. – Хорошо. Just lost our way The walls that we built were just washed away… – Так… быстро? – Тозиер удивленно вскидывает брови, спешно натягивая очки и пялясь на Эдди. Тот пожимает плечом, падая в свое кресло и глядя в его глаза. – Решил, что вдвоем мы управимся быстрее. Ну, когда песня закончится. Ну и хрень, думает Каспбрак, мысленно ударяя себя по лбу. Он морщится от собственной глупости – и Ричи усмехается в ответ, облокачиваясь на стол куда более свободно и расслабленно, чем прежде. – Две кружки – слишком много для таких маленьких ручек, да, Спагетти? – Заткнись, Христа ради. Don't hate me, I was just in love And hanging by a thread… Ричи улыбается – по-настоящему, той самой улыбкой, которая только для Эдди и только о нем. В уголках его глаз – россыпь лучиков-морщинок, а на скулах легкий, почти незаметный румянец. Эдди заворожен и покорен. И это ощущается восхитительно. Он улыбается в ответ, отпуская все свои сомнения, потому что – к черту. I don't know why I said I'm not in love with you… Рука Тозиера, соскальзывающая со стола, вцепляется за его край до побелевших костяшек. Его лицо – его лицо меняется и замирает на одно бесконечно долгое мгновение. Вот и все, думает Эдди, с деланой беззаботностью пряча пластинку в конверт под первые аккорды следующей песни, выбранной «комнатным диджеем». Он чувствует себя голым. Нет, не так; он чувствует себя вскрытым и брошенным на столе патологоанатома. Он готовит себя к тому, что Ричи больше никогда не посмотрит в его сторону. К тому, что Ричи больше не скажет ему ни единого слова. Ричи отмирает и смотрит в его глаза. Ричи говорит: – Хорошая песня. И чайник, наверное, уже вскипел. На его губах улыбка, дающая фору самой Джоконде. Эдди буквально знает о том, что он улыбается, хотя не видит этого в самом пресловутом смысле слова. В его взгляде слишком много всего, но главное – там все еще есть это, и Ричи больше не пытается это скрыть. Он улыбается в ответ и слышит голос Сони в своей голове. Я просто хотела, чтобы тебя любили. Эдди опускает веки, пытаясь унять свое глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце, из темной зигзагообразной трещины в котором показывается первый росток надежды. – Что ж, – его голос – мягкий и хриплый, будто он только что проснулся. Возможно, так и есть. – Значит, нам пора.