Radio Losers

[настоятельная рекомендация от автора: увидите жирное слово – включите Keane – Love Is The End.] – Дерьмо… мне не хватает одной детали. Бен с досадой вертит в руках практически собранную крышу, пока Бев возится с крыльцом. – А я говорила: мансарда была явно лишней, – Марш улыбается, сгибаясь над журнальным столиком, чтобы закрепить перила в нужном положении. – И где бы тогда жил лего-Билл? Только не говори, что с лего-Стэном, потому что я за реализм. Она смеется, и Бен присоединяется к ней, бросая взгляд на тихо переговаривающихся на кухне Денбро и Уриса. Те не обращают на них никакого внимания, полностью поглощенные процессом готовки и – в большей степени – друг другом. – Как насчет оставить все как есть? – Ричи, примостившийся на краю дивана, косится на уменьшенную копию их дома и качает головой. – Всем насрать. – Мне не насрать, – Бен выразительно смотрит в ответ, замечая, что книга в его руках открыта на той же странице, что и полчаса назад, когда Эдди начал свой эфир. Тозиер закатывает глаза и делает глоток кофе. – Ты относишься к этому слишком серьезно, Бенджи. Это утомляет. – Тогда как насчет свалить отсюда и отдохнуть, пока я не разобрал подвал? – Звучит как план, – Ричи выстреливает в него из пальца-пистолета и захлопывает фолиант, который оказывается «Укрощением строптивой» Шекспира. Он встает и направляется в аппаратную, сопровождаемый задумчивым взором Марш. Хэнском фыркает ему вслед, а затем оценивающе разгладывает треугольную конструкцию в своих руках. И маленький зазор в том месте, где заканчивается среднее окно чердака. Черт его дери, а может, Ричи прав? Ну и хрен с ним, с этим окном – если убрать пару деталей, можно слегка расширить проем, и будет казаться, что так и задумано, и… Бев мягко кладет ладонь на его запястье, заставляя заглянуть в глаза. Он ожидает увидеть там согласие, сожаление, снисходительную поддержку – все что угодно, кроме того, что видит на самом деле. Она закусывает губу, хмурясь, пока ее лицо не разглаживается, озаренное идеей. – К черту подвал. Мы можем отомстить по-другому. Бев заговорщицки поигрывает бровями и тянется к взгроможденной на край столика бесформенной куче из Лего разных оттенков коричневого и черного – то, что Тозиер преподнёс им в качестве награды за «самый отвратительный эфир в истории Клуба Неудачников», пока они с Биллом и Майком заменяли Эдди в его отсутствие. – Когда я говорил «дерьмо», я не имел в виду… буквально, – Бен скептически косится на Беверли, но та лишь отмахивается, отделяя небольшую деталь с самого края. – Всем насрать, – она передразнивает Ричи и тихо смеется, протягивая добычу Хэнскому. Тот не может сдержать улыбку – нежную, восхищенную и совершенно зачарованную. Потому что это Бев – Бев, которая не считает его повернутым на точности, аккуратности и прочей досаждающей остальным ерунде. Потому что это Бев, готовая поддержать его в любой авантюре – даже предельно нудной. Потому что это… Бев. – Тебе помочь, или сам справишься? – Марш усмехается, встряхивая волосами и опуская подбородок на его плечо. Он видит каждую веснушку на ее бледной коже. Каждую ресницу, каждую крошечную морщинку, каждую крапинку на яркой радужке. Его сердце замирает от мысли, посещающей его постоянно, поселившейся в его сознании много лет назад, но каждый раз застающей врасплох: от мысли о том, что она – самое прекрасное, что он когда-либо видел, и о том, как ему повезло просто… знать ее. Существовать с ней в одном времени и пространстве. А теперь – быть с ней. Бен проглатывает слова, вертящиеся на его языке бесконечно долго, норовящие соскользнуть с губ пугающе часто. Он думает, что, возможно, сейчас не лучшее время – но ирония в том, что все время с Бев кажется ему лучшим. – Сделай это, – говорит он то ли себе, то ли ей. Беверли улыбается, склоняясь над угловатой мансардой и закрепляя последнюю деталь. Она кидает на него вопросительный взгляд, и Бен водружает крышу на верхушку достроенного дома. – Не могу поверить, что ты закончил его, – бормочет Марш, завороженно разглядывая фасад игрушечного здания, возвышающегося до уровня глаз. – Мы закончили, – поправляет ее Хэнском, переплетая их пальцы. Бев смотрит на него – недолго, но так, что у Бена пересыхает в горле, а сердце начинает биться гулко и неровно. – Мы, – повторяет она, обнимая его и прижимаясь лицом к широкой часто вздымающейся груди. И это мгновение – это идеальное мгновение – все равно кажется Хэнскому недостаточно подходящим. Недостаточно идеальным. Недостойным Бев. Ты относишься к этому слишком серьезно, Бенджи. Это утомляет. Ричи даже не представляет, насколько он прав.

***

Эдди знает, что должен быть благодарен вселенной. За то, что выпал из этого цикла повторяющихся бессмысленных пробуждений, за то, что вышел из состояния анабиоза, за то, что снова чувствует и за то, где и с кем рядом находится, потому что это делает его жизнь легче. И в этом… в этом вся проблема. – Вы прошли через сепарацию в достаточно юном возрасте, мистер Каспбрак, – доктор Данн углубляется в записи, поджимает губы, кивает собственным мыслям. – По крайней мере, функциональное, эмоциональное и ценностное отделение произошло именно тогда. Однако рискну предположить, что то, что случилось с вами полтора года назад, а также то, что вы пережили, вернувшись домой, можно считать запоздалой конфликтной сепарацией. Именно в тот момент вы приняли окончательный выбор касательно того, как себя повести и что почувствовать. – Я ничего не выбирал, – Эдди крутит в руках пустой стакан, наблюдая за своим вытянутым полупрозрачным отражением. – Вы же советовали мне… оставить эту практику. Мистер Данн склоняет голову к плечу, взирая на него поверх половинчатых очков. – Мои советы… я рад, что вы прислушиваетесь к ним, мистер Каспбрак. Но, по сути, в данном случае я говорил о решении, принимаемом вашим бессознательным. И именно оно посчитало нужным избавить вас от чувства вины, что весьма разумно, учитывая… обстоятельства. – Но я… я испытываю вину, – Эдди освобождает мелко трясущиеся руки, сплетая пальцы на коленях. Он пытается считать до десяти, но неизменно срывается на шести, потому что все внутри него болит и ноет, словно он падает с бесконечной лестницы, спотыкаясь о ступени. – Мы могли… общаться. Все это время… – А вот этот выбор сделали не вы. И речь даже не о последних месяцах; ваши с матерью отношения с момента сепарации складывались исключительно в силу симбиоза таких факторов, как воспитание, перенятые черты характера, личный опыт, обточивший вас и ваш взгляд на мир, и вы… вы не могли на это повлиять. В одиночку – не могли. То, что вы описали ранее как вину, больше напоминает… сожаление. И это совершенно нормально. Люди постоянно жалеют об упущенных возможностях, как бы мудры и уверены в принимаемых решениях они не были. – Даже вы? Эдди улыбается, потому что мистер Данн смеется – неожиданно звонко, светло и с оттенком грусти. – О, вы и не представляете. Каспбрак обнимает свободную подушку и переводит взгляд с фотографии, взятой в доме Сони, выше – туда, где за стеклами рамок застыли его улыбающиеся друзья. Те, кого он считает своей настоящей семьей. – Это… не все, – Эдди вновь опускает лицо, поправляя манжеты рубашки, – в основном я испытываю вину из-за… хороших вещей. Я чувствую то, что… не должен. Не сейчас. Это как будто неуместно, но я ничего не могу поделать с этим, и… оно съедает меня изнутри. Руки доктора Данна покоятся на подлокотниках, ноги твердо стоят на полу. Он слегка подается вперед, и Эдди не вжимается в спинку кресла, как делал это раньше – скорее рефлекторно, чем осознанно. Он чувствует себя в безопасности. – Знаете, я… мог бы сказать о доминантном характере ваших семейно-бытовых отношений с матерью, о стокгольмском синдроме и прочих вещах, объясняющих то, что вы ощущаете… упс, кажется, я и так это сказал. Эдди глухо усмехается, когда мистер Данн удивленно прикрывает рот. В конце концов, он не идиот и сам все прекрасно понимает. И они оба об этом знают. Доктор выпрямляется, черты его лица смягчаются. Он вновь тянется к своему Растению. Эдди напоминает себе спросить, как оно называется. – Важно принимать тот факт, что вы не обязаны наказывать себя за позитивные эмоции. Они не стирают и не обесценивают ваше горе – отчасти, они подпитывают его, давая вам силы на перезарядку. Но кроме того… вы ведь не забыли о главной заповеди? Каспбрак кивает, поджимая губы. – Все, что я чувствую – нормально. – И что вы чувствуете сейчас? Эдди задерживает дыхание, прикрывая глаза. – Пружины, впивающиеся мне в задницу. Мистер Данн снова смеется – искренне и немного виновато. – Новое кресло обещали подвезти на следующей неделе. Есть ли… что-нибудь еще? У Эдди в голове – Бен и Бев, любующиеся домом из Лего. У Эдди в голове – Стэн и Билл, склонившиеся над упаковкой теста для лазаньи и внимательно изучающие состав. У Эдди в голове – Майк, собирающийся на свидание с Амандой с совершенно идиотской влюбленной улыбкой на лице. У Эдди в голове – Ричи, засевший с книгой в аппаратной, Ричи, задумчиво зависший с кружкой кофе, не донесенной до губ, Ричи, сонно ковыряющийся в развалившихся в молоке хлопьях, Ричи, колупающий шов надетой наизнанку рубашки, Ричи, Ричи, Ричи, Ричи… – Есть, – он прочищает горло, потому что его голос срывается в сип, и неуверенно улыбается, разглядывая Растение. – Я не знаю, что это, но… оно есть. И что-то в том, как он выглядит, заставляет доктора Данна вздохнуть – глубоко и крайне удовлетворенно. – Тогда позвольте себе. Просто… позвольте. Эдди вываливается на прогулку в разгар полуденного марафона. Он бредет по улице без цели, не зная, где в итоге окажется – в конце концов, это не имеет значения, ведь все дороги так или иначе ведут на Радио, – и просто позволяет себе чувствовать. Он щурится от набирающего обороты по-весеннему яркого солнца и бездумно рассматривает витрины остывших от праздничной лихорадки магазинов, пока его мысли вертятся вокруг последнего диалога с Ричи. – …вместо того, чтобы дуться на то, что я не дождался тебя за завтраком, мог бы тоже выйти из дома. Свежий воздух. Слышал о таком? Тозиер передергивает плечами, поднося миску с мюсли к самому лицу. – Не фанат. И я не дуюсь. Эдди, в распахнутом пальто и с переброшенным через шею шарфом, останавливается в дверном проеме кухни, скептически вскидывая бровь. Ричи фыркает и закатывает глаза. – Ты же знаешь этих кретинов. Стоит вместе шагнуть за порог – сразу ставят на то, что это свидание. Он улыбается – рассеянно и зачарованно – когда Каспбрак хохочет, запрокидывая голову. – Точно. Как скажешь, кретин. – Пошел ты. – Сам пошел! Возможно, думает Эдди, в следующий раз он позовет его снова. Или в следующий после следующего. Или в тот, что за ним. Возможно, он придумает, как парировать на этот довод так, чтобы Тозиер согласился. Он останавливается около магазина с винилом, и его взгляд фокусируется на небольшой неприметной афише, закрепленной за стеклом. Мысли вновь возвращаются к минувшему утру, но теперь – теперь в груди Эдди трепещет что-то, от чего в кончиках пальцев зарождается невесомое покалывание. Что ж. Возможно, их следующий раз случится в сентябре. Если Ричи этого захочет. Его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце явно знает что-то, чего не знает сам Эдди, но это его больше не пугает. Он позволяет себе – и дышать становится легче. С тихим звоном колокольчика он входит внутрь.

***

– …и в этот день как-то совершенно по-особенному смотришь на тех, кто тебя окружает. И начинаешь ценить их, да. Даже если это полные придурки, ну, вроде вас. Надеюсь, кто-нибудь записывает этот эфир, потому что хрена с два я еще хоть раз ляпну что-то подобное. – Вау, – Стэн касается совершенно сухих глаз и драматично складывает руки на груди, – не могу поверить, что Балабол умудрился никого не оскорбить в своей речи. Еще и такой длинной! – Стэнли… он буквально назвал нас придурками, – Бен цокает и качает головой, хотя его губы против воли растягиваются в улыбке. – Как будто это что-то новое. Зато как сентиментально!.. – Старость – она такая, – Эдди пожимает плечами, уворачиваясь от пинка Ричи. – Беру свои слова назад. Вы идиоты, и я вас ненавижу. – А вот и он! – Ладно вам, – Бев примирительно выставляет ладони, отсмеиваясь, и заправляет прядь волос за ухо. – Думаю, мы все поняли основную мысль. – Мы… поняли? – неуверенно повторяет Эдди, снова ловко отъезжая вместе с креслом на пару футов в сторону Бена. Бен… не то чтобы замечает. Он смотрит на Бев – на то, как она задумчиво подбрасывает тонарм проигрывателя указательным пальцем, на ее скулы и тени, отбрасываемые ресницами, на ее плечо и крошечные веснушки, выглядывающие из-под ворота блузки. – Иисусе, Маршмэллоу, поторопись с объяснениями для альтернативно одаренных, пока Бенджаминго не сожрал тебя взглядом. Хэнском демонстрирует Ричи средний палец, но чувствует, как неумолимо краснеет. Беверли смеется снова, облокачиваясь на стол. – Да нечего объяснять – все предельно просто. Мы есть друг у друга – так же, как есть кто-то у слушающих нас неудачников и неудачниц. И не важно, как много людей вас окружает – важно дорожить ими и никогда не воспринимать как должное. Потому что – ну, знаете, не имеет значения, запускаете ли вы спутник в космос, или строите дом из конструктора, – она вдруг оборачивается к Бену и улыбается. А у Бена перехватывает дыхание, потому что в ее глазах пляшут отражения огоньков настенных ламп, и она кажется такой… счастливой. – Если вы когда-нибудь найдете кого-то, за кого действительно стоит держаться – никогда, никогда их не отпускайте. – Я сейчас… блевану на микрофон. – Бип-бип, Балабол. Марш прибавляет громкость и улыбается шире, потому что из динамиков доносится гитарный перебор, хорошо знакомый им обоим, и Бен – Бен просто не может. I'm gonna pick up the pieces And build a Lego house When things go wrong we can knock it down My three words have two meanings There's one thing on my mind, it's all for you… Его правый карман наливается тяжестью – и, честное слово, он понятия не имеет, зачем постоянно таскает с собой это, но сейчас – сейчас это кажется лучшим решением в его жизни. And if you're broken I'll mend ya, And keep you sheltered from the storm that's raging on now… Где-то на фоне Ричи продолжает нудеть о слащавости момента, периодически затыкаемый то Эдди, то Стэном, но Бен – Бен думает, что этот момент идеален. Потому что к черту дом из Лего, к черту его недописанные стихи, к черту бессмысленное ожидание непонятно чего. Потому что они на Радио, где кроме них – тысячи невольных свидетелей, при которых не так страшно. Потому что они на Радио, а Радио – больше, чем просто работа. Нет. Не то. Потому что с Бев любой момент идеален. А он просто конченый идиот. Она все еще смотрит на него с этой улыбкой – незримой, скрытой от остальных, плескающейся на дне яркой радужки. Он сглатывает, подавляя внутреннюю дрожь, и запускает руку в карман. – Пожалуйста, не ненавидь меня за то, что я собираюсь сделать, – говорит он, и Беверли вопросительно хмурится – но все еще улыбается. I'm out of touch, I'm out of love I'll pick you up when you're getting down And out of all these things I've done I think I love you better now… – Беверли Марш…мэллоу, – Хэнском усмехается – нервно и немного хрипло, на мгновение прикрывая глаза. – Ты знаешь, что я люблю тебя. Что я любил тебя с того момента, как встретил, а это чертовы полжизни. Мы всегда были вместе, даже когда… не были вместе. Ты привела меня сюда, помогла обрести новую семью, и я – я готов идти куда угодно, если ты будешь идти рядом со мной. Ты знаешь, что делаешь меня самым счастливым человеком в мире, и все, чего я хочу – ответить тебе тем же. Поэтому… Он открывает небольшую бархатную коробочку, которая едва ли не выскальзывает из его влажной ладони, и только тогда осмеливается вновь посмотреть на Бев. – Согласишься ли ты стать моей женой? Глаза Марш широко распахиваются. Она быстро прикрывает рот ладонью и переводит взгляд с кольца на Бена и обратно. Где-то на фоне Ричи медленно тянет едва слышное «какого…» – и именно в этот момент дверь студии распахивается, являя растрепанного Билла и буквально держащегося за голову Майка. – По всей видимости, Бен не о… отключил микрофон, – Денбро криво усмехается, переступая с ноги на ногу. – Так что тебе… придется ответить, знаешь? Хэнском думает, что дьявол испытывает его. Его же собственной глупостью. Потому что – честное слово, он работает на радио уже почти три года, и как он мог так облажаться, и что вообще… Он слышит тихий сдавленный всхлип – и не может думать больше ни о чем. Ни о чем кроме Бев, глаза которой сверкают, а губы растягиваются в совершенно очаровательной улыбке. – Да, – говорит она – а затем смеется, часто-часто кивая. – Да, блин, я соглашусь! У Бена начинает болеть лицо, когда он понимает, что улыбается тоже – возможно, так широко, как никогда прежде. Он надевает кольцо на ее палец – а дальше все смазывается; воодушевленные крики друзей, голос Ширана на заднем плане, свет от настенных ламп – все смазывается и тонет в идеальном моменте, в моменте, где он целует Бев, а она кладет ладони на его лицо, и Бен чувствует приятный холод металла своей разгоряченной кожей. – Не могу поверить, – Ричи тянется через стол, отключая, наконец, злополучный микрофон – а затем и вовсе вскакивает на ноги, как и все остальные. – Не могу, блять, поверить, что ты сделал гребаное предложение в мой гребаный день рождения! Хэнском действительно переживает короткий приступ вины, но лишь на секунду. Он совершенно ничего не может поделать ни со своей чертовой улыбкой, ни со своим бешено колотящимся сердцем. – Я… мне очень жаль, Ричи… – Ой, да заткнись ты, – Тозиер налетает на него с объятиями, способными раздавить кого-нибудь чуть менее крупной комплекции, и шепчет на ухо, – ебать ты мужик!.. – Спасибо, Балабол, – смеется Бен, ощущая жжение в глазах. Он успевает сомкнуть руки на его спине – всего на мгновение, прежде чем Ричи вырывается и вырывает звонко хохочущую Бев из мягкой хватки Стэна. – Если ты не сделаешь меня подружкой невесты – клянусь, я больше никогда не заговорю с тобой снова. – Он это несерьезно, – Урис закатывает глаза, а затем обнимает Бена, улыбаясь, – поздравляю! – Я знаю, – Хэнском качает головой, похлопывая его по плечу, – и спасибо, Стэнли. – Вообще-то я серьезно!.. – Вообще-то нет, – Эдди протягивает ему руку, а затем, словно решив что-то для себя, прижимает к груди – почти так же крепко, как Ричи. – Ты… вау. – Да… – Бен жмурится, пряча лицо на его плече, и смеется – неверяще и приятно-опустошенно. – Вау. Его обнимают Билл, Майк, а затем – вновь Ричи и – почему-то – Эдди; они все говорят, говорят и говорят что-то, понимаемое им лишь на каком-то интуитивном уровне; Бен теряется в переплетении рук и калейдоскопе лиц, но всегда возвращается к одному, притягивающему взгляд, словно магнит. Бев. Это всегда Бев. Бев целует его, когда песня подходит к концу, а остальные увлекаются обсуждением грядущей попойки – которая, вроде как, в честь Балабола, но, вроде как, не только. Она целует его нежно и целомудренно, и Бен не чувствует ног, скользя ладонями по ее плечам, рукам, запястьям, переплетая их пальцы и успокаиваясь, лишь вновь почувствовав холод металла. – Оно прекрасно, – вздыхает Марш, разглядывая причудливую цепочку из драгоценных камней. Бен думает, что это самый знаковый момент в его жизни. Здесь, в самом любимом месте, в компании самых лучших друзей, с самой восхитительной женщиной, которая скоро станет его женой. – Что я могу сказать, – Хэнском пожимает плечом и усмехается, вскидывая брови и щурясь, – под стать хозяйке. Беверли фыркает, но все равно привстает на носки, чтобы снова мимолетно коснуться его губ своими. – Думаю, ты был неправ, – она заглядывает в его глаза, и Бен видит лукавые огоньки, вспыхивающие в бездне расширившихся зрачков, – насчет самого счастливого человека в мире. Я готова… оспорить это звание. – Как насчет оспорить его… позже? Наедине? And out of all these things I've done, I'll love you better now… Бев задумчиво хмурится, но уже через секунду сдается и кивает, прижимаясь щекой к его ключице и оплетая руками талию. – Мне подходит.

***

– Ну что мы все обо мне да обо мне… – Ричи осушает шот под смех остальных, и Эдди качает головой, закусывая щеку изнутри. Потому что внезапная помолвка Бена и Бев явно перетягивает одеяло всеобщего внимания в этот вечер, и Тозиер делает вид, что дуется, но выглядит до неприличия довольным и гордым – и, боже, он просто невозможен. – Окей, я действительно чувствую себя засранцем, – Хэнском виновато вскидывает руки, опуская подбородок и пряча усмешку. – Можешь просить что угодно. На правах именинника, так сказать. Ричи прикладывает указательный палец к подбородку и щурится, изображая глубокую задумчивость, но Эдди замечает этот блеск в его глазах – и заранее сочувствует Бену. – Как насчет Права Неожиданности? – Ричи, я тебя люблю и все такое, но… – Хэнском косится на Бев, которая шепчется о чем-то с хихикающим в кулак Майком, – не собираюсь отдавать тебе своего будущего ребенка и… – Что? Нет! Фу, – Тозиер морщится и трясет волосами. Его очки соскальзывают на кончик носа, и он водружает их на место самым естественным жестом из всех возможных. Каспбрак думает, что это мило – и эта мысль кажется ему не менее естественной. Дерьмо, думает он, жмурясь и проводя ладонями по лицу. Что за дерьмо? – Ну, это самый распространенный пример применения Права, – Стэн ерзает на подушке, складывая ноги по-турецки, и назидательно покачивает бутылкой безалкогольного пива. – Ты можешь попросить его отдать тебе то, что он найдет в своей комнате, хотя не ожидает это найти, или то, что он уже имеет, но о чем еще не знает, или… – Так, я понял, это ты у нас книжный червь, потерпи пару дней, пока я слеплю тебе награду из конструктора, – Тозиер машет руками и подскакивает на ноги – резко и стремительно, из-за чего слегка пошатывается и часто-часто моргает. Каспбрак отворачивается – просто на всякий случай. – Бен, Билл, на пару слов. Денбро и Хэнском переглядываются, после чего пожимают плечами и поднимаются следом. – Придурок, – Стэнли горестно качает головой, притворно вздыхая и рассеянно разглаживая этикетку на бутылке, – читал ведь «Ведьмака». – Что, прям всего? – хмыкает Эдди, и Урис смеется. – И меня заставил. А потом заставил вырядиться им на Хэллоуин в выпускном классе средней школы. Даже парик притащил – до сих пор не представляю, где он его взял. Балабол так и не раскололся. – Он серьезно отдал эту роль тебе? – Каспбрак неверяще вскидывает бровь, выпучивая глаза. – Какая жертвенность! – О, да брось, – Стэн морщится, хотя его губы непроизвольно растягиваются в улыбке. – Он просто хотел быть Лютиком. Эдди почти давится пивом – алкогольным – и Урис хлопает его по спине. Его лицо приобретает странное выражение – словно он знает о Каспбраке что-то, чего не знает он сам, но Эдди не удается понять, что именно. Он вздрагивает, услышав хлопок в ладоши, и оборачивается к вернувшимся Тозиеру и Хэнскому. Ричи интригующе скалится и валится обратно на подушки, прижимая к груди принесенную укулеле и бросая выразительный взгляд на Бена. Тот прокашливается, замирает, наклоняется, быстро опрокидывает в себя один из наполненных шотов, выпрямляется снова и вытирает руки о джинсы. – Бев, – его голос звучит напряженно, и Марш резко поворачивается к нему, вопросительно хмурясь. Бен неловко улыбается и слегка ежится, но выглядит при этом весьма воодушевленным и решительным. – Мы тут… посовещались и поняли, что кое-чего не хватает. Кое-чего… э… – Эпатажного, – шепотом подсказывает Ричи, и Хэнском кривится, кивая. – Да. Короче… ты знаешь, что я не умею петь. Но зато умеет Балабол. И, в общем… – Биг-Бэн, она уже сказала «да», хорош тянуть резину… – Ладно. Да. Прости за… это. Вы все. Простите. Ричи прочищает горло, и Хэнском дергается, судорожно доставая из кармана красную бини и натягивая ее на затылок. – Не может… – начинает Стэн, но закончить ему не дает первый фа-мажорный аккорд. И Бен начинает петь. Точнее, петь начинает Тозиер – но Бен вполне правдоподобно открывает рот и явно применяет полученные в драмкружке навыки, так что Эдди думает, что это считается. Saturday morning jumped out of bed and put on my best suit Got in my car and raced like a jet, all the way to you Knocked on your door with heart in my hand to ask you a question 'Cause I know that you're an old fashioned man… За неимением двери Хэнском стучит по стене, и в проеме кухни возникает Билл. Билл в гребаном парике с длинными седыми волосами и в криво повязанном галстуке поверх не до конца застегнутой рубашки. – Это… тот самый парик? – уточняет Эдди у Уриса, но по тому, как тот роняет голову, закрывает лицо и обреченно стонет, все становится понятно без слов. Денбро тем временем скрещивает руки и сводит брови к переносице, включаясь в игру. Каспбрак замечает, как Стэн подсматривает за происходящим сквозь раздвинутые пальцы. Can I have your daughter for the rest of my life? Say yes, say yes, cause I need to know You say I'll never get your blessing till the day I die Tough luck, my friend, but the answer is no!.. – Ебаный дурдом, – бормочет Урис – так тихо, что Эдди не уверен, не послышалось ли ему, потому что на губах Стэна одна из самых идиотских влюбленных улыбок, что он когда-либо видел. Он смотрит на Бена и Билла, которые встают позади Тозиера и начинают исполнять что-то, с натяжкой напоминающее танец, но делают это с такой отдачей, что Эдди невольно втягивается и улыбается тоже. Why you gotta be so rude? Don't you know I'm human too Why you gotta be so rude? I'm gonna marry her anyway… – Marry that girl! – вслух подпевают Денбро и Хэнском, указывая на Бев – и та хохочет, откидываясь назад и едва не заваливаясь на спину. Она свистит и громко хлопает, покачиваясь из стороны в сторону, и Каспбрак ловит себя на том, что покачивается вместе с ней, задеваемый и подталкиваемый плечом окончательно сдавшегося Стэнли. I hate to do this, you leave no choice I can't live without her Love me or hate me we will be boys Standing at that alter… Бен указывает на сидящих друзей, и те переглядываются, вопросительно распахивая глаза. Все это превращается в шоу с участием зрителей, и это просто отвратительно, но еще – честное слово, Эдди давно не было так… хорошо. – Погоди, – он резко оборачивается к Стэну, едва не стукаясь с ним лбами, и щурится, фокусируясь на его лице. – В начале. Ты что-то сказал. Что-то такое… как будто знал о песне. Урис кивает и качает головой одновременно – и Эдди понятия не имеет, как ему это удается, а еще – как он умудряется выглядеть таким пьяным, едва притронувшись к своему безалкогольному пойлу. – Это ППР. Помолвочная Песня Ричи, – он выделяет эти слова и изображает воздушные кавычки – и Каспбрак вдруг вспоминает, что Тозиер изредка делает так же, неизменно хмурясь и разглядывая свои руки, словно они чужие. – Он сказал, что если когда-нибудь и снизойдет до того, чтобы сделать кому-то предложение, то только под нее – с таким же перформансом, с визитом к родителям и все такое. Ну, когда этот сингл вышел. А до этого ППР была… Ему снова не дают закончить – на этот раз это Билл, который галантно протягивает ему ладонь и вскидывает брови в немом вопросе. На его губах застывает застенчивая полуулыбка, которая отражается на губах Уриса, когда тот напрочь забывает о разговоре, об Эдди и о чем-либо еще. Он переплетает их пальцы и поднимается с места, выходя на импровизированный танцпол, где уже кружатся Бен, Беверли и Майк. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Каспбрака отчего-то замирает, и он смотрит на Ричи, который сидит посреди всего этого балагана и продолжает самозабвенно петь, переходя к бриджу. Его веки опущены, очки снова сползли на кончик носа, волосы в полнейшем беспорядке; он так красив сейчас – и это осознание как будто выбивает почву из-под ног и так сидящего Эдди. У него кружится голова; он может думать лишь о том, что видит, а видит он Тозиера, который улыбается сквозь текст песни своим друзьям, беззаветно отдавая им этот вечер, эту музыку и себя. И даже этого – по сути, совсем простого – наблюдения оказывается слишком много для завороженного и покоренного Эдди. Ричи вдруг открывает глаза и смотрит на него – смотрит так, что у Каспбрака по спине проносятся мурашки, оседающие где-то на уровне поясницы. Его глупое, отчаянное и суматошно бьющееся сердце пропускает удар и начинает колотиться с немыслимой скоростью, когда Тозиер, не прекращая петь, перекатывается на колени для того, чтобы встать и подойти вплотную, нагнуться и пропеть так близко, чтобы Эдди ощутил его горячее дыхание порозовевшей кожей лица: – Can I have your daughter for the rest of my life? И, возможно, где-то за спиной Ричи Бен драматично умоляет категорично настроенного Билла сказать ему «да». Возможно, где-то там же все остальные во главе с Бев выстраиваются рядом в качестве группы поддержки. Возможно, Денбро в конечном итоге не выдерживает и машет рукой, умышленно изменяя текст и заполняя запланированную паузу громким «да, блять! идите все сюда!». Эдди не уверен. Он продолжает смотреть в глаза Ричи, когда поднимается на ноги и послушно бредет за ним, как за заклинателем змей, шагающим спиной вперед вглубь гостиной, улыбающимся его любимой улыбкой – той, что только для него и только о нем. А дальше все превращается в яркие пятна и звонкие выкрики. Они хором поют припев, пока кружатся вокруг хохочущих Бена и Бев, и Хэнском надевает на ее голову невесть откуда взявшийся венок, и Марш утирает глаза, продолжая смеяться, и Майк посыпает их какими-то лепестками, и Эдди – Эдди переполнен происходящим, и он позволяет себе, и он не может дышать. Их нестройный хоровод распадается, когда Хэнлон, задыхаясь, валится на пол, продолжая швыряться во всех остальных цветами, Билл обхватывает Стэна за талию, пока тот перевязывает ему галстук и бормочет что-то про дурацкий парик, а Каспбрак, запнувшись, почти налетает на Ричи, который начинает качаться с ним в такт в чем-то, с натяжкой напоминающем танец – возможно, лучший танец в его жизни, если забыть о рождественских плясках на столе. – Хэй. Эдди вздрагивает, отрываясь от бездумного наблюдения за Стэном, углубившимся в чтение за стеклом радиорубки. На первом этаже пусто и тихо – не считая размеренного голоса Уриса и безмолвно наблюдающего за эфиром из аппаратной Билла. Ночь близится к середине, и веки Каспбрака медленно слипаются, но он остается здесь, на пропахшем едой и пылью диване, сохраняя в себе тепло и зыбкий покой, норовящий покинуть его всякий раз, когда за ним закрывается дверь его спальни. – Хэй, – он сонно щурится, глядя на Ричи, который садится рядом. Их плечи соприкасаются, и тепло внутри Эдди разгорается с новой силой. Тозиер неловко поправляет очки и поджимает губы, не решаясь начать. – Ты… в порядке? Пожалуй, он впервые задает этот вопрос за все прошедшие с возвращения Каспбрака из Дерри недели. Эдди не знает, почему именно сейчас, не знает, почему он вообще об этом спрашивает – но чувствует, что может ответить, не соврав и не сломавшись от боли. – Смотря что считать порядком, – он криво улыбается, ерзая на месте и неосознанно придвигаясь ближе. Эдди буквально чувствует затылком этот взгляд. Он мысленно считает до десяти и выдыхает на счете восемь, снова, и снова, и снова, и снова. На девятом цикле Ричи нарушает неустойчивую тишину. – Ты… не сказал им, да? Каспбрак прикрывает глаза. – И как ты догадался? – Ну, я… не думаю, что Бен бы решился на что-то подобное с учетом всех обстоятельств. Он скалится, и Эдди согласно хмыкает, вновь поворачиваясь к толстому стеклу, за которым Стэн перелистывает страницу и, выдерживая драматическую паузу, улыбается Биллу. – Но почему? Ричи звучит так, словно действительно не понимает. И, может быть, он действительно не понимает – в конце концов, никто из них не экстрасенс, и вообще, не Эдди ли учил его использовать слова? – Думаю, ты сам ответил на свой вопрос, – он покусывает нижнюю губу, рассеянно отбивая рваный ритм пальцами по диванной обивке. – Не хочу, чтобы кто-то… чувствовал себя обязанным вести себя по-особенному. И сам не хочу чувствовать подобное – но над этим я еще работаю. Он смеется, пожимая руку мистеру-Данну-в-своей-голове, и вздыхает, расслабляя плечи. – Я скажу им. Когда-нибудь. Если об этом зайдет речь. А пока… наверное, в этом нет смысла. Не сейчас точно. Пока я должен… пережить это сам. Внешний мир подождет. Ричи молчит – молчит достаточно долго для того, чтобы Эдди, не замечая повисшего в этой тишине напряжения, снова ощутил сонливость. Однако через мгновение она исчезает. Ричи говорит: – Но ты сказал мне. И Эдди понимает, что он прав. А еще понимает, что не задумывался об этом не из слепой бессознательности, но из-за того, насколько естественным это было. Сказать Ричи. Впустить его. Позволить ему – и себе. – Да, – его губы растягиваются в улыбке – по ощущениям совершенно новой и непривычной, но такой… правильной. – Я сказал тебе. Он смотрит на Ричи, и тот замирает – а затем улыбается в ответ. Так же, как когда звал его танцевать со всеми. Так же, как десятки раз до этого. Эдди кажется, что он начинает что-то понимать, но черт возьми, как же хочется спать… – Вот дерьмо, – он вдруг вздрагивает и шарит по карманам джинсов, заставляя Тозиера громко фыркнуть. – Если и у тебя там кольцо, предупреждаю: я не фанат бриллиантов и… – Боже, заткнись, – смеется Эдди, игнорируя ползущий по шее жар. – Вот. С днем рождения, и все такое. Он протягивает ему две небольшие бумажки – без каких-либо рисунков и изображений, с парой строчек текста и крошечными печатями в левом углу. – Знаю, выглядит так, будто я сам их подпольно сварганил – но клянусь, Джерри заверил меня, что они настоящие, так что… – Джерри из «Винилэнда»? – Тозиер пялится на кусочки картона в своих руках, и его голос звучит подозрительно ровно и плоско. Эдди сглатывает, сбитый с толку его реакцией. – Джерри из «Винилэнда». Они синхронно бормочут «что за тупое название» – еще одна из их вещей – и Каспбрак почти придумывает оправдание, но в этот момент Ричи поднимает лицо, и оно… ну, оно меняется. – Это… закрытый концерт. В сентябре. У Pixies заканчивается мировое турне, и они дают несколько локальных шоу в паре городов в Штатах, – Каспбрак понимает, что начинает говорить слишком быстро и сбивчиво, но ничего не может с собой поделать, потому что Ричи молчит, и это пугает его до усрачки. – Там всего… триста мест, или около того. Я урвал последние билеты. Ну или Джерри пиздобол. На самом деле… – Спасибо. Эдди захлопывает рот так громко, что стук зубов еще какое-то время резонирует внутри его черепной коробки. Он боится посмотреть на Тозиера, потому что чувствует что-то, чувствует это, и – честное слово, лучше бы он отправился спать полтора часа назад, когда вечеринка закончилась… – Стэн просто обалдеет. И описается от счастья. …да, лучше бы он спал. Ему бы, скорее всего, все равно было хреново – но хотя бы по понятной причине. – О. Да. Думаю, да. Он снова откидывается на спинку дивана, снова задевает плечо Ричи – и от этого его едва ли не подбрасывает в воздух. А через несколько мучительно долгих секунд еще раз – уже оттого, что Тозиер начинает сдавленно смеяться. – Блин, ты что, правда повелся? – тот наклоняет голову, заглядывая в его лицо, и жмурится, прикрывая рот рукой. – Поверить не могу… – Повелся на что? На то, что Стэн любит Pixies? Ну я это, вроде как, и так зна-… Эдди замирает, когда до него доходит. Он устало опускает веки и поджимает губы, от души врезая Ричи локтем меж ребер и буквально слыша, как сваливается груз с его глупого, отчаянного, суматошно бьющегося сердца. – Я ненавижу тебя, ты в курсе? – Но это ведь не помешает тебе пойти со мной на концерт? Ричи смотрит на него с улыбкой и затаенной надеждой во взгляде. А может, ему только кажется. Может, это все проделки его воспаленного полусонного мозга. Эдди не думает. Ему, по большому счету, плевать. – Нет, – вздыхает он, не скрывая ответной улыбки, и Тозиер довольно кивает, расслабляясь. – Хорошо. Тогда продолжай. Они замолкают снова – и на этот раз это комфортная, наполненная призрачным предвкушением тишина. Стэн за стеклом студии разгибается и подавляет зевок, глядя на часы. – Что же, для самых стойких, оставшихся с Ночной птицей на последний час, прозвучит следующая песня. Не забудьте сказать своим любимым о том, что вы их любите. Или не говорите. Как хотите. Главное – любите. Любить… здорово. Он улыбается, прибавляя громкость на проигрывателе – и эфир заполняется звуками легко узнаваемого вступления. Денбро перемещается из аппаратной в рубку, по традиции показывая средний палец так же по традиции поигрывающему бровями Ричи. Все это – знакомое и безопасное. Все это – единственно настоящее, константа в постоянно и неумолимо расширяющейся вселенной. Точка в дефолтной системе координат, в которой время замыкается в кольцо и повторяет себя – снова, снова и снова. Возможно, думает Эдди, это именно то, что люди зовут Домом. Scar tissue that I wish you saw Sarcastic mister know-it-all Close your eyes and I'll kiss you 'cause With the birds I'll share… – Кстати говоря, – Эдди поворачивается к Тозиеру, замечая его взгляд на себе, и щурится, ухмыляясь. – Стэнли рассказал мне про ППР. – Ох уж этот Стэнли, – Ричи закатывает глаза и качает головой, но не выглядит удивленным или задетым. На самом деле он выглядит… спокойным. Умиротворенным. Непривычно довольным. Он выглядит так же, как во время пения – вот только он не поет. Лишь улыбается и продолжает смотреть на Каспбрака. Эдди сглатывает. – И тебе… не жалко? Отдавать кому-то – пусть даже и друзьям – свою Помолвочную Песню? – он изображает воздушные кавычки так же, как это сделал Стэн – и морщится в точности как Ричи, потому что это просто ужасно. Он ждет смеха, недовольного стона, хоть какой-то реакции – но ее не поступает. И тогда он смотрит на Ричи снова. У Ричи – подернутый непонятной пеленой взгляд, все еще направленный на Эдди, задумчивая складка между бровями и чуть приоткрытые губы. Он смотрит на них – на эти губы – и чувствует, как начинают гореть его собственные. – Возможно… – говорит Тозиер, и это заставляет Эдди вновь взглянуть в его глаза – затуманенные и неожиданно серьезные. – Возможно, эта песня мне больше… не подходит. На периферии сознания Каспбрака вертятся какие-то слова – что-то о перформансе, что-то о визитах и каких-то планах – но он не может сложить их воедино. Ему кажется, что это не имеет значения. Ему кажется, что он ничего не понимает, но его это почему-то устраивает. – Вот как, – он хмыкает и снова поворачивает лицо к студии. Все, что он видит – подернутый пеленой взгляд. Все, что он чувствует – суматошное биение своего отчаянного, глупого и намного более сообразительного, чем он сам, сердца. With the birds I'll share this lonely viewing… Возможно, он все-таки засыпает у Ричи на плече. Возможно, потом тот провожает его до спальни, аккуратно поддерживая за поясницу. Возможно, Эдди даже помнит об этом с утра – и не испытывает чувства вины. Возможно, позволять себе – не такая уж плохая идея.

***

Стэн стучится, заранее зная, что ему не ответят. Ну, потому что это Ричи. Но он стучится, даже несмотря на то, что имеет полное – исключительное – право не делать этого. Ну, потому что это Стэн. В подвале царит традиционный полумрак, так что Урис замирает на верхней ступеньке, привыкая к освещению. Его встречают глухие удары расстроенного рабочего барабана, гитарные аккорды и свист, доносящиеся снизу. We had a house down there but I lost it long ago Lost it long ago… Он усмехается, спускаясь и едва касаясь пальцами выщербленных стен. Стэну мерещится, что они теплые и вибрирующие, будто дышащие. Он думает о том, что марафон фильмов Даррена Аронофски с Биллом не зря изначально показался ему сомнительной авантюрой. Но черта с два он бы от него отказался, конечно. – Я надеялся, что ты закончил. Хотел поставить этот альбом в сегодняшнем эфире. Ричи сидит на ковре – точнее, на знаменитой проплешине – опираясь спиной о проигрыватель. Он бездумно смотрит куда-то в пространство, но, завидев Стэна, мотает головой и рассеянно улыбается. Where's my accomplice? So take my hand, we'll do more than stand Take my hand, we'll claim this land Take my hand, and we'll let the rock roll… – А вот и мой сообщник, – отвечает Тозиер, хмыкая и поднимаясь на ноги с громким хрустом в коленях. – Ой ли, – Урис фыркает и подходит ближе, отмахиваясь, когда Ричи вопросительно хмурится. – Значит, сегодня мне его не ждать? – Нет, это… я начал по второму кругу, – тот пожимает плечами, и Стэнли удивленно вскидывает брови. Ну, потому что Ричи редко слушает что-то дважды. Еще реже – за такой короткий промежуток времени. Он останавливает его ладонь, потянувшуюся к тонарму, и пожимает плечами. – Можешь… не торопиться. У нас еще минимум час до конца эфира Эдди, так что… Тозиер кивает, отворачиваясь к стене с крошечными окнами. Он делает вид, что ищет что-то в кажущихся бесконечными рядах винила, но Урис видит, как подрагивают его заломленные и сцепленные в замок пальцы, видит, как тот обивает нервную дробь носком кеда, как напрягается и расслабляется его челюсть, будто он сдерживает стремящиеся выскочить наружу слова. Он знает, что это значит. Несмотря на дружбу длиною в жизнь, Стэн до сих пор не уверен, что познал его целиком, но такого Ричи он знает слишком хорошо. Такого распираемого и вместе с тем съедаемого изнутри, потерянного в самом себе и совершенно непредсказуемого. Пугающе непредсказуемого. И в этот момент он будто бы вновь заглядывает в их детство. Перед ним – костлявая спина слишком быстро вымахавшего товарища, хаос внутри которого достигает своего абсолюта, не давая ему пошевелиться. Он как замерший вечный двигатель – нелогичный, непривычный, неправильный; никто из них не знает, что с этим делать, и никто не знает, чего ожидать. Такой Ричи признался ему в том, что он гей, когда им было по шестнадцать или около того. Такой Ричи сказал ему, что собирается съехать со снимаемой ими квартиры, потому что нашел работу на радио. Такой Ричи постучался к нему посреди ночи в прошлом сентябре, после того самого эфира с «вопросами и ответами». Стэн выкидывает из головы все, что собирался спросить и все, о чем хотел поговорить. Сейчас это кажется глупым и неважным. Сейчас, когда он смотрит в широкую напряженную спину запертого в теле взрослого мужчины подростка, поклявшегося ему быть рядом так долго, как он того захочет. Стэн выкидывает из головы все, кроме ответной клятвы. – Мне нравится следующая песня, – он наблюдает за вращающейся пластинкой, покачивая головой в ритм заканчивающейся композиции и улавливая боковым зрением слабое движение. – Да, – после паузы отвечает Ричи, и Урис поднимает взгляд. Тозиер улыбается. Его плечи расслаблены. – Мне тоже. Буря миновала. Она всегда минует, когда они вместе. You were inhabited Speaking in tongues in the night I wasn't having it I could tell that something wasn't right… Они сидят на ковре – точнее, на знаменитой проплешине – опираясь о проигрыватель и бездумно уставившись куда-то в пространство. По крайней мере, это то, что делает Ричи, потому что Стэн пялится в совершенно конкретную точку, имеющую вполне определенные координаты. Why don't come to bed Instead of stumbling into the light Of medicine cabinets? Shaking out pills left and right… На внутренней стенке книжного шкафа, прямо напротив них, на уровне глаз, если сидеть в том положении, в котором они и сидят, прикреплено фото, которое он не видел прежде. Фото с рождественской вечеринки, а на нем Эдди с Ричи в одинаковых идиотских свитерах самозабвенно голосят выбранную Урисом песню с высоты кухонного стола. Стэн невольно улыбается. Потому что – возможно – для получения ответов на некоторые вопросы совсем не обязательно о чем-то спрашивать. А может, сами вопросы теряют смысл, если просто позволить времени сделать свою работу. Он рассеянно проводит большим пальцем по белесому шраму на левой ладони и улыбается шире, когда замечает, как Тозиер повторяет его движение.

***

Ричи снова приходит к нему ночью. Он делает так иногда – не слишком часто, но с достаточной регулярностью для того, чтобы перестать заставать врасплох. С оплетенной уродливым ожерельем из вздутых узлов шеей он возвышается у изголовья его кровати и тянет к нему ссохшиеся руки, обтянутые серой, почти прозрачной кожей. Он просит, умоляет его о помощи, но, как бы Эдди не старался, ему не удается пошевелить даже пальцем. Все, что остается – ждать, когда паралич прекратится, когда он выпустит его из своих противных липких лап и позволит зарыться лицом в колени, сложившись вдвое. Однако Эдди привыкает. Ко всему можно рано или поздно привыкнуть, даже если это нечто столь жуткое и обезоруживающее. Поэтому, когда Ричи приходит снова, он почти не пугается. Но в этот раз все не так. Точнее – что-то не так, и это что-то меняет все, выводит кошмар на какой-то совершенно новый виток, к которому он оказывается не готов. Ричи все так же нависает над ним, чуть пошатываясь и хрипя на каждом вздохе. Уродливое ожерелье сжимается вокруг его горла, словно удавка. Но он не тянется к нему, не произносит ни единого слова; вместо этого Эдди слышит голос Сони – слабый и присвистывающий, далекий, словно из другого сна, из другой жизни. – Помоги ему… Эдди, помоги ему… Каспбрак задыхается. Ему кажется, что кровать трясется – как будто кто-то качает ее, вцепившись в каркас; но Тозиер по-прежнему безмолвно и недвижимо высится рядом, и тогда Эдди понимает, что дрожь исходит от него самого. Он резко садится, кашляя и сбрасывая с себя остатки сна. Ему впервые удается вырваться самостоятельно, но он не думает об этом; все его силы уходят на то, чтобы дышать, шумно, рвано и так глубоко, что вскоре голова начинает кружиться, а перед глазами вспыхивают звезды. – Дерьмо, – шепчет он, жмурясь и морщась от ощущения песка в горле и на зубах. Эдди считает до десяти, выдыхая на счете восемь, пока не начинает слышать хоть что-то, кроме звона в ушах. Его ноги – ватные и слабые, но он все равно выталкивает себя из постели, а затем и из спальни, мечтая о стакане воды так сильно, как, кажется, не мечтал никогда прежде – за исключением, может быть, утра после рождественской вечеринки. С каждым шагом он медленно, но уверенно приходит в себя, и, в целом, все проходит неплохо и ровно – до пролета между первым и вторым этажом. Именно там он слышит их. Голоса, доносящиеся из подвала. А еще – едва различимый монотонный гул. Какого черта, думает Эдди, тормозя у дивана и глядя на крайнюю из трех распахнутую дверь. Звучащая из динамиков песня сменяется новой – выбор «комнатного диджея» падает на что-то из Kings Of Leon, – но он едва ли обращает на это внимание, медленно подходя ближе к источнику шума и заглядывая внутрь. Возможно, он все еще спит. Вероятно, наверняка, скорее всего, он так и не проснулся. Вся лестница завалена вещами Ричи. Проигрыватель, записывающий аппарат, гитары, пледы, бесчисленные коробки с пластинками громоздятся друг на друге на манер башни дженга, которая норовит развалиться и рухнуть вниз – туда, где, добравшись уже до третьей ступени, плещется быстро прибывающая вода. Ride out the wave… Спотыкаясь и поскальзываясь, к подножью шаткой конструкции приваливается Денбро с еще двумя ящиками в руках. Он поднимает голову на фигуру, отбрасывающую тень, и вздыхает с облегчением и усталостью. – Слава богу, Эдди! Спускайся, нам нужна п-помощь! Билл взвинчен и напряжен; его брови сдвинуты к переносице, и он уносится, едва пристроив ношу в более или менее надежном положении. Каспбрак отмирает, шагая вниз, стараясь не задеть разбросанные пожитки Ричи и то и дело подхватывая съезжающие картонные конверты и кассеты. – Что здесь… происходит? Он останавливается в паре дюймов от воды, глядя на мечущихся по подвалу Тозиера, Денбро и Уриса. Те пытаются спасти все, что можно спасти, разбирая стеллажи, шкафы и прочую мелочь одновременно. – Генеральная уборка, блять, – отзывается Ричи, с кряхтением вскидывая на плечо бумбокс. Он ставит его на ступеньку – слишком низко, учитывая скорость, с которой помещение заполняется жидкостью. Эдди, не успевая толком задуматься, поднимает его выше, а затем выпрямляется – и тогда видит это. В одной из труб, оплетающих противоположную входу стену, зияет щель, из которой под напором хлещет вода. Каким-то образом минуя приклеенный ниже постер, струя бьет прямо в пол, и Каспбрак с ужасом таращится на наполовину затопленную тумбу, почти скрывшийся в мутных волнах безнадежно испорченный матрас и то тут, то там проплывающие пластинки. – Нам надо… расчистить лестницу, – выкрикивает Стэн, упираясь ладонями в колени и долго переводя дыхание. Его штаны закатаны до предела, в то время как Билл с трудом передвигается в намокших джинсах. Ричи кажется полностью мокрым – даже его волосы липнут к лицу, и он то и дело раздраженно смахивает их, чтобы нагнуться за очередной коробкой. Должно быть, он пытался заткнуть щель – Эдди замечает перекинутое через трубу нечто, не так давно звавшееся пледом, и рефлекторно жмется к стене, карабкаясь вверх. Урис разгибается, и его лицо искажает гримаса боли. Он почти роняет удерживаемый в руках ящик, в последний момент успевая подсунуть его пробегающему мимо Тозиеру, после чего приваливается к полке, шумно дыша и рассеянно касаясь нижней части живота. – Стэн? Ты как? – Билл спешит к нему через всю комнату, размахивая руками и переставляя ноги, будто те обуты в широкие лыжи. – Это ш-швы? – Нормально все с моими швами, – Стэнли сцепляет зубы и снова берется за одну из коробок, но громко охает, возвращая ее на место. – Так, блять, давайте без геройств, – Ричи останавливается – впервые за все это время – и Эдди видит, как тяжело вздымается его грудь, а стекающая по лбу вода буквально застилает глаза. Он быстро стягивает очки, безнадежно встряхивает их, едва не роняя, и водружает обратно на нос, – Стэн, шуруй наверх и освобождай проход. Урис не спорит, медленно бредя к ступеням, а затем с удивлением таращится на Эдди, будто замечая его только сейчас. Что, возможно, недалеко от истины. – Чего встал? – говорит он, и Каспбрак вдруг чувствует стыдливый румянец, захлестывающий лицо. – Займись делом! Он уносится наверх, больше ничего не добавляя, и все, что остается Эдди – беспомощно переводить взгляд с Ричи на Билла, с Билла на темную жидкость, доходящую теперь до колен, с нее – снова на Ричи. Тот невероятным образом успевает оказаться везде и схватиться за все, что вот-вот должно погибнуть под очередной спровоцированной кем-то из них волной. Словно высвободив внутренний хаос, он носится по подвалу, взваливая на себя столько, сколько в принципе способен унести. Капли срываются с его волос и описывают небольшие дуги в воздухе каждый раз, когда он разгибается, скрипя зубами и поднимая очередной ящик. Его руки дрожат от напряжения, и Эдди… Эдди дрожит тоже, потому что не может пошевелиться. Он тупо пялится на воду, которая теперь омывает и его щиколотки, хотя отступать дальше просто некуда, и понимает, что дело не в микробах и не в гребаном стафилококке. Он боится, и то, что у этого страха нет явной причины, пугает его еще больше. – Блядство, – рычит Ричи, роняя целую стопку винила. К ногам Каспбрака подплывает картонный конверт – младенец и однодолларовая купюра, погруженные в бассейн. – Пойду разбужу Бена. Он должен знать, как и-исправить это дерьмо. Билл широкими шагами направляется к лестнице, почти налетает на Эдди и замирает, пораженно вскидывая брови. А затем – он делает это. – Помоги ему, – Денбро сжимает ладонями его плечи, слегка встряхивает, пытаясь привести в себя и даже не догадываясь, что все это вызывает совершенно противоположный эффект. – Мать твою, Эдди, помоги ему! В следующий миг Билл исчезает. Эдди не может дышать. Он парализован – на этот раз наяву, и это делает все в тысячи раз хуже. Кажется, он никогда не чувствовал себя таким слабым, ничтожным и бесполезным. Ричи, шатаясь, протискивается между ним и стеной, оставляя на ступенях еще два ящика, и на секунду их взгляды встречаются. Давай, думает Эдди. Твоя очередь. Он почти хочет, чтобы тот тоже упрекнул его в бездействии, чтобы накричал, чтобы потребовал сделать хоть что-то; но в темных глазах за стеклами очков лишь паника, растерянность и странное, необъяснимое, неуместное смирение. Он даже не выглядит разочарованным. Он просто не ждет от него помощи, словно Эдди и не должен ему помогать. Словно одного его присутствия более, чем достаточно. Словно он сам не вытаскивал его со дна черт знает сколько раз. Словно Эдди не обязан ответить ему тем же. И, возможно, именно это осознание позволяет ему сбросить с себя оцепенение. Какого черта, снова думает Каспбрак, на этот раз решительно шагая вниз, почти ныряя в холодную воду, сжимая челюсти и давая себе мгновение на то, чтобы привыкнуть к неприятному ощущению липнущей к телу одежды. Он снова смотрит на Ричи – на мокрого с ног до головы Ричи, который смотрит в ответ с удивлением и робкой надеждой. И, возможно, именно это придает ему сил. Эдди бредет к книжной полке, преодолевая сопротивление воды, и начинает сгребать книги – так много, как удается за раз. Он относит их к почти пустой благодаря усилиям Стэна и вернувшегося Билла лестнице, возвращается к шкафу, повторяет этот маршрут снова и снова. – Мистер Чисто прибыл! – выкрикивает возникший в дверном проеме Бен. Он спускается, присвистывает, окидывая взглядом масштабы бедствия, и усмехается. – Ричи, ты что, решил организовать домашнюю постановку «Паразитов»? – Заткнись и тащи сюда либо Оскар, либо свою накаченную задницу, – огрызается Тозиер, губы которого растягиваются в невольной улыбке. – Так точно, капитан! Хэнском с громким «банзай!» прыгает в мутную жижу, поднимая над головой чемоданчик с инструментами, и, не теряя времени, подходит к стене, по дороге прихватывая освобожденную от привычного хлама стремянку. Откуда-то сверху слышатся голоса Денбро, Уриса, Хэнлона и Марш, которые продолжают расчищать проход, и градус напряжения падает пропорционально ослабевающему напору бьющей в пол струи. Бен с помощью газового ключа перекрывает трубу и закручивает один из спрятанных под потолком кранов, фальшиво напевая песню из заставки к Спанч Бобу и периодически переругиваясь с Ричи, контролирующим процесс снизу. Эдди вздыхает, оценивая проделанную работу и убеждаясь, что находившиеся в критической зоне книги успешно спасены. Однако через мгновение его взгляд цепляется за кое-что, что заставляет его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце сжаться. Фотография – та самая фотография – все еще приклеена к задней стенке шкафа. Она чуть подмокла по нижнему краю, но в целом выглядит практически не тронутой. Эдди не успевает подумать о чем-то конкретном. Его мозг вновь принимает решение за него, и – ну, он не сопротивляется. – Это все ты и твоя проверка отопления, – беззлобно бормочет Тозиер полчаса спустя, удовлетворенно жмурясь с каждым новым глотком горячего чая. – Я бы согласился, если бы прорвало трубу с горячей водой, – Бен пожимает плечами, делая вид, что умывает руки. – А так – у тебя нет никаких улик. Я думал, ты в этом разбираешься – ты же любишь технику и все такое… – Это враждующие стихии, Бенджаминго. Хэнском смеется, зевает и смотрит на часы. – Ладушки. Я спать. – Слабак, – фыркает Ричи, накидывая на голову полотенце. На нем – чистая сухая пижама, не облегающая торс. Эдди пытается не пялиться, чтобы не вспоминать то, что успел увидеть не так давно в полумраке подвала. Не то чтобы он рассматривал. Просто… ну, так вышло. – Зато в цирке не выступаю. И вообще – не я тут дрыхну до полудня, так что всем чао! Бен оставляет чистую кружку у раковины и, заторможено моргая, поднимается наверх. Бев ушла почти сразу после нейтрализации причины незапланированной вечеринки в подвале, бормоча что-то о «заветах Балабола» и «сне красоты»; Майк позвонил в службу устранения затоплений и, договорившись о самом раннем времени визита из всех предложенных, так же удалился восвояси; Билл, поставивший напоследок главный хит Селин Дион и от души посмеявшийся над выражением лица Ричи, сопроводил утомленного, но в целом неплохо выглядящего Стэна в его спальню. А может, на чердак. Эдди, если честно, плевать. Да и не его это дело. Их снова двое на кухне – не в первый и, наверное, не в последний раз. Но сейчас все чувствуется… иначе. Сейчас его сердце глухо бьется где-то в горле – то ли от пережитого, то ли от того, что он собирается сделать. Да и какая, к черту, разница? – Знаешь… ты мог бы переночевать у меня. В смысле, в моей спальне. В моей комнате. Эдди поджимает губы, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще более глупое – если это в принципе возможно. Он косится на Тозиера, который, прищурившись и замерев с чашкой у лица, косится из-за керамического бортика в ответ. – В твоей кровати? – уточняет он, и его голос, отражаемый от стенок сосуда, эхом проносится по укрытому одеялом тишины первому этажу. Хотя, возможно, Эдди только так кажется. Он вообще мало что понимает сейчас – но это не имеет значения. – В моей кровати. Он выдерживает долгий испытующий взгляд, от которого по его спине снуют неуемные мурашки – вверх, вниз, снова вверх, обратно, – и вздрагивает, когда Ричи хмыкает, опуская кружку на стол. – Постелю на полу. Не проблема. – Нет! – Каспбрак вздрагивает снова – может быть, из-за собственной реакции, а может от странной, необъяснимой, неожиданной решимости, заставляющей его продолжить. – У тебя, между прочим, есть уникальный шанс поспать на чем-то получше брошенного в угол матраса. Я бы на твоем месте не стал его упускать. – Я любил свой матрас, – стонет Ричи, запрокидывая голову. Эдди прослеживает взглядом изгиб его шеи и неумолимо краснеет. – За что ты с ним так? – Как? – тупо переспрашивает он, потому что на большее его сейчас не хватает. Слишком много отвлекающих факторов. Ладно, один. Но зато какой… – Да ладно, – Тозиер снова опускает лицо и смотрит на него – и слава богу, – ты же его терпеть не мог! Не знаю, может, поверил в мои тупые шутки про крыс или клопов, может еще что, но я же видел, как ты смотрел… даже спуститься и подойти брезговал. Он дергает плечом – ничего, мол, такого, можно, мол, понять – и Эдди едва не роняет челюсть, хлопая глазами. Потому что – да, он несколько раз приходил к Ричи, оставаясь на лестнице и разговаривая с ним оттуда, но вовсе не из-за гребаного матраса. Он думает, что сейчас не лучшее время для признаний о смутных, нечетких, почти призрачных воспоминаниях о чем-то, чего он на самом деле почти не помнит, как бы ни старался это исправить; о воспоминаниях, атакующих его каждый раз, стоит открыть крайнюю из трех одинаковых дверей. Или о других, вполне ясных и четких, но горько-сладких, с объятиями и откровенными разговорами, оставшимися там, среди серых стен и стеллажей с бесчисленными пластинками. Он думает, что сейчас не лучшее время для того, чтобы поделиться, как он боится спуститься и остаться, или сделать что-то, о чем, возможно, будет жалеть. Как он боится сделать что-то, о чем жалеть не будет. Как он боится, боится, боится, боится… Мы – два идиота, думает вдруг Эдди, ощущая в груди трепет – совершенно особенный и совершенно прекрасный. – Понимай как хочешь, – отвечает он вместо всего этого, глядя на то, как капли, срывающиеся с мокрых волос Ричи, впитываются в ткань его домашней футболки с портретом Modern Talking и подписью «Yamaha», – но никакого сна на полу. Тозиер усмехается и вскидывает подбородок. Это начинает напоминать состязание – и, черт возьми, кажется, им обоим это нравится. – Знаешь, а ведь я бы мог поспать у Бена. Или у Бев. Смотря, чья комната свободна. Он блефует – Эдди видит это по тому, как сверкают его глаза. Подонок, думает он, едва не задыхаясь от внезапной нежности. – Но тогда тебе придется стучаться наугад. И вероятность нарушить покой одного из них – или обоих – составляет пятьдесят процентов. Прибавь к этому гнев разбуженной Беверли… Короче, тебе решать. Каждый из них пытается смотреть на другого сверху вниз. Эдди уверен – они выглядят как полные придурки. Но какая, к черту, разница? – И как ты со столь глубокими познаниями в высшей математике не стал сраным страховщиком? – Звучит слишком уныло. Даже для такого зануды как я. Тозиер смеется первым – опустив голову так, что вода с волос капает на столешницу, сотрясаясь всем телом, но при этом тихо, едва слышно и… мило. Дерьмо, думает Эдди – и перестает сопротивляться этому. Чем бы оно ни было. Он смеется тоже, допивая чай и споласкивая кружку, которая чуть не выскальзывает из его рук, когда до него доносится приглушенный и будто бы сломленный голос Тозиера. – Надеюсь, ты делаешь это… не из-за чувства вины. Вина? Он и правда испытывал что-то подобное – испытывает до сих пор; в конце концов, однажды его проклятая беспомощность и привычка впадать в ступор в самых экстренных ситуациях сведут его в могилу, но это – тема для отдельной сессии с доктором Данном. Скорее даже сессий. Это не единственная причина. Не главная причина. Не то чтобы Эдди что-то понимал, на самом деле, но это он понимает точно. – Вот еще, – он пытается звучать так беззаботно, как только может, без лишних слов принимаясь за мытье кружки Ричи. – Хочу подтвердить гипотезу Бев о том, что ты храпишь в тональности «соль»… – Как насчет – ну, не знаю, вероятности того, что я не храплю в принципе?.. – Исключено. Но не переживай: если она подтвердится – можешь считать себя настоящим эмо. Эдди улыбается, вытирая руки о полотенце и разворачиваясь к столу – только чтобы почти столкнуться с поднявшимся на ноги Тозиером. Их разделяет, быть может, всего несколько дюймов. Эдди думает, что это слишком много. Эдди переживает острое дежавю. – Готов? На лице Ричи – кривая полуулыбка и лукавый прищур. Он протягивает ему ладонь в приглашающем жесте, и черт возьми, как бы он хотел ее взять… Но этот чертов прищур. Эдди отбивает своей ладонью по его, кивая и улыбаясь в ответ. – Готов. Они поднимаются в тишине, нарушаемой лишь приглушенной музыкой из плейлиста «комнатного диджея». Глупое, отчаянное сердце Каспбрака бьется так сильно, что тот уверен – Ричи слышит. Иначе – с чего бы ему так улыбаться? – Чур я с краю, – заявляет тот, открывая дверь и с разбега падая на кровать – словно это что-то до боли привычное и естественное. Эдди сбрасывает с себя мимолетное оцепенение и вздыхает, пытаясь перелезть к стене и не рухнуть на развалившегося Тозиера. – Разумеется. Им требуется какое-то время для того, чтобы улечься как полагается – и собственная постель вдруг не кажется Каспбраку такой уж широкой и пустой. На самом деле, он видит и ощущает, как напрягается Ричи, когда они, наконец, замирают, пристроившись более или менее удобно, вжавшись плечом в плечо, глядя в потолок и стараясь дышать в унисон, чтобы поменьше тревожить друг друга. – Надеюсь, ты не пинаешься во сне, – бормочет Тозиер, не поворачивая головы. Эдди замечает краем глаза, как тот стягивает с себя очки, откладывая их куда-то на стол. Ему вдруг очень хочется посмотреть на него – хочется так сильно, что приходиться вцепиться в одеяло, чтобы удержаться. – Я тоже надеюсь. Ричи хмыкает и снова замирает, запуская руки под покрывало и вытягивая их вдоль тела. Эдди чувствует тепло его правой ладони своим левым бедром. Ему становится жарко. – Ты всегда оставляешь радио включенным на ночь? Каспбрак запоздало понимает, что приемник все еще работает, транслируя все, что происходит в рубке. Он слышит в голосе Ричи искренний интерес, а еще странное волнение. У него уходит несколько мгновений для того, чтобы понять – вспомнить – его причину. Я скучаю. – Почти всегда. Так проще уснуть, – он рефлекторно пожимает плечами, из-за чего рукав футболки Тозиера задирается – и теперь они соприкасаются еще теснее, и черт возьми, это становится невыносимым. – Могу вырубить, если мешает. Ричи не отвечает – достаточно долго для того, чтобы Эдди решил, что тот уснул – после чего едва слышно вздыхает. – Не мешает. Он звучит спокойно, но за этим покоем скрываются невыразимая усталость, опустошение и потерянность. Словно только сейчас до него доходит, что на самом деле произошло. Словно только сейчас он позволяет себе снять вместе с очками эту маску бравады и непробиваемого оптимизма. Глупое, отчаянное сердце Эдди болезненно сжимается. – Насколько велики потери? Ричи хмыкает, ерзая затылком по подушке и слегка склоняя голову в сторону. Каспбрак прикрывает глаза, неосознанно вдыхая едва различимый запах его шампуня. – Кроме матраса? – Я спросил про потери, Рич. Тозиер пихает его в бок и смеется. Эдди смеется тоже – глухо и зачарованно. – Можно сказать, что я отделался легким испугом. И дискографией Нирваны. И одним из пледов. И ковром. И рубашкой со снеговиками. – У которых морковка вместо члена? – Так точно, Спагетти. Эдди хочет сказать, что не стал бы из-за нее убиваться – но вспоминает, как утыкался носом в темную ткань, оглушенный и выведенный из равновесия полутора пинтами ликера, и понимает, что это наглая ложь. Он понимает, что нет в принципе такой вещи, от которой он бы избавился, если эта вещь связана с Ричи. Потому что она связана с Ричи. Ему кажется, что он начинает понимать что-то еще. Что-то… – Надеюсь, это была минута молчания в честь павших воинов. Он улыбается в темноту спальни, когда теплые пальцы около его бедра смещаются, проезжаясь костяшками по ткани пижамных штанов. – Она самая. Приемник замолкает – всего на мгновение, пока одна песня сменяется другой – и Эдди слышит рваный выдох над левым ухом. Его глупое, отчаянное сердце сладко замирает. И внезапно он узнает это. Восходящая секунда и секста, нисходящая секунда и терция, видоизмененная секвенция и реприза; мягкий шепот клавишных и блюзовый шаг ударных. Это его пластинка. И он знает, что будет дальше. Черт возьми, он знает слишком хорошо. Now is the time of our comfort and plenty; These are the days we've been working for. Nothing can touch us and nothing can harm us, No, nothing goes wrong anymore… Гребаный Том Чаплин, думает Эдди, стискивая одеяло так сильно, что у него почти сводит руки. Он пытается дышать ровно – и проваливается. Ричи проваливается тоже – Эдди понимает это в момент короткого проигрыша, когда зыбкую тишину нарушает его хриплое чуть ускорившееся дыхание. Singing a song with your feet on the dashboard, A cigarette streaming into the night… These are the things that I want to remember; I want to remember you by… Дерьмо, думает Эдди. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. They won't come again Because love is the end… Тозиер сдвигается под одеялом – и замирает. Они оба замирают, когда их стопы соприкасаются. Эдди кажется, что Ричи горит, и, возможно, он и сам не так далек от этого. Oh no, my friend – Love is the end… Три неполных такта рваного боя ударных, вторящих биению его суматошного сердца. Три неполных такта, во время которых большой палец Ричи невесомо скользит по его щиколотке. I took off my clothes and I ran to the ocean, Looking for somewhere to start anew And when I was drowning in that holy water All I could think of was you… Эдди ослабляет хватку на одеяле – лишь для того, чтобы расслабить плечи. Чтобы быть чуть ближе. Чтобы… почувствовать. Woah, my friend, Love is the end… Они по-прежнему таращатся в потолок, и Каспбрак сжимает челюсти, борясь с мучительным желанием повернуть голову и посмотреть. Убедиться, что он не один – в том, что происходит, в том, что медленно, но верно накрывает его в виде сокрушительного и неизбежного осознания. So best not pretend, Because love is the end… Господи, думает Эдди, жмурясь до звона в ушах. Дай мне пережить эту песню. Take it back, don't let it die Or rage against the fall of night; Because I still do, depend on you, So don't say those words, you wrung me through… В его сознание вонзается что-то похожее на задавленный болезненный стон – полу-хрип, полу-выдох, полушепот, нечто среднее и абсолютно не поддающееся описанию. Каспбрак распахивает глаза, когда руки Ричи под одеялом сжимаются в кулаки. Господи, думает он, смаргивая вспыхивающие перед глазами искры. Как я мог быть таким идиотом? Эдди переживает нечто, до ужаса напоминающее пережитое им в Дерри – в ту ночь, когда он попал на эфир Предрассветного путника. В ту ночь, когда он задавался вопросом, как мог не замечать и не понимать того, что пряталось в глубине темных глаз за толстыми стеклами очков, в дурацких шутках, в ненавязчивых, местами и вовсе наивных жестах. И все же это нечто… другое. So let’s not pretend, Because love is the end… Как он мог не замечать и не понимать то, что все это время происходило с ним самим? – Могу я… выключить? Эдди вздрагивает. Ричи звучит сипло и глухо – как в тот единственный вечер, когда Эдди все же спустился в его подвал. Как в тот единственный вечер, когда он полностью открылся перед ним, когда он впустил его, кажется, в самую темную комнату своего сердца. – Да. Да, ты можешь. Тозиер вытаскивает руку из-под одеяла, стараясь не задевать Каспбрака – и тот ежится от потери контакта и ощущения обжигающего холода. And so I tread the only road, The only road I know – Nowhere to go but home… С тихим щелчком приемник замолкает. Эдди благодарит вселенную за то, что последняя часть песни канула в тишину – та часть, что о расставании, о сожалении и о мучительном отрицании конца. Потому что это не то, чего он хочет. Потому что теперь… ему кажется, он хочет совсем другого. Они бесконечно долго молчат, продолжая пялиться в пустоту перед собой. Каспбрак слышит, как успокаивается дыхание Ричи, и почти верит в то, что тот уснул. Он почти позволяет себе повернуть к нему лицо. И именно в этот момент Тозиер нарушает молчание. – Спокойной ночи, Эдс. В его голосе – опустошенность, потрясение, растерянность и это; и этого вдруг оказывается так много, что Эдди не выдерживает и смотрит на него – ровно в ту секунду, когда Ричи, выпустив в тишину судорожный выдох, отворачивается, накрываясь одеялом по грудь. Эдди смотрит. Смотрит на его широкую спину, постепенно расслабляющиеся плечи, проступающие сквозь темную ткань футболки мышцы. Смотрит на разметавшиеся по светлой подушке кудри, на прижатый к боку локоть, на изгиб позвоночника. Эдди смотрит на Ричи и, наконец, понимает. О. Дерьмо, думает он, чувствуя, как его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце заходится от болезненной нежности – на этот раз вполне объяснимой, и потому особенно оглушительной. Дерьмо, думает он, отворачиваясь к стене и прижимая ладонь к груди, которая, кажется, болит изнутри. Он уверен, что не сможет заснуть – теперь, когда он понимает. Теперь, когда он знает. Он закрывает глаза и мгновенно отключается – как приемник, с тихим щелчком, после которого все в его голове окончательно встает на место.

***

Первое, о чем думает Эдди, открыв глаза – твою мать, почему здесь так жарко? Ему требуется несколько бесконечно долгих секунд для того, чтобы разлепить будто бы намертво склеившиеся веки. Он ощущает себя выспавшимся – и это нечто настолько забытое и неожиданное, что у него перехватывает дыхание. А потом – потом он не может дышать вовсе. Потому что с воцарившейся в сознании ясностью он начинает ощущать и другие вещи. Например, чужую горячую руку, перекинутую через его талию. Или чужие ноги, переплетенные с его. Или собственное возбуждение, почти приносящее дискомфорт, который, возможно, и послужил причиной его пробуждения. Или чужое возбуждение – это он ощущает, слегка подавшись назад. Ладно, думает Эдди, считая до десяти и выдыхая на счете восемь – еще, еще и еще, пока его глупое отчаянное сердце не замедляет бег до своего нормального темпа. Он вновь в одной постели с Ричи – на этот раз по своей инициативе – и между ними совершенно точно ничего не было, потому что Каспбрак слишком хорошо помнит события и открытия минувшей ночи. Он вновь в одной постели с Ричи, и это чувствуется так… ну, по-новому. Есть что-то сокровенное в этой горячей ладони на его животе, в этих переплетенных ногах, в том, как Ричи дышит в его затылок, не прижимаясь к спине, но каким-то образом одним фактом своего пребывания в его кровати внушая мысль о безопасности и защищенности. Есть в этом что-то… обоюдно собственническое. Из-под расслабленной пятерни вверх по грудине и вниз к резинке пижамных штанов разбегаются обжигающие мурашки. На самом деле все, чего он сейчас хочет – вновь провалиться в сон и дождаться пробуждения Тозиера. Посмотреть, что будет. Посмотреть, как они оба отреагируют на… это. Вот только есть проблема. Он слишком бодр для того, чтобы притворяться спящим. А еще слишком возбужден, и, блять, это действительно мешает. Аккуратно, стараясь совершать минимум лишних движений, Эдди разворачивается к Ричи, едва не вздрагивая от неожиданной близости, в которой оказываются их лица. У Тозиера – чуть приоткрытый рот, спутавшиеся, лезущие в глаза волосы и утренняя щетина. Он не кажется ни уставшим, ни отдохнувшим, словно застрял в каком-то переходном состоянии – свежий негрунтованный холст с карандашным наброском складок меж бровей и у рта. Всего этого уже слишком много для одного Эдди, но потом он замечает еще кое-что – и невольно задыхается от трепета. Солнечного света, пробивающегося сквозь плохо задернутые шторы, оказывается достаточно для того, чтобы он рассмотрел нечто новое, нечто, ускользавшее от его внимания прежде – возможно, из-за роговой оправой дурацких очков. Скулы Ричи усыпаны веснушками – крошечными и совсем бледными, явно выцветшими с годами, как у самого Каспбрака, но такими заметными благодаря белизне наволочки и мягкой сонной бледности его кожи. Суматошно бьющееся сердце Эдди не справляется и млеет от разливающегося по всему телу тепла. Он отчаянно ненавидит себя и свой стояк за то, что не может просто прижаться к широкой груди, закрыть глаза и провалиться в сладкое небытие. Хотя, если хорошенько подумать, он лишь несколько часов назад понял кое-что по-настоящему важное. Кое-что, что ему нужно распробовать наедине с собой. Хотя, если подумать еще лучше, он, возможно, успеет вернуться и осуществить этот гениальный план после того, как решит свою небольшую… проблему. Каспбрак позволяет себе шалость – возможно, самую смелую и безрассудную в его жизни. Быстро, не давая себе передумать, тянется вперед, припадает ртом к подбородку Ричи и замирает на какое-то время – сокрушенный, ошеломленный, сраженный. Его веки обессиленно опускаются, в голове становится блаженно пусто, а губы покалывает – но на этот раз не фантомно, по-настоящему, по самой лучшей причине из возможных. Затем он отшатывается, испуганный собственным порывом – разумеется, – но Тозиер продолжает сопеть в подушку; его дыхание остается таким же глубоким и ровным, а облик – удивительно чистым и невинным. Эдди вздыхает с облегчением и выскальзывает из-под одеяла – по-прежнему осторожничая, несмотря на уверенность в нечувствительности Ричи к любого вида катализаторам пробуждения. Он бережно перекладывает его руку со своей талии на свободную подушку, беззвучно перешагивает через невозможно длинные ноги и приземляется на пол, после чего накрывает одеялом зябко поджатое плечо, быстро находит тапки и покидает спальню, бросая еще один взгляд на разбросанные по подушке кудри. Душ – возможно, чуть более холодный, чем обычно – приводит его в порядок. Эдди смывает остатки сонливости, нервозности и неловкости, убеждая себя в том, что мир не перевернулся и ничего не изменилось – ни то, что их связывает, ни то, как он должен себя вести. Ему, в конце концов, не тринадцать, и сходить с ума из-за неожиданно – неожиданно ли? – вспыхнувших чувств к лучшему другу по меньшей мере глупо. В общем и целом, он справляется неплохо. По крайней мере, он уверен в этом, пока не оказывается перед зеркалом и не видит этот бешеный блеск в глазах и дурацкую не стираемую нервную улыбку на своем лице. Дерьмо, думает Эдди, возвращаясь в спальню и ощущая, как с каждым преодолеваемым футом его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце ускоряет свой бег. Он жмурится и глубоко вздыхает, прежде чем войти. Комната пуста. Приемник включен, и по бодрым голосам Бена и Беверли Каспбрак понимает, что день перевалил за середину. Он предполагает, что, возможно, Ричи тоже использовал радио как своеобразную замену часам, и его губы вновь растягиваются в идиотской улыбке. Он замечает на подушке голубой стикер с наспех нацарапанными кривыми буквами. «Спасибо за ночь. хо» – Вот же… мудила, – бормочет Эдди, кусая щеку и сминая бумажку. Через мгновение, однако, он передумывает, расправляя ее и приклеивая к вещице, припрятанной в верхнем выдвижном ящике стола. Он не знает, зачем делает это. Возможно, его мозг снова принимает решение первым. Но какая, к черту, разница?

***

Anyone… anyone… Окей, не то чтобы Эдди нуждался в подтверждении своих чувств. Опять же – ему не тринадцать, а еще он прилично платит своему психотерапевту, так что с идентификацией и принятием себя и того, что с ним происходит, у него проблем нет. А над теми, что есть, он работает – и весьма успешно, если верить мистеру Данну. В общем, он не ищет кого-то, кто даст ему ответ. Скорее, ему нужен кто-нибудь, кто тоже прошел через это. Кто-нибудь, кто поймет и поделится опытом. Кто-нибудь, кто не станет смеяться и смотреть как на чокнутого. Короче… кто-нибудь. Так он оказывается за одним столом с Беном, обедающим во время эфира Ричи. Чтобы не выглядеть странно, Эдди тоже делает вид, что обедает – но именно делает вид, потому что ему кусок в горло не лезет. Возможно, из-за недавнего завтрака. А может быть, из-за тараканов, бегающих по черепной коробке уже третий день – с самого момента пробуждения в одной постели с гребаным Балаболом. – Так значит… – он прочищает горло и пялится в собственную тарелку, закручивая ложкой маленький водоворот в супе, – ты сделал Бев предложение. Вау. Хэнском отрывается от книги и смотрит на него, приподняв бровь. – Ага. Три недели назад, – он прихлебывает чай и пожимает плечом. – И, кстати, тогда ты сказал то же самое. Но спасибо. Еще раз. Эдди чувствует себя идиотом. Но это хотя бы не ново. – На самом деле, я еще тогда хотел спросить, как ты… решился на это. Вы ведь встречаетесь всего месяца четыре, или сколько? И это… должно быть, жутко волнительно. Каспбрак косится на Бена – просто чтобы проверить, что не обидел его своими словами – параллельно кляня внезапно атаковавшую его косноязычность. Однако Хэнском продолжает улыбаться – неуловимо и тепло, словно одна мысль о Бев поднимает его настроение на несколько пунктов. Эдди прислушивается к голосу Ричи, заполняющему возникшую в разговоре паузу, и понимает, что улыбается тоже. Дерьмо, в который раз думает он. You can blame me, Try to shame me, And still I'll care for you… – Забавно, – хмыкает Бен, ковыряясь в салате и рассеянно глядя в окно, – пока ты не сказал про четыре месяца, я и не думал считать. Просто… мы были вместе, понимаешь? Так долго, что… Не знаю, буквально любой отрезок моей сознательной жизни ознаменован присутствием Бев в ней. И, в общем-то, с новым статусом наших отношений на самом деле ничего особо не изменилось. – Как это? – Эдди хмурится, пытаясь заставить кусочек картошки утонуть в импровизированной воронке. Тот упорно всплывает, ускользая к бортику тарелки. – Ну, не могу сказать, что не поменялось совсем ничего… – Хэнском поигрывает бровями, и Каспбрак давится хлебом, отчаянно краснея. – Прости. Опять эти гетеро-штучки, да? – Нет, все нормально, – сипит Эдди, кашляя и ударяя себя по груди, – продолжай. Бен смотрит на него пару секунд, а затем вздыхает. – Я… я всегда любил ее. Не знаю, как долго она испытывала то же – но я чувствовал ее любовь куда дольше, чем с момента официального начала… этого. Потому что она всегда в мелочах. В том, как Бев иногда готовит на двоих, зная, что у меня в середине дня важная встреча, и я не успею сделать этого сам. В том, как она заводит будильник, если это забываю сделать я, и в том, как каждый раз просит передать привет моей маме, если я собираюсь навестить ее. В том, как она приходит ко мне, если ей особенно плохо или особенно хорошо, да и я делаю то же самое – не потому что больше некуда пойти, скорее… потому что именно с ней все становится лучше. Хэнском снова улыбается, помешивая чай, и чуть склоняет голову к плечу. – Поэтому для меня это не было решением четырех месяцев. Я купил кольцо, наверное, лет пять назад. Еще до того, как мы устроились сюда. Мы тогда виделись раз в пару недель из-за занятости – в основном её, потому что я отменял все дела, когда она звонила. Звучит жалко, наверное. Бен смеется, но не выглядит расстроенным или пристыженным. На его лице какое-то ностальгическое выражение – будто он вспоминает чуть более молодого Бена, мысленно передает ему привет и желает набраться сил, ибо все у него еще будет. Ему ли не знать. You can run around, Even put me down – Still I'll be there for you… – Нет, – голос Эдди снова звучит глухо, но теперь по другой причине. – Вовсе не жалко. Напротив – думаю, потребовалось немало мужества, чтобы перебороть… обстоятельства. Он не хочет упоминать про прошлый брак Марш, про напряженную неразрешенность, висевшую между ней и Беном все эти годы – потому что он понятия не имеет, каково ему было, и дело не в недостатке воображения. Просто это что-то, что может знать наверняка лишь один человек – тот, кто все это пережил. Хэнском кивает – скорее собственным мыслям, чем Эдди. – Но по итогу оно того стоило. Все стоило, – Бен хмыкает, встречаясь с ним взглядом, – даже тот ужас, который я пережил перед тем, как сделать это – и да, ты прав, было страшно до усрачки. – Но… почему? Если ты был так уверен во взаимности и все было хорошо… У Каспбрака невольно перехватывает дыхание. Потому что – вот оно. То, ради чего он и завел этот нелепый и до жути смущающий разговор. Бен смотрит на него с долей растерянности и удивления – будто рассказывает об очевидных вещах, не будучи уверенным, что для Эдди они столь же очевидны. – Я… не знаю. Потому что это всегда страшно – делать первый шаг навстречу другому. Или даже не так: страшно пытаться вдохновить еще одного человека на то, чтобы он шагнул вместе с тобой. В одном направлении. Ведь с тех пор, как ты понимаешь, что хочешь быть с ним, ваши дороги соединяются в одну – в той или иной мере, – Хэнском делает глоток из своей кружки и долго обдумывает следующие слова. – Страшнее всего то, что, как бы хорошо ты его не знал, ты никогда не сможешь с уверенностью сказать, что у него в голове. И ты, по сути, борешься не со своим страхом – не только со своим. The world may think I'm foolish; They can't see you like I can… – Тогда как… где взять смелость для того, чтобы сделать это? Эдди слышит нужду в своем голосе и понимает, что находится на грани провала. Но хвала вселенной за то, что перед ним – Простой парень Бен, который, скорее, съест эту книгу, чем попытается засунуть свой нос в чужое дело. Поэтому Бен просто улыбается – тепло и ободряюще. – Смелость всегда внутри, Эдди. Ее не нужно искать. Достаточно просто… поверить в то, что это самый верный путь. Единственно верный. И даже если в конце концов что-то пойдет не так, ты со спокойной совестью скажешь себе: «ну, я хотя бы попытался», – и начнешь искать новую дорогу, которая обязательно приведет тебя к счастью. Каспбрак бросает свои попытки утопить картошку и прочищает горло, чтобы скрыть нечаянный судорожный выдох. – Ты гребаный поэт, Биг-Бен, ты в курсе? Хэнском смеется, откидываясь на спинку стула. – А ты ударишь меня, если я скажу «бип-бип»? Oh but anyone who knows what love is Will understand… Эдди знает, что рискует. После того, как Ричи заваливают вопросами, где он провел ночь после потопа, и тот отмазывается чем-то вроде «дивана в гостиной с продолжением банкета у Стэнли», а Стэн подыгрывает, не забывая наградить и его, и – почему-то – Эдди многозначительными взглядами, сделать то, что Каспбрак собирается сделать, было бы чистой воды безрассудством. Даже несмотря на то, что Ричи уже неделю гостит в комнате Бена, пока тот ночует у Бев – воду из подвала выкачали успешно, но с покупкой нового матраса у Ричи что-то не клеится. Даже несмотря на то, что они с Тозиером ведут себя как обычно – ну, потому что ничего необычного и не произошло. По крайней мере, вне головы Эдди. Он считает себя гребаным камикадзе. Но какая, к черту, разница? Уриса он вылавливает в последний день марта за завтраком во время полуденного марафона. Садится рядом – чтобы не встречаться взглядом так часто, как с Беном, потому что это Стэнли – и честно насыпает в миску хлопья, подозревая, что и с этим приемом пищи у него не заладится. Anyone… anyone… Эдди не знает, почему не ограничивается законспирированным допросом Бена. Он не знает, почему ему так важно услышать еще и Уриса. Возможно, дело в странном родстве, которое их объединяет. Возможно, в том, что он лучший друг Ричи. Хотя – нет, это скорее минус. В любом случае, они завтракают, изредка прося друг друга передать салфетки или сахарницу. Каспбрак кусает губы, не зная, как подступиться к теме, а затем думает – к черту – и выпаливает: – Как ты понял, что тебе нравится Билл? Он чувствует себя полным кретином. Но это не ново тоже. I just feel so sorry For the ones Who pity me… Эдди уверен, что Стэнли пошлет его куда подальше. Возможно даже на три буквы – в честь особого случая. Или как минимум резонно поинтересуется, зачем ему эта информация. Но все, что делает Урис – долго смотрит на него в ответ, улыбаясь краешком губ, после чего возвращается к завтраку и отрешенно смотрит в пространство перед собой. – Хороший вопрос. Никогда им не задавался, – он подсыпает немного хлопьев и подливает молока в тарелку – и Каспбрак принимает это за невербальное согласие на продолжение разговора. – Если подумать, Билл был первым, кто поверил в меня… просто так. Просто потому что это я, такой вот, с тараканами в голове и дебильной помешанностью на птицах. Билл был первым, кто не стал жалеть меня, узнав про все эти мои… причуды. Ну, кроме Ричи, но с ним мы познакомились во времена, когда его эмоциональный аппарат еще не развился в принципе. Стэн усмехается, и Эдди невольно улыбается тоже. Он снова пытается представить себе юного Тозиера – с полным отсутствием тормозов и минимального понимания каких-либо общественных норм. Удивительно, но с каждым разом получается все лучше – по крайней мере, так ему кажется. – Вообще, я был знаком с творчеством Билла до нашего официального представления – в силу моего хобби, сам понимаешь. Так что… не хочу сказать, что это было чем-то серьезным, но я определенно симпатизировал его методам мышления и изложения своих мыслей. После переезда сюда эта симпатия… усугубилась. Урис тихо и смущенно смеется, и Эдди поддевает его локтем. – Хочешь сказать, что запал с первого взгляда? – Да ради всего святого, Спагетти! Они оба морщатся и просят друг у друга прощения. Стэн вздыхает; его взор направлен в окно – совсем как у Бена несколько дней назад при подобных обстоятельствах. Эдди думает, что в постепенно расцветающих розовых кустах у дома напротив, должно быть, сокрыты все ответы. – Я работал на Радио около двух недель, когда наступил мой день рождения. Я вообще не думал, что кто-то устроит что-то… особенное, – Стэнли улыбается, подпирая голову кулаком. – Но они устроили, конечно. И Билл… он подарил мне постер. Тот, что висит у меня на стене. – С совами? – С существами отряда совообразные, да. Просто – мы были едва знакомы, и Ричи клялся, что ничего ему не говорил, и это… Наверное, тогда я и понял, что это всё. Он смеется снова, и Каспбрак растерянно вздыхает. Видимо, они все действительно неудачники, раз от слова до дела у них успевает пройти целая вечность. 'Cause they just don't know, Oh, they don't what happiness love can be… – Я все думаю про ту… ночь. Когда он провел свой первый эфир. Когда ты сбежал из больницы и… все остальное. Просто… то, что ты сделал – это было так смело. Урис смотрит на него с нескрываемой благодарностью, после чего прикрывает глаза. – Не представляешь, как страшно было. Представляю. – Почему? Стэн пожимает плечами и вновь принимается за хлопья, давая себе время на размышления. – Потому что, несмотря на характер нашего общения, я… не был до конца уверен, что Билл чувствует то же самое. Да и как тут быть уверенным? Никогда нельзя ручаться за происходящее в голове другого человека. Он практически дословно повторяет слова Бена – и Эдди вздрагивает, маскируя невольное движение за ерзанием. – Вы сходили на свидание, Стэнли. Это буквально означает взаимность, разве нет? – Да… наверное, но потом я слег с дурацким аппендицитом и не видел его почти три дня. Кто знает, что могло произойти за это время? Каспбрак закатывает глаза – так, чтобы Урис не заметил. Разумеется. – Да Билл места себе не находил, пока ты был в больнице. Буквально. Стэн снова смотрит на него и щурится, усмехаясь. На его щеке появляется ямочка, выдающая сдерживаемое веселье. – Ричи, знаешь ли, тоже не песни пел, пока ты был в Дерри. И Эдди роняет челюсть. А потом опускает голову, чтобы не рассмеяться, потому что – о, Стэнли, еще как пел. – Каким образом мы начали говорить обо мне? – бормочет он, ковыряя развалившиеся мюсли. Урис хмыкает – мягко и понимающе – и легонько хлопает ладонью по его плечу. – Просто это то, что тебе нужно. I know, I know to ever let you go Oh, is more than I could ever stand… – Что… откуда ты… знаешь? – Знаю – и все, – он отмахивается, делая глоток чая, и бросает очередной взгляд в окно. – Можешь считать это моим способом вернуть долг. – Какой долг? Стэн разворачивается обратно – на этот раз с выражением искренней признательности и понимания на лице. Эдди не понимает ровным счетом ни черта. – Неизвестно, как долго я бы сидел в шкафу и ненавидел себя за это, если бы не тот выпуск утренних новостей на одном популярном канале. Он не отрывается от завтрака – так, словно то, что он сказал, не является чем-то из ряда вон. Так, словно он не признался только что в том, что именно Каспбрак вдохновил его на то, чтобы быть честным – с собой и с миром. Конечно, Эдди помнит тот самый разговор в его спальне. Конечно, он подумал об этом еще тогда. Но одно дело – думать, а другое – знать наверняка. В его горле першит, поэтому он тянется за стаканом воды. Стэн ждет, пока он закончит пить, прежде чем продолжить. – Не всегда людям удается понять природу своего страха. Иногда даже по освещенной улице среди бела дня пройти жутко – что уж говорить о собственных мыслях. Но если… если не позволять страху взять верх, но и не стремиться победить его; если вместо этого попытаться подружиться с ним… возможно, жить станет чуточку легче. Он улыбается и закрывает давно отложенную книгу, отставляя пустую тарелку. – Уверен: большинство важнейших решений в истории человечества было принято людьми в состоянии глубокой паники. – Наверное, поэтому наш мир – большая куча дерьма, – вздыхает Эдди, и Стэн смеется – звонко и от души. – Наверное, – он снова касается его плеча и подмигивает. – Но могло ведь быть еще хуже, согласись? Oh, but anyone who knows what love is Will understand… Ричи с опутанной уродливым ожерельем шеей не приходит к нему с той самой ночи, когда после него приходит Ричи, оставшийся без матраса. Каспбрак лежит в кровати, по третьему кругу слушая найденную неделю назад на своем стеллаже в рубке пластинку Ирмы Томас. На ней нет никаких записок и подсказок, никаких убогих смайликов и тайных шифров, но каждая гребаная песня – о любви, и Эдди не знает, что с этим делать. Возможно, думает он, ему и не нужно знать. Возможно, достаточно просто позволить себе. Oh, they'll understand… If they try love, they'll understand… Oh, try to understand… Он смотрит на стену – на две новые фотографии, недавно присоединившиеся к уже имеющимся. На одной из них он совсем маленький, а Соня – улыбающаяся, счастливая и живая. У Эдди жжет в глазах и саднит в груди. Он чувствует себя больным изнутри и снаружи. Он чувствует себя живым. Я просто хотела, чтобы тебя любили. – Не знаю, мама, – шепчет он, опуская взгляд на второй снимок – чуть подмокший снизу, но в целом выглядящий практически не тронутым – на обороте которого спрятан слегка измятый голубой стикер с наспех нацарапанными кривыми буквами. Его губы растягиваются в улыбке – трепетно-обреченной и совершенно особенной. – По крайней мере, я влюблен. Два довольных Санты подмигивают ему в ответ.