Radio Losers

[TW: чай. много чая. много чая, который все пьют. ну, не только его, но в основном. да. чай.] Апрель начинается с кровати. – …и если за весь эфир я так и не убедил вас потратить два с половиной часа своей жизни на просмотр этого шедевра – что ж… у меня еще есть время – и несколько песен из саундтрека в рукаве. Дамы и господа, встречайте бессменную классику: The Kinks! Старый как мир жирно приправленный дисторшном гитарный риф плывет по радиоволнам в тысячи приемников во всех направлениях, образующих незримую паутину, в центре которой Эдди, чуть сдвигая наушники на затылок, откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Он подавляет неожиданный порыв закинуть ноги на стол – ну, потому что это было бы как минимум странно, – и довольствуется покачиванием стопы в заданном ударными ритме – шестьдесят восемь-слеш-сто тридцать шесть ударов в минуту. Ему… хорошо. Да, наверное, это – лучшее слово для того, чтобы обобщенно описать состояние подвешенности, тревожности и робости, которое он испытывает на протяжении последних недель. Ну, потому что он гребаный мазохист, получающий какое-то извращенное болезненное удовольствие от происходящего. Будто впервые срывает корку с незаживающей ранки, или собирается засунуть палец в рот зевающему коту, или решается облизнуть заледеневшие качели; он уверен, что будет больно, но не знает наверняка, и это незнание взращивает неуместную, тупую, но невероятно упрямую надежду где-то глубоко внутри него. – Идиот, – усмехается Эдди, накрывая лицо ладонью и жмурясь до ярких вспышек в кромешной темноте. Когда в ушах начинает звенеть, а губы устают от совершенно дебильной улыбки, он отнимает руку, шумно выдыхая – и тогда видит это. Минуя толстое двойное стекло по пути из прихожей к подвалу, Ричи тащит на спине новый матрас. Он сгибается и пыхтит под его тяжестью; бледную кожу раскрашивают кляксы румянца, и Эдди на мгновение залипает, пропуская вспорхнувшую и унесшуюся в неведомые дали мысль о том, что новое ложе кажется больше предыдущего. С минуту не происходит ничего, а затем Тозиер появляется снова. Со стороны кухни к нему выходит Майк, и они обмениваются парой слов перед тем, как занести в дом упакованные в картон детали, часть из которых явно длиннее шестифутового Ричи. Черт возьми, даже Хэнлон не достает макушкой до края коробки, и… Осознание приходит внезапно и из ниоткуда – как если бы кто-то вскрыл его черепушку и вложил туда догадку, наспех залатав пробоину и сердобольно похлопав сверху с нежным «не за что, пользуйся». Эдди роняет челюсть, тупо пялясь на собственное полупрозрачное отражение в толстом двойном стекле. Это не просто новый матрас. Это новая кровать. Ричи купил кровать. Когда взгляд Каспбрака проясняется, он замечает пританцовывающих Бена и Бев на кухне, а еще переговаривающихся и активно жестикулирующих Майка и Билла, которые выглядят чрезмерно возбужденными и воодушевленными. О чем бы они не говорили – Эдди это не нравится; вернее, не понравилось бы, будь он вообще в состоянии соображать. Но его голова пуста. К окну, неспешно попивая чай, подходит Ричи. Он щурится, и от пара из кружки линзы его очков покрываются конденсатом, на который он, кажется, не обращает никакого внимания. Тозиер ухмыляется, вскидывая бровь. – The only time I feel alright is by your side, – беззвучно подпевает он сэру Рею Девису, чокаясь чашкой со стеклом. Эдди опускает веки и обессиленно смеется. Его подвешенное тревожное робкое хорошо пузырится где-то внутри грудной клетки, першит в горле, щекочет в носу. Идиот, думает он. Возможно, о себе. Возможно, не только. Навалившись на стол, он ловит взгляд Ричи, криво улыбаясь и вскидывая подбородок. – Girl, I want to be with you all of the time, – Каспбрак старается изобразить самое искренне-умоляющее выражение лица, на которое он способен. Хотя, откровенно говоря, это не требует от него особых усилий. Тозиер смеется в ответ, скрываясь за кружкой; его плечи мелко подрагивают – прямо как пальцы Эдди, не видимые из-за скрещенных рук. Он все еще думает о кровати. О чертовой новой кровати, купленной Ричи вместо безвременно почившего, но так горячо любимого им матраса. Он, на самом деле, не уверен, что имеет право о ней думать – но это как в истории с запретным плодом; еще меньше он уверен в том, что хочет узреть ее своими глазами, потому что… Дерьмо. Он действительно этого хочет. Но это не значит, что подвал больше не пугает его тем, что… может произойти. В теории. Маловероятно, но все-таки. Когда его любопытство успело превратиться в страх? Или это одно и то же? All day and all of the night… – Как ни прискорбно сообщать, история станции «Radio Caroline», послужившая прототипом для создания этой великолепной ленты, закончилась весьма плачевно. Но не переживайте: Радио Неудачников не повторит их судьбу и не пойдет ко дну, пока вы с нами! Во-первых, потому что мы не пираты. А во-вторых… ну, мы не на корабле. Тозиер фыркает и трясет копной растрепанных волос. В уголках его глаз собираются лучики-морщинки. Эдди цепляется за свое подвешенное тревожное робкое хорошо и выбрасывает из головы мысли о чертовой кровати. Или по крайней мере пытается.

***

Надо было просто купить матрас. В конце концов, чем он думал? Что заставило его перейти в раздел каркасных кроватей на том дурацком сайте? Почему выбор подходящей занял у него так непозволительно много времени? И для чего вообще, нахрен, подходящей? Ричи задается этим и другими вопросами около недели. Примерно столько он тратит на прохождение всех стадий принятия неизбежного. Первые два дня – точнее, первые две ночи – Тозиер проводит на новеньком воистину королевском матрасе, брошенном на пол в полагающемся ему углу подвала. Он идеален: ширина и длина позволяют занять любое положение – даже то, в котором в принципе невозможно спать, вроде морской звезды с вытянутыми до своего анатомического предела конечностями. Однако сон не идет; он сопит и ворочается, сбивая постельное белье в ком, пока вспоминает минувшие ночи в кровати Бена, а еще одну единственную – лучшую за долгие, долгие месяцы – в спальне Эдди, где сводящая с ума теснота, где жар его тела, где спутавшиеся конечности и обжигающее дыхание в шею. Возможно, Каспбрак заразил его чем-то. Скорее всего, именно он заронил в его сознание зерно сомнения, потому что теперь даже чертов королевский матрас кажется ему неудобным, слишком низким, лишающим возможности свесить ногу и болтать ею в воздухе, и – чтоб его, ведь это самая классная часть. Третий и четвертый день Ричи злобно пялится на по-прежнему упакованные в коробки и задвинутые куда-то к стеллажам детали остова. Пару раз он подходит к ним, преисполненный решимости, но в итоге лишь пинает и бьет кулаком, оставляя вмятины в картоне, и рычит сквозь зубы, потому что все не так, потому что так не должно быть, потому что он больше пяти лет довольствовался своим пуританским ложем, но стоило в его жизни появиться маленькому настырному зануде, как все начало вставать с ног на голову, рушиться и перестраиваться, тонуть, всплывать, гореть и возрождаться из пепла – снаружи и внутри него. Ричи зол – в первую очередь на себя. На самом деле, только на себя. Он избивает несчастные ящики, пока те не начинают разламываться по швам и давать трещины, так что самым разумным кажется окончательно от них избавиться. Он справляется с этим за пару часов, и практически весь пятый день проводит, тупо таращась на то, что в итоге должно стать скелетом его новой кровати. Он усаживается напротив фанерных листов, упираясь локтями в колени и соединяя пальцы в полу-молитвенном, полу-задумчивом жесте. Он тянется к ящичку с инструментами – и уговаривает себя потерпеть до завтрака. Потом – до эфира. Потом – до обеда. До вечернего блока. До кружечки кофе на сон грядущий. – Ох, да пошло оно все, – бубнит Тозиер, подрываясь с матраса и окончательно прощаясь с идеей отложить то самое пресловутое неизбежное еще на сутки. Часы над студией показывают пять утра. Он заваривает чай, возвращается к себе и начинает с того, что рвет инструкцию на крупные неровные клочки, отважно вооружаясь универсальной отверткой и парой ключей. Через восемьдесят пять минут невнятных ругательств и вогнанных под ногти заноз он ползает по полу, скрупулёзно собирая обрывки инструкции воедино, потому что – окей, каркас стоит и, вроде как, даже не шатается, но у него осталось шесть уголков, а еще с дюжину разнокалиберных конфирматов, и – ну, это бесит. К семи тридцати, с перерывами на дополнительную порцию кофе и пару перекуров, он заканчивает и обессиленно валится на сдвинутый к центру комнаты матрас; водрузить его на законное место кажется невыполнимой сверхзадачей, и вообще, его, в принципе, все и так устраивает. Шестую ночь Ричи проводит на покрывале, расстеленном около окончательно собранной койки. Он смотрит на нее, не чувствуя ничего, кроме невыносимой тоски и отчаяния, граничащего с паникой, столь глубокого, что поначалу он принимает его за тахикардию. До чего ты докатился, Тозиер, думает он, устало сжимая пальцами переносицу. Он больше не спрашивает себя, когда и как это началось, больше не пытается понять, был ли у него выбор, потому что – нет, черт возьми, не было, и он давно смирился с этим, безрассудно и безоглядно отдавшись во власть ярких глаз, забавных бровей и ямочек на щеках. Чтоб его. Гребаные ямочки. – Хорошо, – говорит он, восседая на краю своей новой блядской кровати на следующий день. Перед Ричи – семидюймовая пластинка, зачем-то спрятанная между сваленными на тумбе книгами, к которым он не притрагивался целую вечность; пластинка, приобретенная им за месяцы до злополучного Рождества исключительно в качестве шутки, но так ни разу и не поставленная в эфир – сначала из-за отсутствия повода, а потом… потом было гребаное Рождество, и шутка перестала быть таковой. Он опускает лицо, сдавливая виски ладонями, закрываясь волосами от скудного света, жмурясь до гулкого боя литавр в ушах. Его пульс беспричинно ускоряется, вторит этому бою, и на мгновение ему становится страшно, действительно страшно – а затем все вдруг исчезает. – Хорошо, – Ричи вскидывает голову и поджимает губы, кивая самому себе. – Я, блять, сделаю это. Он не знает, когда, и не знает, как; зато знает, что это то, чего хочет его сердце – сердце, которое он слишком долго считал то ли впавшим в клиническую кому, то ли атрофировавшимся в силу его молчания и общей дисфункции. Значит, так тому и быть. Значит, так он и поступит. И он поступает. Ну, или почти поступает. На восьмой день, после первой ночи, проведенной в новой кровати, ночи, дарящей ему что-то отдаленно напоминающее полноценный здоровый сон, он прихватывает маленький конверт с винилом и поднимается наверх, чтобы перекусить перед началом вечернего эфира – и почти нос к носу сталкивается с Эдди, выходящим из студии. Руки Тозиера сами собой смыкаются за спиной, цепляясь за чертову пластинку, пока он пялится на эти удивленно вскинутые брови и едва различимые из-за расслабленной линии рта ямочки. Гребаные ямочки. И рот. – Так значит… – Эдди неловко прокашливается и усмехается, глядя на него снизу-вверх – неуверенно и заинтересованно, – новая кровать, хм? Забавно, что он спрашивает об этом именно сейчас – если это вообще можно считать вопросом. Забавно, что за чертову неделю он даже не заикнулся о чем-то подобном, хотя возможностей было предостаточно. Забавно, как предательски сжимается выпавшее из клинической комы сердце Ричи, когда он смотрит в эти гребаные глаза – широко распахнутые, яркие, сияющие так… совершенно особенно. До чего ты докатился, Тозиер, думает он, натягивая на лицо лучшую ухмылку из своей коллекции. – Какая наблюдательность, Спагетти, – Эдди фыркает в ответ на прозвище, ямка на его щеке становится глубже, и Ричи просто не вывозит. Он собирается ляпнуть что-нибудь такое же глупое, что-нибудь, способное отвести его от грани, за которой чистейший в своем проявлении хаос, безумие, потеря контроля и опрометчивые поступки, а еще боль, тянущая и невыносимая, оглушающая и обездвиживающая; он собирается ляпнуть что-нибудь такое же глупое, но вместо этого говорит: – Хочешь посмотреть? Кажется, Эдди как-то назвал это «опережающим решением мозга». Кажется, Ричи уже сходит с ума, потому что все, чего он хочет – услышать да, увидеть, как Каспбрак спускается вниз – действительно спускается, а не замирает на верхних ступенях, – проследовать за ним, считать его реакцию, запечатлеть его образ в своей комнате, у своей кровати, в тусклом свете ламп и уличных фонарей… Все, чего он хочет – услышать нет. Потому что он понятия не имеет, как справится со всем этим, и господь, помоги ему, потому что для его не так давно очнувшегося сердца это… слишком. Каспбрак смотрит на подвальную дверь – зачаровано и испугано. Потом он смотрит на Ричи, и в его взгляде слишком много всего. Кажется, весь Эдди для Ричи – слишком, и это, в общем-то, не новость; но когда он смотрит на него так, Тозиеру кажется, что его легкие подают в отставку. Дерьмо, думает он, неосознанно подаваясь вперед и различая странную дымку, подернувшую эти гребаные яркие глаза. Эдди открывает рот, рвано вдыхая – и в этот момент за его спиной раздается голос Майка. – Вот вы где! У нас экстренное собрание на кухне. Ждем только вас! Хэнлон машет руками, едва не подпрыгивая на месте – но все это не имеет значения. Эдди не отшатывается, разворачиваясь на пятках и каким-то образом оказываясь еще ближе – так, что Ричи может почувствовать запах его шампуня. Что-то с ромашкой, или календулой, или хрен пойми чем еще – откуда ему знать, он что, гребаный флорист? У него кружится голова. Дерьмо. – Это обязательно? – уточняет Каспбрак, и Майк хмурится, скрещивая руки на груди. – Экстренное собрание, бро. Часто у нас такие проходят? – Ну, если учитывать каждый раз, когда мы пьем, то… – Ладно-ладно, да, только шевелите булками, ради всего святого. Эдди вздыхает, когда Хэнлон уносится к остальным, оставляя их наедине. Его взгляд скользит по подвальной двери снова, и Ричи кажется, что он замечает тень сожаления на его лице; но затем Эдди смотрит на него – и, ну, может Тозиеру все-таки всего лишь кажется. – Пойдем? У Ричи – влажные пальцы, из которых почти выскальзывает семидюймовая пластинка. Он улыбается – криво и напряженно, – высвобождая одну ладонь, чтобы поправить слегка сползшие очки. – Буду через минуту. Когда винил возвращается на свое место между неровно сваленными на тумбе книгами, он поднимается наверх и направляется к кухне. У холодильника, возбужденно переминаясь с ноги на ногу, толкаются Билл и Майк, так что за столом предостаточно свободного пространства – но Ричи садится рядом с Эдди, который зовет его к себе, поджимая губы и кивая на соседний стул. Эдди зовет его к себе – так что у Ричи нет выбора. И он давно смирился с этим.

***

– Кто против? Эдди вскидывает ладонь, вопросительно оглядывая остальных. Потому что – ну, это полный бред, не может же быть так, что он единственный, кто это понимает? К его облегчению, Ричи тоже вытягивает руку. Он качает головой и отмахивается – ничего, мол такого. Длинная, мол, история. Ну так мы, вроде, никуда не торопимся, думает Эдди, но молчит – в конце концов, разбрасываться неожиданными союзниками было бы реально глупо. – Итого четыре против двух. Стэн воздержался. Майк виновато улыбается, пожимая плечами. Ничего, мол, не попишешь. Против статистики, мол, не попрешь. Эдди кажется, что он каким-то образом оказался в кошмаре полугодовой давности. Всё, буквально всё напоминает об этом: перевес голосов, предвкушение на лицах Хэнлона и Денбро, нервно ерзающие и умоляюще взирающие на него Бев и Бен, Стэн, задумчиво изучающий левую ладонь, а еще – липкая паника, оплетающая стенки пищевода, и внезапные колючие мурашки от напряженного взгляда Тозиера. Дерьмо, думает Эдди. Значит, и здесь большинство решит за всех. Билл хмурится, закусывая нижнюю губу, и вздыхает, облокачиваясь о столешницу. – Большинство нич-чего не решает. Каспбрак удивленно моргает, опуская руку, и Майк согласно кивает, упираясь спиной в кухонную тумбу. – Билл прав. Нам нужно согласие каждого. Только в этом случае есть смысл воплощать задуманное. И Эдди вдруг испытывает укол вины. Потому что – ну конечно, этот расклад им не подходит, конечно, они попробуют убедить всех, и лишь в этом случае начнут что-то делать, конечно, они решают вопросы так, как их решают в нормальных семьях, и как он вообще мог думать иначе? Всё чертов сон. Денбро чуть откидывается назад, чтобы не нависать над душой. Он смотрит на Майка, на Стэна, на Эдди, на всех остальных, подбирая слова. – Думаю, разумнее всего в-выяснить, чем руководствовались те, кто выступил против. Эдди? Билл дарит ему подбадривающую улыбку, и Каспбрак шумно втягивает воздух через нос. – Окей. Начнем с того, что я считаю полной дичью сам концепт повторения опыта «Radio Rock»… Беверли и Бен протяжно стонут, сутулясь и обмякая на стульях. Эдди закатывает глаза. Билл терпеливо поджимает губы, слегка смещаясь в сторону. – Не очень-то конструктивно. Пояснишь? – Да тут и пояснять нечего! Не буду говорить о том, что найти судно и организовать радиовещание в гребаном открытом океане кажется мне весьма сомнительной авантюрой… – Ты буквально так и сказал. – Заткнись, Ричи. Хорошо, послушайте, я понимаю – я тоже безумно люблю “The Boat that Rocked”, и, будь мне, не знаю, лет тринадцать, так же загорелся бы этой идеей, но проблема в том, что мне не тринадцать, а еще, если вы вдруг забыли, их чертов корабль утонул… вы вообще досмотрели фильм до конца? – Нет, но спасибо за спойлеры, – Бен роняет голову на стол и тихо стонет. Эдди, может, и пожалел бы его, вот только Хэнском проголосовал «за», а значит так ему и надо. Майк подходит ближе, стаскивая со стола овсяную печеньку. – Допустим, технический аспект улажен. И не только в теории. Я тут работал над… кое-чем, способным усилить нашего «комнатного диджея», так что как минимум с эргономичностью проблем быть не должно. Ричи вскидывает бровь, размещая щиколотку одной ноги на колене другой. – Что насчет стабильности сигнала? Их бедра чуть соприкасаются, и Эдди чувствует тепло его тела. Он не уверен ни в какой стабильности от слова совсем. – С этим тоже все в п-порядке, – Билл заглядывает в пометки, сделанные в блокноте, и рассеянно грызет кончик карандаша. – Мы не будем находиться в плавании все время. С-скорее, потратим несколько часов, чтобы максимально удалиться от материка, и вс-встанем на якорь. – То бишь, поплещемся на мелководье? – фыркает Тозиер, и Майк усмехается в ответ. – Можно и так сказать. Все как у “Radio Rock”… – Иисусе, сколько раз вам повторить, что это не лучшая аналогия? Вы бы еще, блять, Титаник вспомнили! – Эдди обреченно накрывает лицо ладонями, когда Ричи утешительно хлопает его по спине. – Ладно-ладно, мы поняли, – Билл примирительно поднимает ладони, однобоко улыбаясь и глядя на Хэнлона. – В общем, Майк уже п-прикрутил таймер к нашему «диджею», так что у нас будет время для того, ч-чтобы добраться до судна. Там нас будет ждать чуд-… эм, подопытный доктора Хэнлона номер два. – Как будто я не в курсе, что вы зовете его «чудовищем». – Черт. И давно? Эдди прочищает горло, скрещивая руки на груди. – Вы отвлекаетесь. – Точно, из-звини. В общем, временнόго лага быть не должно. На корабле у нас будет более к-компактная замена нашему ночному товарищу, расписание эфиров останется неизменным, – Билл снова сверяется с записями, отмечая что-то на полях. – Двух выходных было бы вполне дост-статочно – исключительно в качестве эксперимента. Ощущение неотвратимости становится по-настоящему давящим. Каспбрак тяжело вздыхает, потирая бровь. – Я так понимаю, довод о том, что это банально опасно, тоже признан несостоятельным? – Для таких случаев существуют спасательные жилеты и круги, так что… извини, – Майк хмыкает, дергая плечом. – И что, если кто-то свалится за борт, дурацкий круг реально его спасет? – Спасет, если ты поверишь в это, – подмигивает Марш. – Получается, единственный нерешенный вопрос – само судно. – Вообще-то… у меня есть небольшая яхта, – неуверенно тянет Бен, переглядываясь с Бев, глаза которой зажигаются пониманием. Ричи открывает рот в притворном удивлении, прикладывая ладонь к груди. – Боже, Бенни, если ты настолько богат, может, станешь моим шугар-дэдди? Он дважды ойкает под смех Хэнскома, потому что достается ему от обоих – и от Марш, и от Каспбрака. – И что, твоя яхта вместит всех нас вкупе с загадочным клоном «комнатного диджея»?.. – Нет, конечно. Если бы кое-кто шутил более уместно, я бы успел закончить свою мысль, – в Бена прилетает салфетка, и он фыркает, швыряя ее обратно в Ричи. – В общем, я состою в яхт-клубе, и один из его членов владеет лайнером – скромным таким, но нам хватит за глаза. – И он вот так просто согласится?.. – скептически щурится Эдди, и Хэнском воодушевлённо кивает. – Наверняка. Ты просто не знаешь Джеффа. Душка, а не парень! Само дружелюбие. Скорее всего, нам придется взять его в качестве капитана… если он вообще сможет. Надо уточнить. – Было бы здорово! – Билл возбужденно переглядывается с Майком, не справляясь с безумной улыбкой на лице. – И мы, к-конечно, заплатим за его услуги. У Каспбрака не остается разумных аргументов – кроме, может быть, одного. – Могу я спросить… зачем все это? – Да мы целую вечность не устраивали ничего вместе – я имею в виду, вне дома, – Майк мечтательно вздыхает, потирая руки. – К тому же, есть в морской прогулке какая-то особая… романтика, что ли. – Этот Майк испорчен, – бормочет Ричи, прикрывая рот ладонью – так, чтобы слышал только Эдди, – несите нового. – Кроме того, отдать дань великому фильму было бы действительно здорово. – Разве то, что Бен носит кличку одного из героев, не считается за «дань»? – В свою защиту скажу, что прозвище предложила Бев, – Хэнском выставляет ладони в защитном жесте и хмыкает, – я был не в курсе. Эдди знает, что эта перепалка не имеет никакого смысла. Он принимает поражение и отмахивается, но все равно упрямо сжимает челюсти, сводя брови к переносице. – Я все еще не поддерживаю эту идею. – Да-да, как скажешь, – Бев ухмыляется, словно его согласие – дело решенное, и – ну, это обидно. – Балабол, какие причины у тебя? Только не говори, что не умеешь плавать. – Да уж, после потопа подвала тебе все равно никто не поверит, – смеется Бен, и Ричи морщится, прикрывая глаза. – Слишком рано. – Но если серьезно, Ричи, – Майк задумчиво чешет подбородок, вперив взгляд в темную макушку. – Я думал, ты будешь за. Эдди тоже так думал. Поэтому он молчит, исподтишка косясь на Тозиера, который устало поддевает роговую оправу и ерошит волосы. – Я умею плавать, ясно? Просто вода… не моя стихия. – Ну… мы заметили… – О, заткнись, Банджо, ради всего святого. Стэн неуверенно постукивает пальцем по кончику носа, подаваясь вперед. – Это все из-за того случая, когда ты лет двадцать назад потерял очки в пруду, а потом клялся, что на тебя напала русалка? – вполголоса уточняет он, но слышат, разумеется, все. Бев и Бен обмениваются плохо скрываемыми полуулыбками, и Ричи цокает языком, приподнимая невидимую шляпу. – Отныне по вопросам о постыдных эпизодах моей юности можете обращаться напрямую к мистеру Урису. Стэнли хихикает, бормоча извинения, и Эдди закусывает собственную ухмылку, потому что – конечно же, Тозиер полез купаться в очках – это же Ричи, и он просто невыносим. – Почему ты воздержался от голосования? – интересуется Билл у Стэна, и тот растерянно пожимает плечами, обхватывая кружку чая. – Я не против самой задумки – по крайней мере, звучит весело. Но в тот единственный раз, когда я ходил под парусом вместе с родителями, меня нехило шарахнуло морской болезнью. Так что не уверен, что буду хорошим компаньоном. Он криво и невесело усмехается, и Денбро подходит ближе, аккуратно опуская ладонь на его спину. – Ты будешь незаменимым компаньоном, Стэн. Как и к-каждый из нас, – он оглядывает остальных и открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но передумывает – лишь незаметно касается загривка Уриса и улыбается. – К тому же, тебе с-совсем не обязательно выходить на палубу. А когда мы встанем на якорь – никакой качки не должно быть в-вообще. Стэн кивает в ответ, чуть сдвигаясь и осторожно опираясь головой о его бедро. Билл тихо вздыхает. Его улыбка становится шире, пальцы путаются в мягких кудрях. Все это тепло – чужое тепло, предназначенное не ему – будто бы давит на Эдди со всех сторон. Он неосознанно сжимает руки в кулаки и гортанно стонет, прижимая их к глазам. – Поверить не могу, что вы так легко сдались. Предатели. – Уж кто бы говорил, – хмыкает Ричи, и Каспбрак беззлобно пихает его в бок. – Я еще ничего не подтвердил. – Как и мы. – Ох, это может продолжаться до бесконечности, – Марш тоскливо косится на часы и массирует виски, – кстати, мы почти опаздываем на эфир. Майк вдруг шумно выпускает воздух, хлопая себя по бокам, и неловко прочищает горло. – Ладно, я… не хотел говорить об этом так, но лучше, наверное, предупредить сейчас. В общем, если бы мы все же решились на это… эм, путешествие, я бы пригласил… Аманду. Наверное. Если вы не против и… – Говнюк, – шепчет Эдди одновременно с Ричи, пока остальные тупо пялятся на явно смущенного Хэнлона. Стэн выпрямляется на стуле, и ладонь Денбро соскальзывает на его лопатку. Бев и Бен теряют дар речи, глядя то на Майка, то друг на друга. Эдди сжимает и разжимает кулаки, потому что – проклятье, его действительно так просто развести на что-то подобное? – То есть ты все это время держал в рукаве главный козырь, да? – Ричи присвистывает и первым вскидывает руку, оборачиваясь к остальным. – Ну что, кто теперь за? В воздух поднимаются руки всех Неудачников. Урис издает наполовину обреченный, наполовину мученический звук. – Надеюсь, эта вылазка окажется веселее, чем та, что началась в лесу, а закончилась в больнице, потому что кое-кого укусил клещ… – Да это было-то один раз! – Тозиер закатывает глаза, отмахиваясь, и Бев лукаво щурится, наклоняясь над столом. – Тогда как насчет того раза, когда тебя чуть не сбил детский паровозик? – Тебя чуть не сбил кто?! – Неважно, Спагетти. Все, что случается в Луна Парке, остается в Луна Парке! Он угрожающе хмурится, и Бев, хихикая, жестом застегивает рот на замок. Эдди мало что понимает, кроме того, что Ричи – ходячая катастрофа, но это не новость. Он ощущает, как глупое, отчаянное сердце суматошно бьется о ребра, когда Тозиер подмигивает ему, едва заметно усмехаясь уголком губ. Эдди чувствует острую потребность в информации о дате своей смерти. – И когда вы планируете реализовать ваш… план? – Наш план, – Билл улыбается, вновь заглядывая в блокнот, а затем – в календарь на телефоне. – Как нас-счет следующей недели? Ему отвечают нестройные одобрительные выкрики. Каспбрак опускает веки, прислушиваясь к тому, что испытывает – страх, неуверенность, смирение, волнение, предчувствие чего-то, что он не может определить. Возможно, он все-таки спит. Возможно, все эти месяцы просто снятся ему, и он вот-вот проснется, разобьет стакан и впервые поговорит по душам со Стэнли. Возможно, он и вовсе до сих пор бредит, наглотавшись прозака в честь сочельника, в своей пустой дорогой старой квартире. И нет никаких Неудачников. И нет никакого Радио. И Ричи нет тоже. От этой мысли вдруг становится так паршиво, что он невольно распахивает глаза, поворачиваясь к Тозиеру – только для того, чтобы наткнуться на задумчивый изучающий взгляд. Эдди облегченно вздыхает и невольно расслабляется. Ричи здесь. Они все здесь, и это «здесь» действительно существует, но главное – главное, Ричи здесь, и его теплая ладонь определенно точно лежит на спинке его стула, слегка касаясь спины. Все прочее не имеет значения. Ему все равно, осуществят ли они в итоге эту авантюру. Он, в принципе, не против провести остаток своей жизни вот так – в кругу друзей, с которыми хоть на край света, в месте, которое он по-настоящему считает домом. Поэтому – не важно, что будет через неделю. Важны только костяшки пальцев, невольно пробегающие по его позвонкам, и чертов таймер над дверью студии, оповещающий о начале общего блока. Об остальном он подумает как-нибудь потом.

***

Но авантюру они, конечно, осуществляют. Пятничным вечером Майк покидает дом за рулем арендованного минивэна. Часть багажного отсека занимают коробки с пластинками и аппаратура, но единственным действительно внушительным грузом и тем самым «чудовищем Франкенштейна 2.0» оказывается воистину древний музыкальный автомат для винила – из тех, что требуют монетку за выбор песни. Хэнлон с гордостью заявляет, что перепрошил его от и до. Ричи уточняет, запускается ли он пинком, потому что на его сородичах это определенно срабатывало. Майк обещает запустить пинком Ричи, потому что это сработает точно. Около четырех утра остальные собираются в гостиной. Разница между жаворонками и теми, кто привык бодрствовать по ночам, ощущается так остро, что Эдди не выдерживает, заваривая кофе для Бена и Бев – из жалости и соображений безопасности, поскольку эти двое собираются ехать в одной машине, и отговорить их не выходит даже у Билла. А когда они в очередной раз возобновляют начавшийся неделю назад спор о целесообразности и гуманности рыбной ловли с корабля с условием выпуска добычи на волю, Стэн просит Эдди взять их с Денбро в качестве пассажиров, тем самым предоставляя Марш и Хэнскома самим себе. Каспбрак покидает дом последним. Он закрывает дверь на ключ, поправляя сумку и морщась от боли в плече, и шумно вздыхает, прежде чем направиться к своему автомобилю. Все его внутренности буквально напрягаются в ожидании очередной шутки от Тозиера, но тот, увидев его баул, лишь улыбается – как-то странно, по-особенному – и оборачивается к Урису. – Эй, Стэнни, не закрывай багажник! Расчисти немного места для аптечки. И – ладно. Эдди упорно игнорирует то, как его бросает в дрожь, и то, как горит его лицо; он совсем не думает об этом, пока плавно направляет свой старенький чихающий форд по направлению к порту, и совсем не пялится на созерцающего вид из окна Тозиера. Билл и Стэн о чем-то тихо переговариваются на заднем сидении; Каспбрак умышленно не разбирает слов, но их голоса успокаивают его, заземляют, помогают сосредоточиться на деле и на указаниях навигатора. На пристани они замечают Майка, стоящего около яхты Бена, на борту которой свалены спасательные жилеты. Поначалу Эдди кажется, что он один, но, завидев их, Хэнлон делает шаг в сторону – и тогда он видит ее. У Аманды – длинные светлые волосы, убранные в хвост, и яркие голубые глаза за стеклами круглых очков. Она рассматривает их с явным интересом, но держится уверено и спокойно, и Эдди обменивается вопросительными взглядами с Тозиером, мысленно пытаясь наложить на образ реального человека реплику о сексуальном голосе Майка. – Не получается, – растерянно шепчет Ричи, и Каспбрак кивает, с досадой пиная подвернувшийся под ногу камешек. Билл, как истинный лидер, отмирает первым. Он широко улыбается и подходит ближе, протягивая руку для пожатия. – Привет, Аманда! – Денбро смотрит на нее снизу-вверх, пытаясь скрыть явно рвущееся наружу любопытство. – Билл. Тот, который К-круглосуточный. – Привет, Билл! Рада услышать вживую, – она улыбается так же широко и чуть хмурится, задумчиво поднимая лицо. – Кстати, прозвище довольно… э-э, необычное. – …и она только что заработала свое первое очко, – бормочет Ричи, и Эдди закатывает глаза. – Клуб хейтеров откроется только в п-полдень, так что отложим этот разговор, – Билл смеется вслед за Амандой, уступая место Марш, которая, не церемонясь, слегка приобнимает ее за плечи, привстав на мыски ботинок. – Бев Маршмэллоу. Приятно познакомиться! – Взаимно! Как тебе на этом вечном мальчишнике? Беверли лукаво щурится и понижает голос, прикрывая рот ладонью. – Отвратительно… – Эй! Мы, вообще-то, все еще здесь, – Хэнском цокает и качает головой, но улыбается искренне, подавая Аманде руку. – Простой парень Бен к вашим услугам. – Мои поздравления вам двоим! – Аманда поигрывает бровями и усмехается. – Лучшая украденная сенсация дня. – Что, второе очко? – шепчет Эдди, и Тозиер согласно мычит в ответ. – Привет, Аманда. Рад наконец с тобой встретиться, – Урис улыбается ей так же, как улыбался Каспбраку в его первый день – сдержанно, предельно вежливо и почти официально. – Ночная птица. – Привет, Стэн, – Аманда отвечает ему с подобающей серьезностью. Эдди думает, что с психологией у нее явно все путем – и одергивает собственную паранойю. – Твой эфир – лучшее время для проверки домашки. Бочка меда, и все такое. Урис слегка краснеет и благодарно кивает, бросая на Ричи победный взгляд. – Приятно знать. А то один мой друг пытался как-то доказать мне, что в эти часы можно заниматься лишь двумя вещами… – О, да ладно тебе, Стэнни. Кто старое помянет… – Тозиер прочищает горло и шагает вперед, выставляя руку вверх. – Балабол. Дай пять. – Отчего же не дать ведущему любимой рубрики, – она звонко отбивает его ладонь своей, и Ричи присвистывает, одобрительно качая головой. – У этой леди есть вкус! Но что насчет… эм, самого сексуального голоса на Радио? – О! – Аманда притворно выпучивает глаза, а затем смотрит на Майка – чуть дольше, чем нужно – и незаметно касается его пальцев. – Но мы ведь ему не расскажем? Ричи хмыкает – и в этот момент Эдди понимает, что настает его очередь. На мгновение его парализует из-за волнения, причину которому найти не удается. Потому что Аманда кажется дружелюбной, по-настоящему, естественно дружелюбной, и – черт возьми, неужели все из-за того, что он слишком долго ни с кем не знакомился?.. Тозиер вдруг оборачивается к нему – ровно за пару секунд до того, как пауза становится неловкой – и опускает теплую широкую ладонь на плечо. – А это Эдс. – Вообще-то, Эдди, – он приближается, сбрасывая с себя оцепенение – и внезапно все происходящее начинает казаться сюрреалистичным, и оттого успокаивающе безопасным. – Новичок. Пожалуйста, не называй меня как он, иначе я потеряю веру в человечество. – По рукам! – соглашается Аманда, и Ричи разочарованно стонет. – Человечество переоценено, Эдс. – Ты его часть, придурок. Так что ты говоришь о себе. – Ошибаешься. Нельзя переоценить бесценное. Тозиер длинным плавным движением откидывает отросшие до середины шеи вихры назад, и Аманда дарит Эдди взгляд, ставший традиционным в подобных ситуациях среди других Неудачников. Каков, мол, придурок. Как мы, мол, его выносим. И – что-то еще. Он не успевает разобрать. потому что Ричи вдруг вздрагивает от промозглой ночной сырости и морщится, зарываясь носом в ворот тонкой куртки. – Ну и как, долго мы собираемся тут толкаться, как школьники на пятаке? – Да, раз с… официальной частью покончено – как насчет добраться до пункта назначения? Кажется, нам всем не помешает поспать. Аманда подмигивается Хэнлону, и тот заторможено кивает. Эдди запоздало отмечает, как волнение и напряжение медленно покидают его тело. Черт побери, думает он. Это ведь почти как знакомство с семьей. Он улыбается Майку – потому что ему кажется, что это лучшее, что он может сделать. И, наверное, он прав, потому что Майк окончательно расслабляется и улыбается в ответ – открыто так, заразительно, – приобнимая Аманду и мимолетно целуя ее в висок. – Так точно, младший механик Стрэнд. По жилетам! – И где этот пункт? – интересуется Эдди, справляясь с последним ремешком, пока Бен заводит яхту, переговариваясь с еще одним товарищем из клуба, согласившимся отогнать судно обратно, а остальные проходят на борт и размещают багаж. Майк указывает рукой во тьму – туда, где на незримой границе между небом и водой мигает красная точка ожидающего их корабля. – Пятнадцать минут – и мы дома. Как странно, думает Эдди, подходя к Ричи, запутавшемуся в креплениях и застежках, и помогая ему зафиксировать жилет. На ближайшие два дня это и правда наш дом. Он смиряется с этой мыслью достаточно быстро – слишком быстро для человека, который еще не ступил на борт; слишком быстро для человека, который полтора месяца оттягивал переезд в студию, потому что перемены пугали его до усрачки. – А без этой хрени нельзя? – бубнит Ричи, и Эдди щелкает замком на последней перемычке, поднимая голову. Глаза Тозиера – темные и уставшие, а еще странно теплые, такие знакомые и… комфортные, что ли. Ему не хочется сейчас смотреть куда-то, кроме этих глаз. Ему нужно поспать. Им всем нужно. – Только если решишь поиграть в самоубийцу, – Каспбрак прячет зевок в кулак и разворачивается, направляясь к яхте. – Не в мою смену. – И сколько до конца твоей смены? На мгновение он замирает, задумываясь, а затем дергает плечом, не глядя назад. – Лет тридцать пять, наверное. Сорок, если мне повезет. Ричи усмехается в его спину, перебираясь на судно. Он садится рядом с Эдди – потому что Эдди занимает для него место; и нет в мире ничего естественнее, чем они двое, неосознанно жмущиеся друг к другу, чтобы сохранить тепло, отбираемое встречным ветром и холодными брызгами Атлантического океана.

***

– Если ты будешь сверкать своей недовольной миной вплоть до завтрашнего вечера, в следующий раз мы оставим тебя дома. Не ломай кайф, Спагетти. – Я… знаю, знаю, – Эдди вздыхает и опирается локтями о стол, закрывая лицо ладонями. Насколько сильно он не хочет быть «убийцей вечеринки», настолько же он не в силах перестать думать о всякой чуши вроде статистики кораблекрушений, периоде разложения органической ткани в воде и даже гребаных монстрах типа кракена. За те несколько часов, что проходят со времени его пробуждения, он, кажется, успевает заебать всех – но никто даже представить не может, как он заебывает сам себя; и чем дольше он молчит, тем хуже ему становится. Ричи косится на него и задумчиво поджимает губы. Он заглядывает в термос с кофе и хмыкает. – К тому же, ты, вроде как, прихватил с собой все таблетки, которые только смог отрыть в Бруклине, так что все будет отлично. – У меня нет таблетки, которая поможет, если кто-то из вас свалится за борт и начнет захлебываться слизью или собственной рвотой… – Простите, что прерываю, но я тут, как бы, пытаюсь поесть. Стэнли выразительно указывает вилкой на свой завтрак, и Каспбрак виновато опускает голову под тихий смех Билла. – Серьезно, давайте отложим эти обс-суждения на потом. – Желательно, на то «потом», которое начнется на берегу, – кивает Урис, возвращаясь к омлету. Майк встает из-за стола, чтобы отнести тарелку в мойку, когда в каюту-кухню входит хозяин судна. – Хэй, Джефф! – Хэнлон улыбается, хватаясь за сковородку. – Завтрак? Тот замирает и обводит тяжелым взглядом собравшихся Неудачников. Эдди становится не по себе – второй раз. Ну, потому что это второй раз, когда он видит Джеффа. Джефф оказывается широкоплечим мужчиной с длинными темными волосами, перекинутыми через хлястик надвинутой на лоб козырьком вперед бейсболки. У «душки» – глубоко посаженные пронзительные глаза под низко нависающими бровями – либо он все время хмурится, что весьма похоже на правду. За семь часов с момента их прибытия на борт он лишь пару раз покидает капитанскую рубку и произносит всего одну фразу – «меня зовут Джефф», – на все вопросы отвечая кивками или иными не менее лаконичными жестами. Вот и сейчас – он качает головой, возобновляя движение, пока не скрывается в коридоре. – Я начинаю подозревать, что он от нас не в восторге, – бормочет Эдди, и Бен, высунувшийся из соседствующей с кухней каюты, оборудованной под студию, громко фыркает и отмахивается. – Чушь! Он большой фанат – сам так сказал! – Что? Он знает какие-то другие слова, кроме своего имени? – Ричи скептически поднимает бровь, тут же зарабатывая тычок в лопатку от Беверли. – Представь себе, – она стаскивает со стола пару сэндвичей, передавая один подошедшему Хэнскому, и тот благодарно чмокает ее в макушку. – Он просто стесняется. – Джефф, может, и не самый разговорчивый парень, зато шкипер отменный, – Бен откусывает от хлеба с индейкой едва ли не половину, блаженно закатывая глаза. – Черт, на свежем воздухе любая еда вкуснее!.. – Особенно, если не ел почти двенадцать часов, – Марш щурится, щипая его за бок, и разворачивается к остальным. – По крайней мере, мы можем быть уверены, что находимся в самых надежных руках. Эдди вздыхает, отбирая у Тозиера термос, чтобы глотнуть кофе. Неполные три часа нестабильной тревожной дремы и легкая ощущаемая на бессознательном уровне качка отзываются секундным приступом тошноты. Гудок, сообщающий о минутной готовности к становлению на якорь, заставляет его болезненно вздрогнуть. – Тебе легко говорить. Если верить статистике, в случае крушения у вас с Амандой самые высокие шансы на то, чтобы выжить. – Если верить статистике, женщины вообще живут дольше мужчин, – Аманда усмехается, отбивая пять улыбающейся Бев. – И почему это? – Ричи отставляет напиток, скрещивая руки на груди и подаваясь назад. – Только не говори «потому что мы умнее». – Не скажу. Но я бы точно не стала качаться на стуле после предупреждения об остановке. Тозиер непонимающе хмурится – и именно в этот момент раздается приглушенный звон разматываемой цепи, после которой корабль дергается на месте. Несильно, но достаточно для того, чтобы Ричи, пошатнувшись, завалился на спину вместе с несчастным стулом. Эдди склоняется над ним, поджимая губы, чтобы не рассмеяться, несмотря на то, что другие Неудачники не считают нужным скрыть свое веселье. Глубокомысленный взгляд Ричи направлен прямо – в потолок, – и чуть сползшие наискось очки отражают солнечный свет, льющийся в окна рубки. – Дерьмо, – вздыхает он, на пробу поводя плечами и будто бы устраиваясь поудобнее. – Они и правда умнее. – А наша следующая песня посвящается прилегшему отдохнуть Балаболу. Проснись и пой, бездельник! Бен прибавляет громкость на единственном принесенном на борт проигрывателе, и из усилителей доносится бодрый свист, сопровождаемый динамичным басовым соло – восемьдесят семь-слеш-сто семьдесят четыре удара в минуту. Wake up, it's a beautiful morning Honey, while the stars are still shining… – Ненавижу тебя, – бубнит Ричи, поправляя очки и задирая голову, чтобы посмотреть на смеющегося Хэнскома. – И всех вас. Кроме Спагетти. – Нет, я не помогу тебе подняться. Даже не проси. Тозиер вздыхает снова – разочарованно и с притворной горечью, – хотя его стопа покачивается в заданном песней темпе. Эдди смотрит на болтающиеся развязанные шнурки и испытывает небывалую легкость, а еще – запоздалое, и от того внезапное предвкушение путешествия в лучшей компании из всех возможных. Oh momma, I wanna go surfing… Oh momma, I don't care about nothing… – Должна ли я чувствовать себя виноватой? – Аманда с улыбкой протягивает Ричи новый сэндвич, когда тот все же усаживается на место. Тозиер кусает его и задумчиво мычит, одобрительно кивая. – Если этот бутер спонсирован твоим чувством вины – просто обязана. Она закатывает глаза, возвращаясь к прерванному разговору с Майком, и шлепает Ричи по руке, когда тот пытается стащить еще один сэндвич с тарелки Хэнлона. Итак, несколько наблюдений об Аманде. Стекла в ее очках тоньше, чем в очках Тозиера, и периодически она поднимает их на лоб или снимает вовсе. Большую часть времени она проводит с Майком, помогая ему с отладкой аппаратуры, но при этом умудряется поприсутствовать на каждом эфире в качестве молчаливого заинтересованного слушателя – и, фактически, зрителя. Иногда она подает пластинки или приносит чай, а иногда пропадает на палубе, снимая альбатросов – и Хэнлона, вообразившего себя тем самым атлетом из рекламы Old Spice, – или просто наблюдая за океаном. Быстрее всего она сходится с Бев, Беном и – что удивительно – Стэном: Эдди застает ее в компании Уриса в перерыве перед вечерним блоком за обсуждением исследований Хокинга, и выясняется, что они оба – большие фанаты, потому что Стрэнд преподает физику, а Стэн… ну, Стэн просто любит читать, особенно про что-то связанное с небом. Билл сдается немногим позже: Ричи заряжает бумбокс кассетой с лучшими песнями OutKast, и взгляды Неудачников устремляются к проходу на помост, где Майк и Аманда, облаченные в яркие оранжевые жилеты поверх курток, крутятся в жалком подобии то ли твиста, то ли свинга, хохоча и задыхаясь, но не останавливаясь и не замедляясь. If what they say is "Nothing is forever", Then what makes, then what makes, then what makes, then what makes, Then what makes love the exception?.. – Черт возьми, – Денбро, присоединившийся к эфиру ввиду отсутствия помещения для аппаратной, растерянно смеется, потирая лоб. – Майки реально по уши влюблен, да? Его глаза блестят – сентиментально, с некоторой отеческой гордостью и светлой грустью. Эдди задается вопросом, что же с ним будет на свадьбе Бена и Беверли. А потом он замечает, как Аманда подхватывает поскользнувшегося Майка под локти, прижимает к себе и начинает качаться из стороны в сторону; он замечает, как ее волосы распускаются и, подхватываемые ветром, разлетаются во все стороны, но она не обращает на это внимания, потому что смотрит только на Хэнлона, улыбаясь ему так широко и искренне, что глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди трепещет от восторга. – Думаю, у них это взаимно, – отвечает Каспбрак, и его голос сипит от переизбытка эмоций и осознания того, что Аманда, кажется, покоряет и его – вот так, без особых усилий, просто потому что с ней Майк выглядит таким счастливым, каким Эдди не видел его за долгие годы их дружбы. – Что?! Он реально так и сказал? «Скользнул ко мне в сообщения»? – Стрэнд фыркает, и ее плечи подрагивают от смеха, пока Хэнлон бормочет неразборчивые оправдания. Они перекусывают лапшой быстрого приготовления перед эфиром Стэна; Эдди без воодушевления ковыряет разваренную и с легкой руки Тозиера приправленную всеми найденными специями недо-пасту, молясь о том, чтобы его успешно канувший в Лету еще в университетские годы гастрит не воскрес из мертвых. – Сомневаюсь, что это можно было бы назвать профессиональным подкатом… – Ну куда уж ему до Аманды-у-него-такой-сексуальный-голос… – Ричи салютует ей вилкой, и она краснеет – но тут же ухмыляется и вздергивает подбородок. – А что, шутки про чужих мамочек работают лучше? – Стрэнд многозначительно приподнимает их с Майком соединенные руки, и Тозиер давится, кашляя в кулак. – Ну так, – Бев подается вперед, облокачиваясь о стол, заинтригованно складывая ладони у лица, – что он тебе написал? – Пожалуйста, не надо, – обреченно шепчет Хэнлон, и Аманда улыбается ему, склоняя голову на бок. – Да ладно тебе. Это было мило! – Майк вздыхает, смиренно кивая, и она снова смотрит на Марш, задумчиво хмурясь. – Не помню дословно, кажется, что-то вроде «спасибо, но если захочешь услышать по-настоящему сексуальный голос – вот ссылка на собрание хитов Блэйка Шелтона»… – Вперед, фермеры! – Ричи вскидывает в воздух вилку, уворачивается от брошенной Хэнлоном салфетки и почти роняет коробку лапши на пол – прямо на глазах у пересекающего каюту по направлению к уборной капитана. – Привет, Джефф! – Билл указывает на свободное место за столом – точнее, на небольшой просвет между Стэном и Майком – единственными, кто не прижимается плечом к плечу. – Присоединишься? Джефф вновь обводит их взглядом, от которого шея Эдди покрывается гусиной кожей. – Нет, спасибо, – басит тот, после чего бесшумно удаляется. Его длинные удерживаемые хлястиком бейсболки волосы качаются из стороны в сторону при каждом шаге, шлепая по лопаткам, и Каспбрак пялится на это, как завороженный, пока он не скрывается из виду. – Дерьмо. Он и правда говорящий, – шипит Ричи, отставляя неоконченный ужин и оборачиваясь к Эдди. Темные широко распахнутые глаза поблескивают за стеклами очков, а лицо удивленно вытягивается. – Ага. А еще ты чуть не засрал его корабль. При нем же. – Значит, если мы и пойдем ко дну, то явно неслучайно. Ричи – последний, кто не сдается под натиском харизмы Аманды. При этом он весьма дружелюбен – ну, настолько, насколько это понятие вообще может быть применимо к Ричи, – но Эдди знает его слишком хорошо, чтобы понять, что он все еще сопротивляется. Возможно, из-за проблем с привыканием к нововведениям – даже если это всего лишь чья-то девушка, которую он не увидит еще достаточно долго для того, чтобы вообще забыть о ее существовании. Возможно, из принципа – в конце концов, он был последним, кто смирился с вторжением Эдди в его микромирок, так с чего бы ему так быстро открываться кому-то совершенно незнакомому? И все же – он именно сопротивляется. Эдди видит это, потому что иногда Ричи как будто забывается, оживленно споря с Амандой о том или ином альбоме, а затем одергивает себя, захлопывается, как морская раковина, дергая плечом и возвращаясь к своим шуткам из шорт-листа под грифом «доебаться до новенького». И все это так глупо, отчаянно наивно, по-детски – но Каспбрак понимает его, и его глупое сердце предательски щемит, когда он видит эти сведенные к переносице брови и сжатые челюсти, потому что «нет, Спагетти, я не собираюсь вступать в ваш фанклуб имени главного амбассадора сексуального голоса Майка, мне не пять лет, в конце концов»; и он хочет ответить: конечно, ведь ты ведешь себя на все четыре, – но молчит, пряча улыбку и дрожь в пальцах, зудящих на кончиках от желания разгладить морщинку над мостом оправы очков. Аманда и правда покоряет всех – ну или почти всех, – потому что каким-то образом она похожа на каждого из них, но в то же время оказывается совершенно уникальным человеком. Человеком, заставляющим Майка светиться изнутри и улыбаться так, словно он сорвал гребаный джекпот. Он улыбается точно так же, когда Эдди находит его на палубе в разгар эфира Стэна. Майк держится за чуть облупившиеся перила и смотрит вдаль – во тьму, скрывающую их настоящий дом. – Не спится? – интересуется Каспбрак, пристраиваясь рядом, но чуть дальше от ограждения – просто на всякий случай. Хэнлон пожимает плечами, продолжая улыбаться, и вздыхает. – Насыщенный день. Захотелось… ну, знаешь, проветрить мозги. Эдди согласно кивает, усмехаясь. – Аманда уснула? – Ага. У нее режим, и все такое. Ох уж эти преподы, – он смеется, качая головой, и шумно втягивает воздух, распрямляясь и расслабляясь. У Эдди – ходуном ходящие внутренности, потому что Майк выглядит таким свободным, счастливым и целым. Потому что он этого заслуживает – всегда заслуживал, хоть и не казался несчастным прежде. Потому что он преображается так сильно, что Каспбрак и правда начинает верить в это и в то, как оно меняет жизнь. – Она чудесная, – негромко, словно по секрету, говорит он. Возможно, об Аманде. Возможно, об этом. Хэнлон смотрит на него снова – не с благодарностью, но с солидарностью, трепетом и пониманием. – Да. Я знаю.

***

Стэн ерзает, разворачиваясь и утыкаясь лбом в обшитую деревом стену кубрика. Он накрывается одеялом по самую линию роста волос; становится темно и душно, и Урис искренне надеется на то, что это поможет ему уснуть – или хотя бы отключиться из-за недостатка кислорода. Он слышит тихий уверенный стук и вздыхает. Кричать не хочется – наверняка это выйдет ему боком; но на то, чтобы промычать в ответ, силы находятся, и через мгновение он улавливает скрип открывающейся двери. Это Билл – Стэн знает, что это Билл, еще до того, как тот входит в каюту, но все равно высовывает нос из-под покрывала, щурясь из-за льющегося сквозь небольшое круглое окно солнечного света. – Утро, соня, – улыбается Денбро, подходя ближе и пристраиваясь на краю кровати. – Такое себе утро в два часа дня, – бубнит Стэн, перекатываясь на другой бок, чтобы разговаривать было удобнее. Его желудок мгновенно реагирует на это движение очередной волной тошноты и прошибающей тело слабости, от которой слегка темнеет в глазах, а комната начинает кружиться. Но все это – второстепенно. На первом месте – нахмуренные брови Билла и то, как он старается казаться беззаботным, хотя уголки его губ подрагивают от сдерживаемого беспокойства. Билл снова беспокоится из-за него. За него. Это все еще вызывает у Стэна странные, смешанные чувства – вину и сожаление, приправленные неверием и сладким волнением. – Ты пропустил завтрак, так что я… п-принес тебе чай. Ромашковый. С-слышал, помогает при укачивании. Денбро смотрит на кружку, зажатую в своих ладонях, а затем на Уриса – и тому кажется, что он, минуту назад мечтавший врасти в тонюсенький матрас, чтобы никогда больше не вставать на ноги, способен пробежать марафон. Возможно, прямо по воде. Даже если это не закончится ничем хорошим. А оно явно не закончится. – Спасибо, – Стэн садится, преодолевая очередной спазм, и осторожно принимает горячую чашку, чуть покачиваясь от напряжения. Билл тут же подхватывает его под локоть и не отпускает, пока он не заканчивает пить. Ему и правда становится немного лучше; он улыбается в ответ с теплотой и признательностью, и следующий вздох дается ему гораздо легче. – Вообще-то, я пытался добраться до студии. Хотел попасть на утренний эфир, но… Кажется, просто не выходить на палубу – хреновая превентивная мера в контексте морской болезни. Он разводит руками, ухмыляясь, на что Денбро весело фыркает и отмахивается. – Похоже, на этой ч-чертовой посудине не удалось нормально поспать никому из нас. Не в обиду Джеффу, – он воровато оглядывается, словно тот может оказаться в кубрике, и Стэн тихо смеется. – По крайней мере, даже Ричи завалился под к-конец, так что – ну, можешь представить, что было. Ни разу за всю свою жизнь Стэн не встречал никого невыносимее и противнее, чем разбуженный раньше времени Тозиер, так что – о, да, он может. – Шоу? Билл кивает, отставляя пустую чашку на откидной столик у окна. – Шоу. Его ладонь скользит по предплечью Уриса вниз, но не исчезает, останавливаясь в районе запястья. Он проводит большим пальцем по выпирающей косточке, и от такого простого жеста у Стэна перехватывает дыхание, потому что внутри него так много всего, и все это – из-за Билла. Для Билла. – Как ты себя… чувствуешь? – Денбро переплетает их пальцы и заглядывает в его лицо – снизу-вверх, робко, нерешительно, словно давая пространство для отступления. Стэн прекрасно осведомлен о своих проблемах с рефлексией; с таким огромным количеством страхов, пунктиков и прочих фишек до кучи невозможно не быть пугливым и мнительным, но это нормально – теперь он знает, что это нормально. Он знает об этом благодаря Биллу – Биллу, который смотрит на него вот так; и, возможно, виной всему чертова рефлексия, но Урис уверен, что так он не смотрит больше ни на кого. Так, словно перед ним нечто сложное, нечто, что он хочет и не может разгадать, несмотря на то, что интуитивно понимает лучше, чем кто-либо другой. Так, словно перед ним нечто диковинное – но не хрупкое; с интересом, но без испуга; с заботой и трепетом, но без фанатичного слепого обожания. И в чем Стэн уверен наверняка, так это в том, что никто не смотрит на него так, как Билл. Потому что – ну, это же Билл. Билл, который учит его не бояться и принимать свои страхи, даже если сам не подозревает об этом. Билл, вдохновляющий его каждый день, Билл, из-за которого он ощущает себя таким… особенным – и таким обычным. Билл, непреднамеренно отставляющий ему подсказки, будто хлебные крошки; эти подсказки – в мелочах: в улыбках и взглядах, в случайно брошенных фразах и поступках. И в этих подсказках кроется что-то, что Урис не может облачить в слова, но зато может использовать для того, чтобы стать лучше. Он знает, что Билл не имеет в виду его состояние – по крайней мере, не физическое. Он прислушивается к себе, ищет отзвуки самобичевания или осуждения – вечных спутников, главных судей, соседей по больничным койкам – и в конце концов умиротворенно улыбается. Внутри него – штиль с легким оттенком сожаления, а еще желание поскорее оправиться и вернуться в строй. Но на этом – все. – Я в порядке, – Стэн кивает Биллу, и тот мгновенно возвращает ему улыбку, ни на секунду не сомневаясь в его искренности. Его улыбка – любимая часть дня. Урис хочет поцеловать его – настолько сильно, что пальцы ног сводит, – но его все еще слегка мутит, и эта идея, несмотря на всю ее заманчивость, не кажется самой удачной. Во всяком случае, до тех пор, пока Денбро не подается вперед, прижимаясь к уголку его губ своими. Они оба замирают; Стэн снова прислушивается к себе – или, если точнее, к реакциям собственного тела – и не чувствует ничего, кроме медленно разливающегося тепла и приятной тяжести в груди. Он выдыхает и прикрывает глаза, поворачивая лицо и углубляя поцелуй, притягивая Денбро за рубашку, пока тот держится за его плечо, и все происходящее кажется таким правильным, дивным, почти исцеляющим. – Я могу… сходить за Эдди. Точнее, за его ап-птечкой, – Билл тяжело дышит, опустив взгляд и пытаясь взять себя в руки. Он проводит языком по губам, и Стэн шумно втягивает воздух через нос. – Уверен, у него есть что-нибудь… подходящее. – Хорошо, – соглашается Урис, замедляя темп вдохов и выдохов, успокаиваясь; волна жара опадает, тлея и покрывая внутренности огненной пылью – щекочущей и звонкой. Они сидят так, касаясь друг друга, еще какое-то время. Даже когда их сердечные ритмы выравниваются, а губы остывают, они все еще здесь – в солнечном свете, на фоне пронзительной голубизны неба, расплескавшегося над гладью воды. Когда Билл подается назад, Урис рефлекторно тянется следом и быстро целует его в переносицу, прежде чем отстраниться с мягкой улыбкой. Глупо, но он не хочет, чтобы тот уходил – пусть даже и на пару минут. Не сразу после того, как превратил почти испорченное утро в нечто по-настоящему… замечательное. Денбро пару раз заторможено моргает, а затем вдруг лукаво щурится и ухмыляется. – А вообще… думаю, пять минут погоды не сделают. М? Он скидывает ботинки, не церемонясь со шнурками, и забирается с ногами на кровать. Стэн смеется, даже не пытаясь ворчать, потому что – ну, это же Билл. – Думаю, можем поднять ставки до десяти. Билл довольно кивает, ныряя к нему под одеяло и обнимая за талию. Он оставляет на его макушке поцелуй, от которого по спине Уриса бегут мурашки, а тошнота вновь ненадолго отступает. В руках Билла тепло и спокойно. Свет больше не кажется ослепляющим, комната больше не вращается перед глазами. И, в принципе, Стэн счастлив.

***

Ричи делает глоток чая, откидываясь назад вместе со стулом – и давится, едва не падая, когда проходящий мимо рубки Джефф бросает на него тяжёлый взгляд из-под сведенных к переносице бровей. – Клянусь богом, этот чувак меня ненавидит, – бормочет он, вытирая подбородок, и Эдди закатывает глаза, сдвигая наушники на затылок. – Может, потому что ты весь день доебываешься до него с просьбой порулить? – Но вчера он дал порулить Бену!.. – Ричи, ради Христа, они буквально состоят в одном яхт-клубе, – Каспбрак качает головой, разворачиваясь к микрофону. – Тем более мы встали на якорь, умник. Скажи спасибо, что Джефф вообще пустил тебя на борт. – Как будто у него был выбор… Действительно, думает Эдди, наблюдая за Амандой, которая умело перезаряжает «комнатного диджея 2.0», едва ли не по пояс погружаясь в стеклянное нутро, чтобы заменить пластинки. – Лихо ты, – замечает он, делая пространный жест рукой, когда Стрэнд оглядывается, улыбаясь ему через плечо. – Мне не впервой. Когда-то эта малышка стояла в антикварной лавке моего отца, – она любовно оглаживает стальную рейку на внутренней обшивке автомата и вздыхает, – а потом Майк подарил ей вторую жизнь. – Ей? Малышка? – Ричи отставляет кружку на стол, выпрямляясь и поддевая указательным пальцем очки. – Это что, еще одна женщина на корабле?! – Ты такой придурок, – стонет Эдди, закрываясь ладонями, и Аманда смеется, взмахивая волосами. – Ага. Очередная потенциальная выжившая в случае крушения. – Вот дерьмо, и ты туда же! Вообще-то, тебе должно быть стыдно за то, что ты пропустила потенциальный последний эфир своего любимого ведущего. Аманда замирает и непонимающе хмурится, пока ее черты не преображает внезапное озарение – и тогда она фыркает, лукаво щурясь, и вновь ныряет в музыкальный аппарат с новой пластинкой. – Я не говорила, что ты мой любимый ведущий. Я сказала, что ты ведущий моей любимой рубрики, – она вытаскивает черный виниловый диск, аккуратно помещая его в квадратный конверт с портретом Джима Моррисона, и подмигивает Тозиеру. – Один из ведущих, если быть точной. И, как видишь, я ничего не пропускаю. Пару секунд Ричи тупо пялится на нее, не моргая, И Эдди хочется рассмеяться, потому что то, с какой скоростью выражение его лица из самодовольного становится кислым, достойно персональной замедленной видеосъемки. Исключительно для личного пользования Каспбраком. Разумеется. Он хлопает в ладоши, скалясь от уха до уха, и подается вперед. – Ха! Отсоси! Стрэнд прыскает, когда Тозиер медленно оборачивается к нему, скептически вскидывая бровь и криво ухмыляясь. Его темные глаза сужаются, опасно сверкая. – Вот так сразу? Может, сначала все-таки сходим хоть на пару свиданий? – Иисусе, – выдыхает Эдди, роняя голову на стол – отчасти для того, чтобы скрыть свои пылающие щеки. Дерьмо, думает он, ощущая пробегающую по позвоночнику дрожь. Я в дерьме. – Погодите, – Аманда снова выныривает из автомата, разминая плечи и чуть морщась, – разве вы, ребята, не встречаетесь, или типа того? Каспбрак подскакивает так резко, что ударяется коленкой о нижнюю часть столешницы – но даже не замечает этого, сглатывая вязкую слюну и чувствуя, как его глупое, отчаянное сердце подскакивает вместе с ним, застревая где-то в горле. – Что? Нет, – он непринужденно смеется – ладно, он старается смеяться именно так, но из-за спазма в груди получается в лучшем случае неубедительно. – Нет, мы не… нет. – Мы – лучшие друзья, – кивает Ричи, отводя взгляд, когда на него смотрит Эдди. Его челюсти напрягаются до играющих желваков, но он улыбается – скупо и необычайно деликатно. Напряжение между ними не снимает даже заканчивающаяся зажигательным гитарным рифом песня The Offspring. Аманда в последний раз задумчиво хмыкает, прежде чем вновь отвернуться, взмахивая рукой. – Ну ладно. Значит, показалось. Эдди не успевает ответить, потому что Тозиер прочищает горло и включает микрофон. Это отрезвляет. В конце концов, они на работе, и не стоит забывать о профессионализме, субординации и… – Итак, это была “You're Gonna Go Far, Kid” – естественно, зацензуренная, ведь нам посчастливилось вещать средь бела дня, – Ричи складывает пальцы в «козу», встряхивая копной и без того растрепанных вихров, и цокает языком. – Между тем, предлагаю вернуться к теме сегодняшнего обсуждения. Не напомнишь нашим слушателям, Эдс? Он склоняет голову к плечу, подмигивая, и Каспбрак втягивает воздух сквозь зубы, превращая ответную улыбку в оскал. Как же я тебя ненавижу, думает он – и это ложь, наглая, безбожная, откровенная ложь. Потому что – к черту субординацию, если он единственный, кто хотя бы делает вид, что пытается о ней позаботиться. К черту Аманду с ее тупыми догадками. К черту Ричи и его нахальные, бесстыжие, совершенно прекрасные глаза. Он вздыхает снова, подыгрывая этой иллюзии нормальности, и кивает. – Что делать, если ты оказался в одной лодке с тем, кого терпеть не можешь. – Отлич-ч-чная тема! – Ричи щурится и подпирает щеку кулаком. – Что думаешь? В его взгляде – вызов, предвкушение, интрига и что-то еще, что-то темное и нечитаемое, что-то, отчего у Эдди тяжелеет в желудке. – Я думаю… – он быстро проводит кончиком языка по нижней губе и видит, как Тозиер цепляется за это движение, как мутнеет его взор и трепещут ресницы, – … думаю, я в этом спец. Где-то совсем рядом, по другую сторону стола, Аманда тихонько присвистывает и хихикает, но Каспбрак не обращает на нее никакого внимания. Он пялится на Ричи, который пялится в ответ, и все, что имеет значение в данный момент – последние сорок минут их эфира. Он должен выстоять – он, блять, должен это сделать, потому что чертов Балабол может терзать его сколько угодно, потому что Эдди может сколько угодно терзать сам себя, но он ни за что не позволит этому отразиться на его работе. И он не позволяет. – …способ номер девятнадцать: пищевое отравление. Все, что вам нужно сделать – прикинуться больным, для надежности – опционально – пожаловаться на тошноту. Тогда даже самые надоедливые соседи оставят вас в покое – если они, конечно, не конченые мудаки… – А если при этом провоцировать рвотные позывы – вообще за милю обходить будут. Эдди морщится, пощипывая переносицу. – Вариант для самых мерзких, но все же вариант. Только не воспринимайте название данного способа как призыв к прямым действиям: за умышленное отравление кого-либо можно схлопотать вполне реальный срок. – В случае поимки, – уточняет Тозиер, и Аманда согласно мычит. – И доказательства состава преступления… – Что… нет! Забудьте об этом. Исключительно притворство и актерская игра, ведь вся жизнь – театр, или как там говаривал дедушка Шекспир… – Кстати, есть версия, что не все свои произведения он написал сам, – Ричи поправляет очки, подаваясь вперед, – по другой версии никакого Шекспира вообще никогда не существовало… – Оставим монологи о литературе специалистам, которые действительно читают книги, а не листают страницы в поисках картинок, – Эдди невольно улыбается, когда Тозиер кривится, показывая ему язык, и опускает веки. – К тому же, помните: этим самым надоедливым соседом можете оказаться вы сами. Не делайте с другими того, что не хотели бы испытать на себе. – Это все, конечно, здорово, познавательно и очень по-христиански, но почему все твои способы ориентированы на то, чтобы избавиться от общества попутчика? – Ричи подпирает висок указательным пальцем одной руки, пока другой рисует невидимые спирали в воздухе. – Неужели хэппи-энд невозможен? Откуда-то с палубы слышится особенно громкий выкрик чайки. Каспбрак, залипший на плавные жесты Ричи, моргает и кашляет в кулак. – Отчего же! Можно смириться с происходящим и принять неизбежное, создать подобие обоюдного комфорта и поддерживать его до конца путешествия – как бы далек этот конец ни был. Не самый простой способ, но, пожалуй, самый… окупающийся. – Как это мило, – Тозиер прикладывает ладони к груди, высоко вздыхая, и расплывается в сладкой улыбке. – Полюби ближнего своего, даже если он возлежит с женой твоей! Все по заветам старины Создателя!.. – Не обязательно никого любить. Возможно, вы сойдете на берег, и ваши дороги больше никогда не пересекутся. Возможно, одна эта мысль послужит хорошим стимулом для того, чтобы вытерпеть выпавшие на вашу долю невзгоды. И, раз уж мы заговорили о путях – пусть за меня продолжит Линдси Бакингем. Уверен, у него выйдет лучше. Эдди отточенными до автоматизма движениями заряжает проигрыватель и прибавляет звук, отключая микрофон. Он бездумно настукивает носком в кроссовке неровные восемь восьмых вступления, когда поднимает взгляд на Ричи, мгновенно отмечая поджатые губы и бледность, из-за которой темные глаза кажутся будто бы выжженными на его лице. Loving you isn't the right thing to do How can I ever change things that I feel? И – ну, это даже не дерьмо. Это какой-то совершенно новый уровень. Ему хочется врезать себе чем-нибудь тяжелым, потому что весь вид Ричи подсказывает, как именно он воспринял сказанное, но – господь свидетель, Эдди не имел ничего подобного в виду. Черт возьми, кто вообще выдал ему разрешение раскрывать рот? Конституция? Устаревшая хрень. – Надеюсь, никто не побежит травить себя или окружающих, иначе у нас могут возникнуть проблемы, – он неловко смеется, пытаясь разрядить обстановку, и его нога под столом подпрыгивает вдвое чаще, чем прежде – сто тридцать пять ударов в минуту. – Боюсь, абстракция – не твое. Без обид, – Аманда ухмыляется, хлопая его по плечу, и – честное слово, Каспбрак готов расцеловать ее прямо сейчас. Он слышит, как Тозиер рассеянно мычит, глядя на крутящуюся пластинку, и качает головой. – Нет, то есть – да, ты права. Кажется, я перегибаю, – Эдди теребит себя за кончик носа, пытаясь отвлечься от зуда, охватившего все тело – не того приятного зуда, который возникает, когда он смотрит на Ричи, но того, из-за которого хочется содрать с себя кожу, горящую изнутри от стыда и дискомфорта. You can go your own way Go your own way You can call it another lonely day… Его взор судорожно мечется по столу в поисках подсказки, спасения, чего угодно, на что он сможет отвлечься – и отвлечь Тозиера. И он находит. – Сегодня последняя песня за тобой, – Эдди тянется к единственной не поставленной в эфире пластинке – семидюймовому виниловому диску в маленьком черно-белом конверте. – Интересно, что ты там… Он вздрагивает от неожиданности, когда Ричи вдруг оживает, опережая его и пряча нагло выхваченную запись за пазуху. – Ну уж нет, – теперь смеется он – так же рвано и искусственно, как Каспбрак минутой ранее. – Лучше… может, ты хочешь поставить что-то? – Что… нет, это не по правилам. – Эдди хмурится, пытаясь рассмотреть торчащую обложку и фыркая, когда Тозиер отворачивает корпус, запахивая куртку. – В чем проблема? – Ни в чем, ни в чем… – тот вскакивает, решительно подходя к своему ящику с привезенной коллекцией. – Давай-ка найдем что-нибудь… достойное завершить любимый блок Аманды и… – Не приплетай меня, – Стрэнд вскидывает брови, скрещивая руки на груди, – мне тоже интересно! Ричи неразборчиво бормочет что-то, отдаленно напоминающее «ну конечно» и «предательница», избегая взгляда Эдди, пока тот не преграждает ему дорогу. У Тозиера – расширившиеся бегающие из стороны в сторону зрачки, ярко проступающие складки у рта и на лбу. Его черты искажены из-за плохо скрываемой паники, он весь напоминает загнанное животное, и – господи, это просто смешно, неужели все из-за дурацкой пластинки?.. – Ладно тебе, Рич, – он видит, как тот дергается, на мгновение устанавливая зрительный контакт – а затем бросается вправо, огибая стол и останавливаясь с противоположной стороны. Он шагает в ту же сторону, что и Эдди – снова, снова и снова, так, что тому не удается приблизиться. – Мать твою, ты можешь просто – не знаю, не шевелиться? – Не то, что я ожидал услышать в наш первый раз, но… – Тозиер! Ричи все же замирает – на бесконечную секунду, в которой шумное дыхание, и цепляющиеся за черно-белый конверт пальцы, и распахнутые глаза, и паника в ее чистейшем проявлении, – после чего решительно разворачивается и выскакивает на палубу. Глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце Эдди пропускает удар, а за ним еще один, и еще парочку. Он несется следом, хватаясь за поручни и щурясь из-за неожиданного порыва ветра, последних лучей заходящего солнца и резких вскриков редких чаек. – Ричи, прошу, вернись внутрь, – он пытается звучать спокойно, правда пытается, но проваливается – потому что Тозиер подходит слишком близко к перетянутому ненадежной на вид цепочкой зазору в ограждении, потому что волосы лезут ему в лицо, заставляя спотыкаться, потому что на нем нет гребаного жилета, ведь «клянусь, я и носа наружу не высуну, только дай мне отдохнуть от этого пояса смертника». Как иронично – ведь сейчас именно Эдди тот, кто выставляет вперед ладони, признавая поражение, пока Ричи медленно пятится, вытягивая руку с зажатой в ней пластинкой над бьющимися о борт судна волнами. – Я вернусь, если ты отъебешься, – кричит тот срывающимся голосом, и Каспбрак поджимает губы. Все это напоминает какую-то гребаную комедию – и его потряхивает от подступающей истерики. Ему, если честно, уже плевать, что и почему Тозиер прячет – лишь бы тот вернулся в гребаную каюту и напялил гребаный жилет. – Что… – Ричи непонимающе хмурится, когда плечи Эдди начинают трястись. Он треплет волосы свободной рукой, убирая их назад, и растерянно хлопает ресницами. – Какого хрена ты ржешь? Эдди мотает головой и сгибается пополам. Вспышка адреналина вызывает спазм, перерастающий в волну неудержимого, болезненного, пугающего смеха, прошибающего от лопаток до поясницы. Он слышит, как где-то за его спиной тихо посмеивается Аманда, и задается вопросом – из солидарности, от страха, или потому что тоже находит все происходящее по-идиотски нелепым? – Уф-ф… ладно, – говорит он спустя несколько секунд, выпрямляясь и подбочениваясь. – Ладно это… мда. Он снова смеется – более осознанно, менее неконтролируемо – и видит, что Ричи начинает смеяться тоже, опуская лицо и сдувая со лба темные завитки. – Ты… ушлепок, – выдыхает тот, бросая на него полу-обиженный, полу-виноватый взгляд. – На себя посмотри!.. – Вы оба ушлепки, – Аманда складывает ладони рупором, пытаясь перекричать птиц, и отплевывается от лезущих в рот прядей. – А теперь давайте дружно пройдем внутрь и решим, кто кого переушлепил!.. – Слово леди… Эдди оборачивается ровно в тот момент, когда над его плечом проносится чайка – настолько стремительно, что он буквально чувствует хлестнувший по щеке поток воздуха. Она подныривает, набирая высоту и слегка меняя траекторию – а затем смыкает когти на все еще удерживаемом над водой конвертом в пальцах Ричи. – Какого… – бормочет он, моргая, и Эдди, скорее читает по губам, чем действительно слышит это. Его буквально парализует от неожиданности на один роковой миг, растягивающийся во времени; как в замедленной съемке он наблюдает за тем, как птица рвется в противоположную от корабля сторону, утягивая за собой пластинку – и как Ричи по инерции тянется за ней, упираясь голенью в ненадежную цепочку, перетягивающую зазор в ограждении, как он наклоняется слишком сильно и отрывает вторую ногу от палубы, растерянно размахивая руками и пораженно вскидывая брови. В следующий за роковым миг Эдди моргает – и видит, как Ричи летит вниз. За удивленным коротким вскриком следует всплеск, который, словно триггер, побуждает Каспбрака наконец сорваться с места и подбежать к перилам, чтобы увидеть расходящиеся по сине-зеленым волнам рваные круги, в центре последнего из которых показывается темная макушка плюющегося Тозиера. – Я в норме! – кричит тот, тут же вновь уходя под воду, выныривая и громко отфыркиваясь, барахтаясь и мотая головой. В черепной коробке Эдди – пустота, ослепительная и звенящая. Облупившаяся краска ограждения впивается в кожу его ладоней, и он не осознает происходящего так долго, что почти теряется во времени – до тех пор, пока относительную тишину вокруг не разрезает пронзительный вопль Аманды. – Человек за бортом! – она отбегает к носу корабля, туда, где находится капитанская рубка, и кричит так сильно, что ее голос срывается. – Человек за бортом! И тогда – тогда Эдди, кажется, приходит в себя. Или выходит из себя окончательно – он не уверен. Если честно, он не уверен вообще ни в чем – ни в реальности шума в коридоре за спиной, ни в словах, что Аманда пытается донести до него, едва ли не повиснув на плече, ни в том, что собственные ноги продолжат держать его, если он так ничего и не сделает. – Ладно, – бубнит он, сдвигаясь левее – туда, где на средней перекладине поручня болтается спасательный круг. – Ладно, ладно, ладно. Он садится на корточки – на самом деле, почти падает на дощатый настил, – разматывая линь и проверяя надежность крепления обоих концов, пока над палубой разносится протяжный дребезжащий звук свистка. Затем вскакивает и смотрит вниз, на Ричи, который ведет себя непривычно тихо, задрав голову к поверхности и глотая воздух вперемешку с водой. Он спасет, если ты поверишь в это. – Ладно. Эдди жмурится, швыряя круг – и перегибается через перила, отрешенно наблюдая за тем, как тот приземляется прямо на затылок тут же скрывающегося в мутной жиже Тозиера. – Ебаный идиот, – шипит он, до боли закусывая губу. Кажется, он давно ни на кого не злился так, как злится сейчас на себя – и, наверное, именно это побуждает его резко оттолкнуться от бортика и шагнуть назад, вглубь дека. – Эдди! Что происходит?! Это Бен – это определенно Бен, и Эдди не нужно смотреть, чтобы убедиться, что за ним на палубу выбегают еще двое. Он бы с радостью ответил, но времени на болтовню совсем нет, потому что где-то там внизу барахтается Ричи без жилета, Ричи, возможно, прибитый спасательным кругом, и он – он должен сделать что-то, он должен… – Эдди, – на этот раз Бен совсем близко, и Каспбрак вскидывает голову, судорожно вздыхая, чтобы не дать себе струсить. – Что… что ты делаешь? Он смотрит туда же, куда и Хэнском – под ноги, на собственные сброшенные кроссовки – и отрешенно хмыкает, затягивая хлястики на оранжевом жилете туже. – Ричи тонет, – говорит он не своим голосом, вздрагивая от прикосновения чужой ладони к плечу. – Мне нужно… блять, вот же дерьмо. – Что?! Он закусывает губы, заглядывает в его глаза – в его обеспокоенные непонимающие глаза – и сжимает широкое запястье, отрывая от себя. – Несите второй круг. И, пока никто не успевает ничего сделать, пока он сам не передумывает и не сдается, пока капкан ступора не смыкает на нем свои острые зубья, Эдди коротко разбегается, отталкивается и летит вниз, вслед за Ричи и гребаным оранжевым кругом. Вода обжигает, сдавливает в тиски, съедает звуки и цвета перед тем, как вытолкнуть его наружу – так быстро, что он не успевает сориентироваться, судорожно хватая ртом воздух. Он видит Тозиера почти сразу, как только удается проморгаться – в паре ярдов от себя, перекинувшего руку через линь, погруженного в волны по самые брови. Плыть в жилете оказывается тяжелее, чем он ожидал, а может, дело в одежде или сковавшей все тело панике – Эдди не знает; он ничего не знает и ни о чем не думает, кроме того, как поскорее добраться до Ричи, локоть которого медленно соскальзывает с троса. Наконец, кажется, вечность спустя, он оказывается достаточно близко для того, чтобы схватить его за ворот куртки, подтягивая за собой круг; к этому моменту его легкие горят, а по лбу градом катится пот; он пыхтит и яростно отплевывается, не обращая внимания ни на что – ни на холод, ни на крики с корабля, ни на соль, от которой щиплет глаза. Все это – неважно, второстепенно, где-то далеко, потом, после. Сейчас он обхватывает Тозиера за подбородок, пытаясь поднять его голову выше – и тот кашляет, с трудом разлепляя ресницы и глядя на Эдди из-под полуприкрытых век. Через несколько секунд на бледном лице проступает узнавание – и уголок посиневших губ дергается вниз. – А я очки проебал, – констатирует он, будто Каспбрак не заметил и без него. А затем их накрывает волна – и Ричи обмякаяет, снова полностью скрываясь под водой. – Да ты, блять, издеваешься, – кряхтит Эдди, шумно вздыхая и жмурясь. Он подныривает, обхватывая Ричи за грудь и поднимая над собой. Тот не сопротивляется – но и не помогает, безжизненной тушей наваливаясь на Каспбрака. – Только попробуй сдохнуть у меня на руках, – шипит тот, шмыгая носом куда-то в солнечное сплетение Тозиера и пытаясь вслепую нашарить линь. – Только, сука, попробуй сдохнуть. Поднять внезапно кажущийся невероятно тяжелым круг представляется невыполнимой задачей – но Эдди справляется, остервенело сдирая пальцы о бечевку и удерживая Ричи над водой буквально за шкирку. В какой-то момент он почти захлебывается сам, оставаясь на плаву лишь благодаря жилету; он выбивается из сил и рычит от отчаяния, но ему удается продеть голову, плечи и руки Тозиера сквозь отверстие в обруче. Для надежности он обматывает трос вокруг безвольно болтающегося запястья – и лишь тогда оборачивается к судну с пятью обеспокоенно наблюдающими за происходящим внизу людьми. – Тяните! – хрипит он, совершая рукой дергающие движения. – Тяните его! Он видит, как Бен, Билл и Майк хватаются за закрепленный на борту конец линя, медленно подтягивая по-прежнему бессознательного Ричи к корпусу корабля. Эдди ждет, что тот выскользнет, когда начнется подъем – ждет и боится, потому что тогда ему придется начать все сначала и повторять снова, снова и снова, пока он сам не отключится от перенапряжения или не замерзнет насмерть. Но Ричи не выскальзывает – перекинутые через круг руки вкупе с широкими плечами оказываются достаточным препятствием для подобного развития событий, и Каспбрак позволяет себе изнуренно откинуться на спину и закрыть глаза. Мгновение спустя холод вгрызается в его тело с новой силой – так, что пальцы на обеих ногах сводит болезненной судорогой. Еще через одно рядом раздается всплеск; он с ужасом разворачивается, ожидая увидеть все-таки свалившегося Тозиера, но тот все еще находится на подъеме в паре футов от палубы. Нет, это не Ричи – это второй круг с прикрепленным к нему линем, за противоположный конец которого держится традиционно хмурый Джефф. Эдди пытается поднырнуть под обруч, но теперь, без дополнительного веса в виде Ричи, вода выталкивает его, как пробку – поэтому он, сипя от напряжения, перекидывает его через себя, хватаясь за трос и показывая большой палец внимательно следящему за ним Джеффу. Тот тянет его наверх в одиночку, используя скользкую перекладину в качестве упора, и медленно, но верно Эдди достигает обшивки лайнера, пытаясь помогать себе ногами и игнорируя тянущую боль в протестующих сухожилиях. В какой-то момент подъем становится ощутимо легче, и Каспбрак, задрав голову, видит присоединившихся к шкиперу Бена и Майка. Он достигает палубы на несколько секунд позже Тозиера и валится на колени, давая себе время на то, чтобы вздохнуть более или менее свободно, вдали от удушающих, едва ли смягчаемых жилетом объятий воды. Он чувствует чьи-то руки на своих плечах и вскидывает лицо. Это Стэн – бледный, если не зеленоватый, с дрожащими губами и дикими мечущимися из стороны в сторону глазами. – Я принес аптечку, – говорит он, стараясь не смотреть за спину Эдди – туда, где океан сливается с темнеющим небом. – Я… я должен был прийти раньше… – Все в норме, Стэн, – Эдди утирает нос и кашляет; он по-прежнему скорее сипит, чем говорит, но сейчас это последнее, на что он обращает внимание. – Передай ее Бев и скажи подготовить нашатырь. Он встает и, пошатываясь, проходит чуть дальше – туда, где на мокром настиле лежит неестественно выцветший Ричи. – Я снял к-куртку и п-п-перегнул его через колено, чтобы из-збавить легкие от в-в-воды, – отчитывается Денбро, когда Каспбрак опускается рядом. – Наверное, что-то все-таки ост-сталось, потому что он д-д-дышит, но… – Спасибо, Билл. Я… дай мне минутку, – Эдди закусывает губу, чтобы не закричать. Тозиер сейчас такой… неправильный – блеклый, неживой, с впавшими щеками и врезавшимися кругами под нижними веками. Он нащупывает его пульс – слабый, но ровный – и улавливает едва различимое дыхание тыльной стороной влажной ладони. – Хорошо. Хорошо, – он поднимает взгляд на Уриса, на Денбро, снова на Уриса. – Стэн – растирай его руки. Билл – по моей команде. Шесть нажатий на грудину. Умеешь? Билл уверено кивает, и Эдди кивает в ответ, снова заглядывая в лицо Ричи. В глазах начинает жечь. – Поехали. Билл справляется отлично – не то чтобы Каспбрак был большим специалистом, но пару раз он посещал курсы оказания первой помощи – так, на всякий случай, – и однажды в университете даже применял полученные знания на практике. Правда, он не помнит, кто это был – сейчас он не помнит никого, кроме лежащего перед ним мужчины с холодной кожей и мокрыми прилипшими ко лбу волосами. На секунду тело подводит его; Эдди смахивает темные пряди, прижимаясь большим пальцем к макушке – а затем Билл производит шестое нажатие, и все отступает. Эдди наклоняется, припадая к ледяным губам своими и делая глубокий уверенный выдох. Ричи не реагирует – и он рвано мотает головой, давая Денбро знак продолжить. Он изо всех сил игнорирует сильный запах нашатыря и всхлипы сидящей слева от него Марш; он игнорирует неровные вздохи Стэна и пыхтение Билла, голоса Майка, Аманды и Джеффа и Бена на фоне. Надо же, думает он, глядя в застывшее лицо, пока окружающие краски съеживаются и тлеют, как горящая фотопленка. Джефф, блин, разговаривает, а ты не слышишь. Билл завершает очередную шестерку, Эдди выдыхает в рот Ричи, не разгибаясь до конца, потому что на это у него больше нет сил. – Очнись, мудила, – беззвучно шепчет он, жмурясь и надавливая на щетинистый подбородок, пока Денбро совершает новую серию нажатий. – Пожалуйста, Рич... пожалуйста. Он выдыхает в третий раз, когда чувствует это. Ричи сопротивляется; его челюсть напрягается, и часть воздуха выходит обратно, щекоча губы Эдди. Тот резко отстраняется – и в этот момент, тянущийся целую гребаную вечность, не происходит ничего. Зато когда он заканчивается и сменяется следующим, Тозиер вдруг дёргает шеей – рефлекторно и от того слишком резко – и начинает шумно хрипло кашлять, выталкивая языком воду. Они переворачивают его на бок, чтобы облегчить задачу, и еще с полминуты тот надрывает легкие и глотку, после чего просто дышит – сорвано, глубоко, болезненно и с такой отчаянной нуждой, что глупое, суматошно бьющееся сердце Каспбрака преисполняется какого-то экстатического облегчения и будто становится совершенно невесомым, распадаясь на атомы и оседая на ребрах изнутри. Когда Ричи снова оказывается на спине, его ресницы трепещут, разлепляясь далеко не сразу. Первым, кого он видит, становится Эдди – разумеется, Эдди, обеспокоенный взгляд которого блуждает по лицу, постепенно приобретающему более человеческий оттенок, а пальцы цепляются за ворот насквозь мокрого свитера. Ричи смотрит на него – сначала расфокусировано, словно сквозь дымку, а затем вполне осознанно, подслеповато щурясь до лучиков морщинок в уголках глаз. Он улыбается – слабо и утомленно, но искренне, кривовато, задиристо, удивленно, неверяще, тепло; так… по-особенному. Только для Эдди и только о нем. – Стоило того, – одними губами произносит он, ухмыляясь – и опускает веки. – Эй! Не смей спать! – Бев фыркает сквозь слезы, легонько пихая Тозиера в плечо, и шмыгает носом. – Далее в программе – горячий душ и переодевание. У вас обоих, кстати!.. Все вокруг оживляются, переговариваются, выкрикивают что-то и нервно смеются. Эдди урывает мгновение для того, чтобы обессиленно опустить голову, коснувшись лбом груди Ричи. Он слышит – ощущает, – как ровно, чуть учащенно бьется его пульс, и горячо выдыхает в темную ткань. – Ненавижу, – шепчет он, улыбаясь тоже – совершенно разбито и счастливо. Это ложь – наглая, безбожная и откровенная. Он знает это. И Ричи узнает тоже.

***

Майк ставит на столик две кружки с чаем и присаживается на кушетку. Аманда тут же опускает голову на его плечо, так естественно, почти рефлекторно – и он улыбается, прикрывая глаза и чувствуя, как веки склеивает накопившаяся усталость. – Ну и денек, – бормочет Стрэнд, обхватывая обеими ладонями горячую чашку, и Майк обессиленно мычит в знак согласия. – Ну и поездочка. Знаешь, я почти жалею о том, что вообще предложил Билли ее организовать. Теперь Аманда упирается в его плечо подбородком. Ее лицо так близко, что он может рассмотреть скопление бледных родинок в форме треугольника на правой скуле. Она улыбается, чуть прищурив глаза, и ему хочется улыбнуться в ответ – просто потому что она делает это. – Почему «почти»? Майк усмехается, глядя в окно – во тьму, в которой небо неотличимо от океана, в которой мир – огромный, бездонный и беззвучный, пугающий и завораживающий, как космос. – Потому что… все же, было весело. Даже Стэну. Даже Эдди – и не верь, если он заявит об обратном. Потому что – ну, знаешь, нам всем, кажется, пора было немного проветриться. Думаю, теперь родные стены покажутся еще роднее и все такое. – Понимаю, – Аманда чуть отстраняется, чтобы сделать глоток чая, и блаженно вздыхает. – Скучаю по нормальному матрасу. Майк качает головой и тихо смеется. В конце концов, это он жаждал водной романтики, приключений и экзотики. И если он что-то и понял за этот уикенд, так это то, что никому из Неудачников, включая его самого, не суждено стать морским волком – и это нормально, потому что такова жизнь, и каждому в ней отведено свое идеальное место. Его дедушка всегда говорил: любой результат стоит приложенных усилий – даже далекий от ожиданий. А еще он говорил: хватит ныть, иди и прикончи того барана, – но об этом Хэнлон предпочитает не вспоминать. – И все же, – после паузы продолжает Аманда, и Майк невольно вздрагивает, сбрасывая с себя незаметно подкравшееся дремотное оцепенение, – ты почти жалеешь. Она делает акцент на последнем слове – и Хэнлон опускает лицо, потому что не собирается врать или забирать свои слова назад. Теплая ладонь Аманды скользит по его предплечью, и он переплетает их пальцы. Майк знает – она чувствует. Она всегда чувствует все, что с ним происходит – иногда слишком хорошо, – но это его не пугает, потому что он точно так же чувствует ее, и если это не то самое, то что тогда? – Пожалуйста, не говори, что считаешь себя виноватым. – Тогда мне лучше промолчать, – хмыкает он, заглядывая в ее обеспокоенные глаза. – Я знаю, что ты скажешь. Меня там не было, я ничего не видел, Ричи неуклюжий идиот, ничего страшного не произошло – я знаю, знаю, но… черт возьми, я мог как минимум организовать какие-нибудь подготовительные курсы. Или заставить их выучить наизусть брошюру с техникой безопасности… – Или приклеить жилет к куртке Ричи, – задумчиво предлагает Аманда, и Майк кивает со всей серьезностью. – Или это. Потому что – да, все обошлось, но… боже, стоит мне только подумать… Он замолкает, поджимая губы и яростно мотая головой. Перед его внутренним взором все еще мелькают картинки: синеватое лицо Тозиера, прижимающий ладонь ко рту Стэн, Билл со сведенными бровями и напряженной спиной, Эдди – мокрый насквозь Эдди, непривычно собранный, почти бесстрастный, в облике которого читается отчаянное, безрассудное упрямство – Эдди, готовый вцепиться зубами в глотку самой смерти, если придется… – Не думай, – Аманда приподнимает их соединенные руки и несмело улыбается, чокаясь своей кружкой с его. – Давай просто… выпьем за то, как Балаболу повезло с Новичком. И Майку становится лучше. Немного, но достаточно для того, чтобы перестать воображать все новые и новые сценарии – один похлеще другого, и все достойные пера Уильяма Денбро. Он улыбается тоже – тепло и искренне – и обнимает ее, шумно выдыхая в светлые волосы. Они проводят так какое-то время – в тишине и полумраке, в объятиях друг друга, в изоляции от огромного, бездонного, пугающего и завораживающего мира. – Знаешь, – бормочет Аманда в его шею, и Майк жмурится от мурашек, пробегающих по позвоночнику, – я думаю, то, что произошло, в конечном итоге выльется во что-то… хорошее. – Что? – фыркает он, пытаясь взглянуть на нее – но она лишь вжимается в ткань его футболки, беззвучно усмехаясь. – Не спрашивай – все равно не смогу объяснить. И я понимаю, как это звучит, но… уф. Можешь считать это интуицией. Если ты веришь в такое. – Сказал физик, – она пихает его в бок – вяло и полусонно – и Хэнлон хихикает, откидываясь к стене. Насчет интуиции – вопрос спорный, но вот в Аманду он верит точно. А еще в Радио и в Неудачников; и если она считает, что все будет хорошо, значит, так тому и быть. Майк целует ее в макушку, прижимая к себе чуть сильнее. Все-таки он был прав: морская романтика существует. А значит, он не станет ни о чем жалеть.

***

– Эдди… ты как? Каспбрак вздрагивает и поднимает осоловелый взгляд на Бев, которая подается ближе, участливо хмурясь. Должно быть, выглядит он как дерьмо – даже после горячего душа и смены одежды на самую теплую и комфортную из всей имеющейся в его распоряжении. По крайней мере, чувствует он себя именно так. – В порядке, – отвечает Эдди, устало улыбаясь. Он включает микрофон и жмурится, считая до десяти и выдыхая на счете восемь. Он на физическом уровне ощущает взгляды Марш, Бена, Стэна и Билла. Он держит подрагивающие руки под столом и напоминает себе, что Ричи спит в каюте дальше по коридору, что его кожа вновь нормального оттенка и температуры, что с ним все хорошо. С Ричи все хорошо. Эдди открывает глаза и набирает в легкие побольше воздуха для самого бодрого голоса из своей личной коллекции. – И-и-и это была знаменитая и всеми любимая “How Much Is The Fish?” – не знаю, кто прихватил с собой сюда электронщину, но спасибо! Единогласным решением мы посвящаем эту песню отсутствующему в данный момент Балаболу – который, спешу напомнить, решил воспользоваться последними часами нашей поездки и устроить небольшой… заплыв – и поздравляем с первой позицией в этой чудовищной по степени накала страстей гонке. Продолжай в том же духе!.. – …идиот, – фыркает Эдди, сжимая пальцами переносицу и подставляя пылающее лицо колючему ветру. Он был уверен, что отрубится, едва его голова коснется подушки по завершению вечернего блока, но этого не произошло ни тогда, ни во время эфира Стэнли, ни еще полчаса спустя. Поэтому – вот он, в четыре утра на носу корабля, упакованный в свитер, куртку и жилет, смотрит в черное ничто, рассекаемое нитью бусин-огней приближающегося города, вслушивается в плеск волн и доносящийся из рубки ропот переносного двойника «комнатного диджея», скрывается от собственных неуемных мыслей о том, что могло бы случиться, потому что – к черту, это в прошлом, этого не случилось, и у него нет сил на то, чтобы изводить себя сверх дневной нормы. Все-таки, хорошо, что Ричи не слышал, какую пургу я нес, думает он, щурясь от ветра, ерошащего не уложенные волосы. Иначе куча дерьма из Лего перекочевала бы на мою полку. – Знаешь, тебе пора завязывать с привычкой сбегать после поцелуя. Эдди устало вздыхает, прикрывая слезящиеся глаза. – Я тебя не целовал. Искусственное дыхание – слышал о таком? – Хм. Допустим. Что насчет Рождественской вечеринки? – Мы оба были пьяны. – Но мы не были пьяны наутро после потопа в моем подвале. Каспбрак закусывает губу и сглатывает. Его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце беспокойно мечется, запертое в дурацкий спасательный жилет, словно в клетку. – То есть ты не спал. – Так точно, Спагетти. Бриз щипает его за щеки, оседает на разгоряченной коже, попадает за шиворот и в проймы рукавов. Эдди заламывает пальцы, притворяясь, что это лишь голос из его подсознания, потому что так проще, легче и безопаснее. Но, черт возьми, это голос Ричи – и то, как он рад просто слышать его снова, заставляет его проститься с последними жалкими крупицами самообладания. – Почему ты не спишь сейчас? Он почти уверен – Ричи закатывает глаза, прежде чем ответить. – Я лег в детское время и отключился часов на семь. Ты, как подтыкальщик моего одеяла, должен быть в курсе. – Скажи спасибо, что в душ не сопроводил. Тозиер хмыкает – на этот раз так близко, что по спине Эдди проносится стайка мурашек. – Извини, не скажу. Что ты творишь, думает Каспбрак, жмурясь и подавляя дрожь в руках. Что ты со мной творишь… – Слушай, – он прочищает горло, разлепляя ресницы и вгрызаясь в щеку изнутри, – если ты подхватишь пневмонию – я не стану твоим подтыкальщиком. – О. Правда? Дерьмо. Эдди игнорирует усмешку в его голосе и скрипит зубами. – …и если снова свалишься за борт… – Ой, да ладно тебе! Я даже напялил гребаный жилет. Который ты бы увидел, если бы, ну, знаешь, соизволил развернуться. Каспбрак опускает лицо и беззвучно смеется, потому что – действительно, какого черта? На Ричи и правда дурацкий оранжевый жилет – наброшенный поверх куртки, но не застегнутый. Он щурится, криво улыбаясь, и будто бы спрашивает: ну и что ты будешь с этим делать? Эдди кажется, что у него нет выбора. Он сдается, преодолевая последние футы между ними и хватаясь за болтающиеся хлястики. И именно в этот момент – разумеется – автомат с пластинками переключается на новую песню. Пространство над палубой заполняется звучанием перебираемых струн акустической гитары под лаконичные шесть восьмых в исполнении ударных, – и они оба обреченно стонут. – Кто посмел пронести это на борт? – ворчит Ричи, возводя глаза к небу, словно вопрос адресован вселенной. – Знаешь, – Эдди морщится, неверяще качая головой, – еще полгода назад я подумал бы, что Беверли. Но теперь… – Бен, – одновременно заканчивают они, тихо усмехаясь. We could leave the Christmas lights up 'til January This is our place, we make the rules… Ричи по привычке тянется к переносице и растерянно хмурится, когда его пальцы не спотыкаются о мост оправы. Эдди заворожен и покорен. – Ненавижу Тейлор Свифт, – признается он, не находя в себе сил для того, чтобы оторваться от созерцания едва различимых следов от носоупоров на бледной коже. Ричи вопросительно мычит в ответ, и Каспбрак кривится. – Она заставляет меня чувствовать… вещи. – Она заставляет всех чувствовать вещи, Эдс. Из-за улыбки Ричи один его глаз прикрывается чуть сильнее, чем другой. Эдди смотрит на лучики морщинок и думает: это сделал я. В его груди вдруг поднимается нечто неудержимое, сокрушительное, нечто, чему он не способен противостоять – поэтому он снова опускает лицо, глотая судорожный выдох и бездумно пялясь на по-прежнему расстегнутые крепления жилета в своих руках. – Нахрена ты вообще сюда приперся? – бормочет он, буквально ощущая на себе пронзительный изучающий взгляд. – Проветриться. А ты? – Поплавать, блин, – пальцы не слушаются и дрожат, и Каспбрак стискивает челюсти, чтобы не закричать, потому что боже, это все просто невыносимо. – Удивительно, как ты вообще вписался в дверной проем без своих очков. – Очень смешно. Я не настолько плохо вижу. Эдди вскидывает голову, коварно щурясь. – Тогда сколько пальцев я показываю? Ричи таращится на него как на придурка. Эдди с ним согласен – но в этом он, разумеется, не признается. – Эдс, я слегка слепой, а не тупой. И, если ты вдруг сомневался, умею считать. По крайней мере, до трех. – Любопытно… У Ричи – растрепанные влажные из-за бриза волосы, хлещущие его по лбу, короткая щетина и изогнутые в маленькой усмешке губы. Он выглядит таким усталым и мягким со сна, таким разморенным и родным, таким живым, что глупое, отчаянное сердце Эдди заходится от этого; и он больше не может держать это в себе, потому что оно оказывается таким сильным, таким необъятным и неуемным, что он невольно изумляется – как вообще люди способны вынести нечто подобное? – М? – Кажется, я вижу что-то. У тебя в глазу. – Что? – Ричи хмурится, наклоняясь чуть ниже; свет палубного фонаря вытягивает тень от его ресниц до самой линии рта – словно сотни стрелок, указывающих верный путь. – Кажется, это катаракта, – бормочет Каспбрак, теряясь в бездне его расширившихся зрачков. – Что?! Можем ли мы всегда быть так близко? – спрашивает Тейлор, и Эдди думает: к черту всё. Он тянется навстречу и припадает к удивленно раскрытым губам, замирая и опуская веки, на внутренней стороне которых пляшут цветные точки. Губы Ричи – теплые, немного сухие, на вкус как чай и зубная паста. Он шумно вдыхает через нос и не отвечает, кажется, целую вечность. У Эдди кружится голова; он уверен, что вот-вот отключится, и почти отстраняется, когда чувствует слабое шевеление и горячий воздух, проникающий в его рот. Большая ладонь ложится на его грудь между ключиц, указательный палец легонько давит на яремную ямку – и в этот момент Ричи отталкивает его, одновременно цепляясь за ворот свитера и удерживая на месте. – Не надо, – сломлено шепчет он, сводя брови к переносице. Его глаза закрыты, челюсти напряжены, а завитки волос чуть подрагивают от того, как дрожит он сам. – Ты не можешь… не можешь просто поступать так – а потом делать вид, что ничего не было, и… Его лоб разрезает болезненная складка, и Эдди давится вдохом, потому что – нет, все не так, это не то, он просто не понимает, и нужно – нужно объяснить, нужно найти слова, нужно сделать что-нибудь. – Ричи… – Каспбрак обхватывает его лицо руками – не сдавливая, но заземляя, унимая дрожь, делая все реальным, взаправдашним, настоящим. – Рич, посмотри на меня. Тозиер поджимает губы и пытается мотнуть головой, но останавливает сам себя, разлепляя ресницы. Невыразимая тоска в его взгляде заставляет глупое, отчаянное сердце Эдди пропустить удар. – Послушай, это… все… черт. Мы оба трезвые. И мы оба не спим. И никто из нас не умирает, наглотавшись воды. Так каким образом, по-твоему, я собираюсь сбежать на этот раз? Его самого тошнит от этой формулировки – но, в общем-то, плевать, потому что Ричи сконфуженно усмехается, тихо шмыгая носом. – Я не знаю, – он дергает плечом, и его голос звучит виновато и растерянно. – Может, опять начнешь впаривать свою чушь про разные дороги, или про лучших друзей… – Но мы лучшие друзья – все еще. Разве нет? В том, как Тозиер хмурится, легко угадывается сомнение. – Наверное. Да… да. Но что тогда… Эдди жмурится, взывая к внутреннему мистеру Данну – но тот, как назло, не откликается. И за что я ему плачу, раздосадовано думает он, смиряясь с неизбежностью и глубоко вздыхая, прежде чем вновь посмотреть на Ричи. – Тогда… на Рождественской вечеринке. То есть после. Короче, тогда, когда я сказал тебе это – про лучших друзей. Я… правда так считал. И я был прав. В моей системе ценностей это, вроде как, главное достижение – высшая верность, и все такое – вот я и подумал, что это оно. Только не сразу понял, что ощущения… иные. Не как с Майком. Не как с остальными. И это никогда не ощущалось так, как с ними. Это всегда было чем-то… особенным. Я просто – дерьмо, я просто понятия не имел, что есть что-то еще, что-то большее, что-то другое. А потом… потом до меня дошло, наверное. И я – я все еще думаю, что ты мой лучший друг, Рич, но я больше не хочу относиться к тебе так, как это принято у лучших друзей. И не нужны мне никакие разные дороги – только одна, для… нас, если – если ты тоже этого хочешь, потому что… я имею в виду, мы могли бы попробовать. Ебаный Иисус Христос, думает Эдди, обреченно прикрывая глаза. Я больше никогда в жизни не произнесу ни единого слова. Тейлор поет про грязные шутки и соседнее место за столом, но Каспбрак почти не слышит этого, оглушенный и парализованный гулким звоном в ушах. Тем не менее, он прекрасно слышит, как Ричи распахивает рот, чтобы сказать что-то, но передумывает – снова, и снова, и снова. А затем – – Я хочу… поцеловать тебя. Еще раз. И Эдди хочется кричать. Ему хочется смеяться и плакать, ему хочется сказать: да, да, тысячу раз да, ты можешь поцеловать меня, ты можешь пойти туда же, куда и я, мы можем всегда быть так близко, потому что я тоже хочу этого больше, чем чего-либо еще. Но он не говорит – он подается вперед и целует Ричи сам. И на этот раз тот отвечает сразу. Он обхватывает его лицо, мягко ероша короткие волосы над шеей и очерчивая скулы большими пальцами. Он скользит по его губам языком – и Эдди бросает в жар, потому что это что-то отдаленно знакомое, забытое, и одновременно с тем – совершенно новое, нечто, чего он не испытывал никогда прежде. Он ощущает влажные ресницы Ричи на своей коже, когда тот слегка наклоняет голову, чтобы оставить крошечный поцелуй в спрятанной сейчас ямке на щеке, и – боже, это невыносимо, и пусть это никогда не прекращается, даже если его глупое сердце не выдержит и перестанет биться вовсе. Ричи снова отстраняется первым – так резко, что Эдди приходится усилить хватку на его талии, потому что колени не слушаются, мелко дрожа и подгибаясь, а палуба вращается перед глазами. Тозиер соединяет их лбы, осоловело моргает, дышит шумно и часто. – Хэллоуин, – выпаливает он, и Каспбрак сводит брови, жмурясь, потому что он ни черта не понимает, потому что это не имеет никакого смысла, и вообще – какого черта Ричи остановился? – Что? – Вечеринка в честь Хэллоуина. Когда тебе стало плохо, и я хотел зайти в ванную, но Бев открыла дверь, и… ты стоял там, шатаясь, источая этот дивный алкогольно-блевотный аромат, но все, о чем я мог думать – как блядски сильно мне хочется тебя поцеловать. Эдди думает, что это невозможно. Что Ричи невозможен. И если вся его жизнь вела именно к этому моменту – что ж, спасибо ей, потому что он нихрена не готов. – Это буквально самая неромантичная вещь, которую ты мог сказать, – он бьет Тозиера кулаком в плечо, распрямляя ладонь и скользя ею по скрытому под курткой бицепсу. – А еще ты гребаный извращенец. – Что поделать, – хмыкает тот, поочередно прикрывая глаза, – мои вкусы весьма специфичны. Каспбрак хочет ответить ему. Он хочет назвать ему свой тот самый момент – не потому что должен, но потому что этого требует все его естество. Он напрягает память, и мысленная фотопленка прокручивается назад, периодически заедая и продолжая перематываться, когда Эдди понимает: нет, это не то, это было раньше, это было… Что-то щелкает в его голове, потому что он видит Ричи, замершего за спиной сидящего Денбро, с только что сворованным тостом в руке. – Свежая кровь!.. Да черта с два, думает Эдди, скрипя зубами. Потому что так не бывает – не с ним точно – потому что… он не готов к такому откровению даже в диалоге с самим собой. Он запускает мысленную фотопленку снова, выуживая кадр, вызывающий иррациональное тепло на кончиках пальцев. – В мой день рождения… – Эдди проводит языком по губам, рассеянно улыбаясь, – ты с Майком спорил о чем-то, а я все пялился на ветку сельдерея в твоих волосах и думал: вот бы заткнуть его нахрен. – Кого? Меня? – Нет, блять, Майка, – Эдди фыркает, ощущая ползущий по шее жар и отводя взгляд. – «Прости, Аманда, но мы – команда»… Ричи многозначительно мычит, бодая его лбом. – Так почему не заткнул? – Да потому что я дебил! Тозиер замирает, а затем вдруг смеется – неверяще и совершенно опустошенно. Его горячее дыхание опаляет лицо Эдди, и – господь, дай ему сил. – Да, – Ричи кивает, счастливо улыбаясь от уха до уха, до лучиков морщинок в уголках глаз, – да. Ты дебил. А потом наконец целует его – вновь – иначе: смелее, откровеннее, с большей нуждой и с большим жаром; и это ощущается так замечательно, что Эдди кажется, будто все его внутренности плавятся, потому что он не может дышать, не может стоять, и думать не может тоже. И он не думает – только жмется к Ричи, пытаясь коснуться везде, где можно, пытаясь отвечать так, чтобы тот понял, пытаясь впечатать этот момент в свою память, выжечь его на скрытой веками сетчатке, загнать под кожу, встроить в собственный генетический код. Тозиер тихо стонет в его рот – он бы не услышал, если бы не обострившиеся до предела органы чувств – и в следующий момент «комнатный диджей 2.0» ставит новую песню, от которой Эдди прошибает озноб. There I was again tonight forcing laughter, faking smiles Same old tired, lonely place… Чертов Бен. – Прости… – сипит он, отстраняясь и шумно вздыхая, – но я, блять, не собираюсь целовать тебя под гребаную “Enchanted”. Ричи рассеянно и сыто хмыкает, смыкая руки за его спиной. – Что за тейлорофобия? – он вскидывает бровь, склоняя голову к плечу, и лукаво щурится. – Ты что, не был очарован встречей со мной? Эдди снова видит кухню, и Ричи, и чертов тост в его руке. Его глупое, отчаянное, суматошно бьющееся сердце болезненно трепещет где-то в горле. Нет, идиот, думает он, глядя на Ричи-из-настоящего – без очков и без тоста, зато в дурацком так и не застегнутом спасательном жилете. Я был заворожен и покорен. – Бип-бип, Балабол, – бормочет он, прижимаясь к широкой груди и прикрывая глаза, когда Тозиер с веселым фырканьем опускает подбородок на его макушку. Его губы горят, и все, чего ему на самом деле хочется – поцеловать Ричи снова. Он понятия не имеет, откуда в нем это и как скоро оно успокоится; он прекрасно помнит, как сторонился подобного рода контактов в прошлом, потому что – ну, это мерзко, явно переоценено, не всегда – почти всегда не – приятно, да и банально негигиенично. Но сейчас это не важно. Сейчас все по-другому. Наверное, из-за того, что он с Ричи. И – ну, это же Ричи. – Миленько, – констатирует Тозиер, глядя вдаль, и Каспбрак цокает языком, награждая его скептическим взглядом. – Не знал, что ты фанат темноты. – Эй! – Ричи поддевает носом его висок и строит обиженное лицо. – В этом доме слепых мы помним и уважаем понятие света. Эдди оборачивается к океану, еще полчаса назад казавшемуся безграничным и бездонным. Сейчас, придавленный грузом светлеющего предрассветного неба, он пестрит оттенками молочно-голубого и розового, неизбежно сокращаясь под натиском подступающих огней неспящего Нью-Йорка. Выглядит и правда впечатляюще – или миленько, – но внезапная мысль заставляет Каспбрака напрячься всем телом и снова взглянуть на Ричи. – Мы приближаемся к городу. Тот серьезно кивает, хотя его ноздри раздуваются от сдерживаемого смеха. – Невероятная проницательность, Ватсон. – Заткнись, бога ради. Я имею в виду… кто-то должен управлять кораблем, верно? И тогда – тогда до Ричи доходит тоже. Его лицо вытягивается, и они медленно разворачиваются к капитанской рубке, по непонятной причине прижимаясь друг к другу еще сильнее. Там, в паре ярдов от ограждения, в застекленной кабине за деревянным штурвалом стоит Джефф – Джефф, который смотрит прямо на них, не отводя взор. Эдди слышит, как Тозиер сглатывает, потому что Джефф отрывает одну руку от колеса – после чего жестом закрывает рот на замок и выбрасывает невидимый ключ за спину. – Чтоб я сдох, – шепчет Ричи, когда штурман вдруг улыбается – по-настоящему, широко, демонстрируя золотой зуб в щербатой верхней челюсти – и показывает им большой палец. Эдди рассеянно хмыкает, потому что – какого черта? – но отвечает совсем другое. – Не в мою смену.

***

Он пялится в потолок каюты – размытый, бесконечно далекий, бесформенный, как бельмо на глазу. Ричи не знает – может, это и правда бельмо; может, поэтому его глаза жжет, словно в них сыпанули соли, а в ушах гудит – будто он снова под водой, будто он все еще там, без воздуха, без света, без Эдди. Эдди порывается дождаться восхода солнца, но тайком зевает в кулак каждые две минуты, периодически боязливо косясь на Джеффа, поэтому Ричи отводит его в кубрик и уговаривает подремать хотя бы оставшееся до прибытия на берег время. Эдди целует его в коридоре – неловко, полусонно, быстро – и у Тозиера пальцы на ногах поджимаются от этой зубосводящей нежности, и он валится на тонкий матрас в соседней комнате и пялится в бесформенный потолок, пока тот кружится перед его глазами, а в ушах протяжным ля малой октавы вибрирует фантомный корабельный гудок. В пять утра «комнатный диджей 2.0» замолкает, а значит, где-то в коротающем последние часы в одиночестве доме просыпается его старший брат – если, конечно, Майк ничего не напутал с таймерами. В любое другое время Ричи не успокоился бы, не убедившись наверняка – даже если для этого пришлось бы разбудить Хэнлона. Но сейчас он не думает об этом; он дышит медленно и глубоко, выпадая из окружающего его пространства и из собственного тела, чтобы не провалиться в логово крыс на дне своей черепной коробки. К шести судно встает на якорь. Ричи первым перебирается на кухню, чтобы заварить кофе, что оказывается не самой простой задачей ввиду потери очков. Он подсовывает первую горячую кружку помятому заспанному Эдди, когда тот бросает свою собранную сумку на стул рядом. Он делает так, потому что это то, что было между ними всегда – ну, или почти всегда, – и плевать, как при этом колотится его сердце, плевать, как дрожат его руки и бегает взгляд; он пытается различить в цветных пятнах одно – одно лицо, – и он видит его, когда Эдди дарит ему благодарную улыбку, сжимая запястье перед тем, как к ним присоединяются раздражающе бодрые – по крайней мере, относительно остальных – Бев и Бен. – Когда там, говоришь, твой друг подгонит яхту? – Стэн поглядывает на часы, проглатывая зевок, и Ричи фыркает в чашку. – Откуда у тебя вообще столько друзей… – Если начнешь хоть иногда выходить из дома – и у тебя появятся, – Хэнском утешающе хлопает его по плечу, и, если честно, Тозиер слишком не в себе – или слишком глубоко в себе – для того, чтобы продолжать этот бессмысленный треп. Эдди снова жмется к нему на борту катера Бена, кутаясь в один из заботливо приготовленных хозяином пледов, но теперь все чувствуется по-другому – сильнее, острее, глубже, ярче. Ричи хочет обнять его, заслонить от ветра, взъерошить темные волосы и зарыться в них носом – он хочет так много, но не делает ничего из этого, потому что Каспбрак молчаливо смотрит на водную гладь, моргая медленно и с задержкой, и Ричи понятия не имеет, что у него на уме. Возможно, он вообще говорил и делал все те вещи под остаточным воздействием адреналина. Возможно, он передумал, пока спал. Возможно, его спугнул Джефф, подмигнувший им обоим на прощание – чертов Джефф, гребаный извращенец… Эдди садится за руль, потому что Майк вызывается подвезти Аманду до ее квартиры, Бев и Бен благополучно прыгают в тачку Марш, Стэн и Билл валятся на задние сидения машины Каспбрака, не задавая лишних вопросов, а Ричи – ну, Ричи без очков едва ли полезнее обезьяны. Поэтому он лишь бросает редкие взгляды на водителя – точнее, на пятно на месте водителя – и мысленно отказывается от попыток прояснить хоть что-то, пока за их спинами тихо сопят Денбро и Урис. Солнечный свет льется на фасады домов, и Тозиер прислоняется лбом к холодному стеклу, бездумно наблюдая за мельтешащими и сменяющими друг друга с тихим перекатывающимся звуком цветными кусочками размытого, слегка двоящегося городского пейзажа. Он теряется в этом калейдоскопе улиц и переулков, теряется в картинках из далекого, забытого прошлого, в котором он брел по этим дорогам навстречу рассвету и похмелью, в котором он сражался за призрачный смысл, вытаскивая себя из душной квартиры только для того, чтобы вернуться обратно и забыться сном, обещающим, но так и не приносящим необходимое исцеление. Он жадно вглядывается в пересечения бульваров и аллей, ощущая невероятное по силе желание снова быть там, снаружи, и просто идти без цели, таращась в небо и по сторонам, в слякоть, в снег, в дождь, в зной, в холод, в одиночку – и с Эдди. Ричи достает телефон, чтобы отвлечься, потому что ему кажется, что корпус форда вот-вот начнет плавиться от растекающегося по его венам тепла. Ему приходится поднести экран почти вплотную к лицу, чтобы разглядеть мелкие буквы, и он растерянно хмурится, пролистывая многочисленные и подозрительно похожие друг на друга упоминания в твиттере. – «Почём рыбка, Балабол?», – он распрямляется, тупо пялясь на дорогу через лобовое стекло. – Что это вообще, нахрен, значит? Откуда-то сзади хихикает проснувшийся Билл, на плече которого все еще дремлет Стэн. Ричи не обращает на них внимания, потому что Эдди усмехается; и не то чтобы он на самом деле видел его усмешку, но он различает хорошо знакомый короткий звук и ловит быстрый взгляд – поворот головы, вскинутая бровь, ямка на щеке, – дорисовывая недостающие детали в своем сознании. Этот образ накладывается на реальность, как негатив, и Ричи окончательно бросает попытки переключиться на что-то другое, сдаваясь под натиском тяжелого, вязкого, опьяняющего оцепенения. И, возможно, с ним действительно не все в порядке, потому что ему так хорошо, как не было бесконечно давно; и черт с ним, думает он, потому что это Эдди. Эдди, который сидит с ним в студии, когда остальные расходятся по комнатам – досыпать или готовиться к утреннему эфиру, – и помогает разбирать пластинки, ибо некоторые из обложек вдруг кажутся Тозиеру до ужаса одинаковыми. Ну, или он только делает вид. В любом случае – Эдди сидит с ним, зачитывая названия альбомов, качая ногой в такт выбранной «комнатным диджеем» песне и попивая заваренную на двоих противовирусную бурду из огромной пивной кружки, а Ричи просто смотрит на него, даже не пытаясь это скрыть. Он смотрит и с внезапной ясностью понимает, как невыразимо много ему, любителю одиночных тусовок в подвале, хочется сделать с Эдди. And I say we so down, but it's now or never, baby We don't mind if this don't last forever See the light, but it won't last forever Seize the time, cause it's now or never, baby… Каспбрак поднимает лицо и улыбается – и Тозиер чувствует в груди жгучий шар похлеще солнца. Этот шар долбится о его ребра изнутри в ровном ритме бочки – сто тридцать ударов в минуту – и не дает дышать. Он думает, что это – лучшее из всего, что он когда-либо испытывал. Эдди говорит: – Да. Ричи осоловело моргает в ответ. – Что «да»? Эдди закатывает глаза – а затем подается ближе, нерешительно опуская ладонь на его колено. – Да, я хочу посмотреть на твою новую кровать. В голове Ричи – тишина. Блаженная, зыбкая, пугающе новая, упоительно долгожданная. Он накрывает руку Эдди своей и переплетает их пальцы, возвращая ему улыбку. – Хорошо. Тогда пойдем смотреть.