Крылья

Небо моей души рассмотри, как зеркало, не спеши. Что ты увидишь в нем, не скрывай, прошу тебя, расскажи.

      Итачи помнил, когда впервые случился приступ. Легкие противно сжало от нахлынувшего кашля, а горло пронзила боль, сжимая глотку мертвой хваткой так, что невыносимо свело скулы. От привкуса собственной крови во рту подташнивало. Но мужчина оставался непроницаемым.       Сидя за столом среди стаи волков, ты не имеешь ни малейшего права на ошибку. Не говоря уж о том моменте, когда захлебываешься кровью и не имеешь возможности вдохнуть. Глаза-иглы пронизывают тебя, выискивая каждое изменение на лице. Они ждут, когда кто-то споткнется, когда кто-то совершит ошибку. Ножи за спиной, дуло пистолета возле виска.       Его смыслом жизни всегда был Саске. Не клан, как того хотел отец, стараясь вбить понятия извращенного мира. Не синдикат, распоряжающийся судьбой мужчины и давно оставивший клеймо, не отпускающее ни на мгновение. А глупый младший брат, следовавший за каждым шагом Учихи-старшего, копируя принципы, правила, волю.       Итачи было трудно сохранять самообладание. Но ради Саске он примерял маску хладнокровия, спокойно шагая и утопая по колено в крови, ощущая, как под ногами рушатся жизни других людей. Тягучая жгущая алая жидкость, стекающая с рук, со временем окрасила все вокруг, стирая остальные цвета, затмевая их. Итачи принимал реальность. Он становился убийцей.       Согнувшись пополам и задыхаясь в мучительном приступе кашля, Учиха-старший боялся только одного: попасться на глаза Саске, показать свою слабость, которая съедала изнутри, распуская черные корни по внутренностям и затмевая разум невыносимой болью. Он выл, словно раненый зверь, когда кровь хлестала из разодранного горла, а непослушные, онемевшие пальцы царапали кожу на груди в попытке помочь сделать хоть еще один спасительный вдох.       Старший Учиха боялся показаться слабым, поэтому с каждым разом его выходки становились все кровавее, жестче, извращеннее. Итачи создавал ауру непобедимого величественного монстра, не замечая, как медленно втягивал и брата в пучину алчности, тьмы, смерти. Саске следовал за ним, окунаясь с головой в кровавый ручей; он не сопротивлялся.       Братья становились частью синдиката или же синдикат становился частью их? Могли ли предки, вольные самураи, представить, что появится кто-то, кто вознесет свою кровь выше закона, написанного сотни лет назад? Итачи и в мыслях не допускал позволить другим кумичо* смотреть на его брата свысока. Это не позволительно: Саске — его жизнь.       Учиха старший чувствовал, как слабеет. Боль распространялась по телу, задевая самые потаенные участки и оставляя там свой след. Аромат крови укоренился во рту, становясь таким привычным послевкусием. Алым наливались глаза, губы, дыхание. Вся жизнь.       Когда долго носишь маску монстра, то невольно начинаешь забываться, полагая, что это твое настоящее лицо. И Итачи верил; верил, будто своими благими намерениями спасает брата, а не выкладывает ему дорогу в ад, где уже законно ему имеется место. Гореть в пламени хотелось одному.       Учиха надеялся, что однажды найдется человек, который сможет сбить брата с намеченного пути и заставит не следовать по кровавой тропе. Затмит собой вплетенное, въевшееся плохое в жизнь Саске и сможет вернуть яркие краски в давно мертвое поместье клана Учиха. Но надежда умирала с каждым вдохом, дававшееся все труднее.       Розовый цвет ему никогда не нравился. Это — жалкая пародия на алый, что окружал Итачи. Но человек, который ворвался в размеренный привычно-красный ритм жизни, неожиданно показал, что нежный тон, подобный лепесткам цветущего дерева, способен сражаться. Яростно, дерзко, срываясь на крик, оглушая воплем и стучась в здравый смысл. Он, наконец-то, дышал.       Сакуру мужчина знал с детства, как и знал о любви брата, что окунулась вместе с ним в темный омут и осталась где-то в глубине пучины. Но запятнанные в крови руки останавливали. Такими нельзя прикасаться к святому. И это болело больше всего.       Итачи умирал. Медленно угасая и становясь едва заметной копией себя прежнего. Глаза-иглы пронзали его, стараясь увидеть сокрытое от любопытных взоров. Кумичо* готовились к атаке, выжидая момента проявления малейшей слабости. Итачи чувствовал, как лезвия впиваются в спину.       Когда нет начала, то и нет конца. Учиха-старший не был способен изменить историю, являясь всего лишь очередным пунктом на странице синдиката. Но если и уходить, то нужно оставить после себя того, кто сможет занять целую главу, врываясь со злобой и причиной к дальнейшему существованию.       Розовый цвет всегда имел смысл. Он всегда нес в себе жизнь.

Сломанные цветы — это наши чувства без красоты. Нам хватит одной мечты: жизнь — это я и ты.