Я не оступлюсь, пока ты веришь мне

Открыть глаза до ужаса страшно. Сердце пытается пробить грудную клетку, пульс стучит в висках, в ушах — звон. В общем, если бы можно было собрать все неприятности за раз — Лекса бы явно в этом преуспела. Да что там, даже сейчас она уверенно к этому шла. Хоть и не по своей воле. И всё же она решается оглядеться. Перед глазами мутнеющий мир, так что не сразу ей удаётся разглядеть чью-то спину, а уж тем более узнать её обладателя. Когда же взгляд всё же удаётся сфокусировать, с губ срывается нервный смешок. Они оба падают, но следить за происходящим удаётся с трудом, потому что к ней потихоньку начинают возвращаться чувства. Боль. Боль — первое, что она почувствовала. Будто бы кто-то прислонил раскалённый металл к коже. Словно охваченная пламенем горела рука, такой же болью охватило грудь и половину лица. Дышать удавалось с большим трудом, но хотя бы удавалось. Не имея сил встать, она на коленях подползла к Каузу, который уже приходил в себя, и, пока тот ещё не осознал всей ситуации, сдавила в объятиях. — Боже, как хорошо, что ты жив! — она едва ли не плакала, но и эти эмоции тут же сменились: она резко отстранилась и начала осматривать его в поисках повреждений. — Ничего не болит? Ты не ранен? Всё точно хорошо?! Немного опешивший Каузу сдавил её плечи, отстраняя: — Ч-ш-ш, всё… — взгляд зацепился за чёрные витиеватые узоры, что расползлись на её лице. Края их были красными, воспалёнными, словно она совсем недавно набила татуировку, и, он был в этом уверен, явно доставляли дискомфорт. Собирая остатки маны в ладонь, он прислонил её к ним, испуганно заглядывая в глаза. Лекса плакала, но не переставала счастливо улыбаться. Он хотел спросить, какого чёрта тут происходит, откуда это появилось и ещё кучу всего другого, но она, не переставая улыбаться, просто накрыла его ладонь своей и, бросив короткое «Всё будет хорошо»…вернула его во внутренний мир. И он бы, несомненно, начал бы переживать, накручивать себя, терзаться вопросами… но он спал. И, кажется, больше не мог с этим ничего сделать.

***

Плечи сотрясались в беззвучном плаче, пальцы едва ли не до синяков впивались в руки, создавая некое подобие объятий. Было мерзко. КАК он смог высвободиться? КАК?! Что теперь будет? Ещё больше лжи? Она ведь так старалась помочь, так старалась все исправить и… И что в итоге? Теперь всё кажется таким бесполезным. И почему-то в таком состоянии её находит именно Мелиодас. Демон, над которым она так долго подтрунивала, сейчас пытается её успокоить. Пиздец приехали. Она не помнит, как и кто доводит её до комнаты, укладывает на кровать. Кажется, её голова на тот момент была настолько ватной, что ни одна мысль попросту не могла найти в ней места. Когда же вечером она спускается на кухню, поспавшая, но ничерта не отдохнувшая, то она вдруг понимает, что тогда — это был не пиздец. Пиздец — это то, что будет сейчас, потому что все ждут от неё объяснений, от которых в этот раз просто уйти не получится. Лекса нервно смеётся: — Ого, вы так за меня переживаете, я польщена, — но от ледяного взгляда Мелиодаса хочется провалиться сквозь землю. Она бы и это с радостью сделала, если бы могла, но, увы и ах, приходится обходиться одними мурашками. — Нам всем о-очень интересно, почему твое тело стало черновиком татуировщика, — скептически приподняла бровь Мерлин, но была награждена таким же взглядом Мэла, коим он пытался воззвать к Рейнхардтовской совести пару минут назад. Лекса вздохнула, подняла руки, как бы показывая, что сдаётся, и, наконец, заговорила: — Начнём с того, что я не из этого мира.