Мятежный

Этим утром зацвела сирень. Запахло свежестью и первой любовью. Но Юнги не чувствует этого, потому что сидит сейчас в душной таверне, распивая крепкое пиво с Намджуном и важными людьми, которые, кажется, не знают, что такое искренняя улыбка. У них слова только о политике и золотых монетах в их карманах. Они не знают, какое сейчас голубое небо, какая свежая и вкусно пахнущая трава на лугах, и как хочется писать стихи о любви, смотря на цветение и солнце. Мину так и хочется закричать: «Зачем же Вам пиво, когда таковая Весна на дворе, когда таковое чувство держит меня за горло?!», но он молчит, потому что речь сейчас заходит за одного дебошира: — Его голова еще на плечах, ибо он есть самое сильное оружие во владениях Короля. Не будь он так хорош, давно бы перестал дышать за такие-то словечки да выходки. Придворный советник всегда говорит медленно, будто сам наслаждается своими словами, а Юнги тошнит от каждой буквы. И вдруг думается, что Чимин чувствовал бы то же самое. Вот только он бы не молчал. Он бы приказал заткнуться, оскорбил бы по делу и, если нужно, отстаивал бы свое слово в бою. Но Мин так не умеет. Мин только слушает и тихо злится, когда Намджун, тоже ненавидя каждое слово придворного, отвечает: — Добро, что таковой у Короля только один. У Намджуна во время моментов лжи морщится лоб и руки в кулаки сжимаются, будто его тело пытается бороться с головой, которая очевидно врет. Ким всю свою жизнь верит в правду и справедливость, при этом зная, что в мире их нет. Юнги бы посмеялся над эдакой абсурдностью, если бы сам не был таким. — Зато недалеких пруд пруди! — продолжает восклицать советник, отвратительно смеясь и хрюкая. — Поднимаем же бокалы за здоровье олухов! И в этот чертов момент Юнги пересекается с ним взглядом и понимает, что тот имеет ввиду. Придворный советник при нынешнем Короле Лайнкайленда открыто называет Мин Юнги, оружейника при нынешнем Короле Лайнкайленда, олухом. Можно ли ненавидеть свое Королевство еще сильнее? Можно ли чувствовать отвращение еще сильнее, когда Намджун, тоже подняв свой бокал, через силу и собственные убеждение говорит: — За здоровье олухов. И придворный советник вновь смотрит на Юнги, на этот раз улыбаясь, кажется, искренне и самодовольно. Юнги не пьет. Его выкручивает наизнанку.

***

— Что ж там с твоим разбойником? — спрашивает Намджун, когда придворный советник уходит за соседний стол, где кричат слова такие же громкие и отвратительные, как они сами. Юнги вздрагивает от неожиданности. Он оборачивается, замечая, что они уже одни за столиком. И черт ведь знает, сколько времени прошло и о чем думал Мин все это время. Намджун повторяет свой вопрос, видя потерянность друга, а Юнги с первого раза услышал, просто так беспечно брошенное «твой» бьет по сердечной мышце, вновь заставляя впасть в задумчивость. — С Чимином? — для наглядности уточняет Юнги. — Не знаю. — Что ты думаешь об нем? — спрашивает Намджун. Что он думает о Чимине? Юнги соврал бы, что и забыл уже кто это, но, подняв голову и посмотрев Намджуну в глаза, понимает — Ким все знает. Наверное, даже больше, чем сам Юнги. Тогда в голову приходит другая идея, настолько глупая, что аж смешно: притвориться, что вообще не понимаешь, о чем речь. Глупость состоит в том, что Юнги надеется, что Намджун отстанет. — Об чем ты? — спрашивает Юнги и Намджун, раскусив его замысел, ухмыляется. — Он хорош собой, — говорит он о Чимине, — да и на язык горазд. Намджун делает огромный глоток пива, тут же рукавом своей рубахи вытирая с подбородка то, что не смог выпить. Он ставит пивной бокал на стол и звук этого действия заставляет Юнги, что сидел, замерев, в ожидании продолжения, вздрогнуть. У Мина ощущение, будто прямо сейчас решается его судьба; будто все зависит от того, что сейчас скажет Намджун, и он говорит: — Я же знаю, тебе по вкусу таковое безбожие. Пороховая бочка, на которой сидел Юнги с той самой первой встречи с Чимином, только что взорвалась. Разлетелась на кусочки, затягивая в воздух и самого Мина. Намджун только что сдернул с глаз своего друга черную ткань, которая позволяла ему спокойно дышать. И Юнги задыхается от таких очевидных, прозрачных намеков на правду. Ему хорошо жилось и без любви: у него есть любимое дело, крыша над головой и еда в желудке. Но теперь у него появилось неугомонное сердце, что раньше было заковано в металл, а после ловких рук Чимина, которые вскрыли сотни замков, оно расхлябано и слишком мягко. — Будь добр, наберись ума, — Юнги вскакивает на ноги, чуть ли не выкрикивая свои слова, — и забудь даже думать об эдаком. Люди за соседними столами начали оборачиваться: кто с улыбкой, ожидая очередной драки, а кто с уставшим взглядом, понимая, что спокойствия здесь не стоит ожидать. Вся таверна погружается в тишину. Юнги тоже молчит, замерев. Он и не ожидал от себя такой реакции. Он оборачивается, ловя десятки взглядов и ощущая страх, крадущийся холодными лапами по спине. Его спасают пальцы Намджуна, что теплотой окольцовывают его кисть и тянут вниз. Юнги падает на свой стул, когда Ким улыбается и говорит толпе, что все в порядке. Шум возвращается: голоса вновь начинают кричать, а бокалы — звенеть. — Я слыхал, — Намджун пытается продолжить разговор о Чимине, — он на Короля… Громкий стук дверей. Тишина. Народ оборачивает головы ко входу, чуть ли не ломая шеи. Тихий шепот ветром проходится по полу, медленно поднимаясь по октавам вверх. Намджун прерывает свою фразу, чтобы тоже повернуться и поглядеть на того, кто имеет достаточную славу, чтобы одним своим визитом заглушить разговоры о выпивке и олухах. Юнги не оборачивается. Он слышит стук широких каблуков об пол, что стремительно приближается, и оханье людей, что разбегаются от него, как от чумы. Мин чувствует чужую уверенность, злость и хамство. Вдруг его руки касаются холодной рукой и Юнги поднимает глаза. Перед ним Чимин. — Ты мне нужен, — говорит он. — Нет, — тут же встревает Намджун, — с тобою он не… Юнги встает, вновь прерывая Кима. — Я уж давно не малец, Намджун, — говорит Мин, — сам справлюсь. Намджун тоже встает, игнорируя десятки взглядов и ушей, впитывающих все, что происходит. Они втроем стоят над столом, прожигая друг друга глазами, а люди ждут зрелищ. — Нет, — говорит он, хватая Юнги за другую руку, — ты много не ведаешь, Юнги… он ведь… Юнги берет его руку в свои, все еще ощущая, что Чимин держит его за локоть. И даже когда Намджун пытается дернуть его руки на себя, Чимин не отпускает. Юнги смотрит в глаза Кима, пытаясь донести до него тот факт, что он не собирается делать глупостей. Особенно если учесть, что главную и самую глупую глупость он уже сделал. — Все добро, — говорит Юнги, ощущая, как Чимин берет его за руку, — я скоро вернусь. Они идут по главной улице, где водят коров на пастбище. Животные мычат и рога выставляют прямо навстречу животу Юнги, но Чимин, ведущий его за руку, ловко уклоняется, уводя за собой и Мина. Все смотрят на них: и коровы, и люди, которые точно все знают. Все слухи — правдивые или ложные, это неважно — расходятся слишком быстро. Но Юнги их не слышал, так что пока все смотрят на него, он смотрит на Чимина, что быстро и уверенно идет вперед. А куда — неизвестно. И Мину вдруг за шиворот заливают холодного страха: он плохо знает этого мальчика, о котором слухов больше, чем этой земле лет; он не знает, куда его ведут, и самое страшно — Юнги хочет идти за ним. Так что, несмотря на холод в районе спины, он сжимает теплую ладонь в своей, ускоряя шаг. Юнги начинает уставать, когда они идут через поле. Дыхание становится громче, шаг — медленнее. Здесь, на открытой местности, ветер не щадит никого, высоко задирая рубаху и штаны. Чимин все это время шел в одном и том же ритме, даже его дыхание ни капельки не сбилось. И сейчас, когда они подходят к краю леса, Юнги хочет сдаться и волшебным образом очутиться в своей оружейной за задернутыми занавесками. Пак, кажется, через прикосновения чувствует чужое настроение, поэтому поворачивается, заглядывает в глаза, чтобы улыбнуться и крикнуть: — Бежим! И он крепче сжимает руку Юнги, бежит через все поле, крича что-то о счастье и праве каждого. И будь здесь Королевский врач, он бы сказал, что это душевная болезнь, что нужно по рукам и ногам его, и в покой. Но нет! Нет, он не сумасшедший! Он свободный. Он просто действительно жив и свободен! — Следует любить сию жизнь больше, чем ее смысл, — кричит он, — абы не так тяжко было жить. И тогда мы все заживем! Пусть даже в бесовском Королевстве, пусть с бесовскими порядками! Но не забывайся: чем сквернее порядки, тем ближе крах Королевства! Мы будем жить! Неизвестно, кому он кричит, потому что Юнги бежит слишком близко, чтобы не услышать даже шепот. Но если говорить такие слова тихо, то от них и проку не будет. Ведь он прав. Чимин абсолютно прав. В нашей плохой жизни нет виновных, кроме нас самих. Мы говорим, что плохо, потому что погода холодная, а когда приходит лето, мы жалуемся на жару. Мы говорим, что Король делает все не так, а когда он перестает что-либо делать, мы жалуемся, что он бездельник. Мы опечалены тем фактом, что пятилетний ребенок не улыбается, когда полмира забыло, что такое улыбка. Но в тот момент, когда кто-то из нас понимает, что можно просто наслаждаться жизнью, наслаждаться ее проблемами и радостями, обязательно приходят люди, озлобленные и глупые, которые говорят, как нужно жить, как нужно выглядеть и думать. Но они забывают одно: сильные умы никогда не бывают послушными. Чимин — один из таких. Он — отчаянный храбрец. Он тот, кто разводит шум на площади; тот, кто хамит стражникам в ожидании драки; тот, кто сам напрашивается на смерть, но весь подвох в том, что еще никому не удавалось его убить. Он тот, кто всегда увернется от пули; тот, кто грубит уважаемому графу и получает за это наказание, но не пройдет и нескольких дней, как этот неугомонный юнец постарается добиться того, чтобы они скрестили клинки на утренней траве. Он тот, кого ни одна Королевская или Божественная сила не сможет подчинить. — Я ведаю, все мы страшимся упасть, — голос Чимина чуть охрип, но он продолжает кричать, — но что, если падение — это полет с грубым приземлением?! — Так давайте же назло страху сбивать колени и локти, — вдруг выкрикивает Юнги, удивляясь собственному громкому голосу, — давайте же сломаем все кости, абы бояться нам уже было нечему. И мы будет спокойно жить! Чимин на секунду оборачивается, даря Юнги улыбку и блеск в глазах. Они забежали уже далеко в лес; туда, где деревьев настолько много, что они закрывают небесную лазурь листвой и гнездами диких птиц. Здесь пахнет свежестью и концом весны. — Мы будем жить! — еще раз выкрикивает Чимин, падая в холодную траву. Его темные волосы раскиданы по земле, а грудь вздымается так сильно и быстро, что кажется, будто его легкие просто огромные. Он закрывает глаза, растягивая губы в ленивой улыбке. Той самой его улыбке. Чимин раскинул ноги и руки в стороны, всем телом ощущая сердцебиение земли, которое отдает в его собственную грудь. Несколько секунд он лежит неподвижно, после чего открывает один глаз в поисках Юнги. А Мин стоит над этим взбалмошным мальчишкой и, сам не замечая этого, тихо улыбается. Но стоит ему словить взгляд этого юнца, как щеки начинает печь, и он невольно делает шаг назад. Тогда Чимин, ухмыляясь, гладит ладонью место рядом с собой, приглашая Юнги лечь под кустом сирени. — Сирень сотворена была Богиней Весны, — говорит Чимин, оперевшись о локоть и смотря сверху на Юнги, который лежит рядом и тоже не может отвести глаз, — разбудила Богиня от зимнего сна Солнце и Радугу, смешала она их лучи и, идя с юга на север, стала осыпать ими Землю. И тотчас повсюду — на лугах, полянах, ветвях деревьев — появились яркие цветы. Но когда дошла она к нам, остались только лиловый цвет и немного солнечного света. Так появилась сирень. А появилась она, чтобы ты глянул на нее и улыбнулся. И Юнги правда улыбается, но смотрит он на Чимина. А тот руку протягивает к лицу Мина, чтобы заправить пряди волос за ухо. Но дело здесь не в волосах и не в укладке. Дело в том, что хочется касаться. Поэтому Чимин как бы случайно пальцами касается скул, подбородка, но смотрит он исключительно в глаза, потому что самая красивая часть тела — влюбленные глаза. — Мама рассказала мне это, — шепчет Чимин. И он вдруг меняется в лице и отдаляется. Только после этого Юнги понимает, насколько близко они находились друг к другу, насколько близко Юнги был к глупости, которую обещал Намджуну не совершать. Не успевает Мин подумать об этом, как Чимин прижимает его к себе и опрокидывает на землю; он перекидывает ногу через Юнги и усаживается на его бедра, закрывая его тело собой.

Над их головами пролетает стрела.

Юнги не видит этого, потому что носом утыкается в широкую грудь, но за быстрым сердцебиением Чимина слышен свист стрелы. Несколько секунд они не двигаются, ожидая следующего удара, но он не наступает. Тогда Пак поднимает сначала голову, а после и корпус. Он осматривает сначала Юнги, а потом все вокруг. Мин следит за каждым его движением: как он вытягивает шею, пытаясь заглянуть за каждый куст, как он щурит глаза и невольно скалит зубы. Его челюсть настолько напряжена, что Юнги готов поклясться, что слышит скрежет зубов. Каждый звук, будь то шелест листвы или короткая песня птицы, заставляет Чимина повернуть голову со скоростью этого же звука. Когда Пак понимает, что угрозы с земли нет, он поднимает глаза к небу. Юнги тоже посмотрел бы, если бы его глаза не наткнулись на чужую шею. И черт возьми, они буквально в смертельной опасности. Мин не успевает вдоволь насмотреться и, слава богам, не успевает прикоснуться, потому что Чимин достает из гартеры на ноге метательный нож и бросает его чуть ли не за спину. Очевидно, он промахивается. Тогда, удобнее усевшись и прицелившись, он метает второй нож, который по совместительству еще и последний. Слышится звук падающего с дерева тела и Юнги наконец выдыхает. — Прости, — молвит Чимин, переводя взгляд на Юнги. А Юнги, напуганный и тяжело дышащий, лежит, ощущая, как трава щекочет его пылающие щеки. Он боится открыть глаза и узнать, что стрела нашла свою цель, что дух свободы все же угас и ушел в землю. Но потом Мин чувствует прикосновение: Чимин нежно касается лба, убирая челку и капельки пота. Его пальцы по щекам спускаются к подбородку, огибают линию челюсти и оказываются на шее. Кажется, Пак проверяет пульс. Он замирает на секунду, тут же ощущая пальцами дикие удары под кожей. Вдруг на плечи Юнги опускаются обе руки и он чувствует, как рубаха, что распустилась и открыла быстро вздымающуюся грудь на обозрение, вдруг обратно затягивается, закрывая сердце. — Прости, — шепчет Чимин еще раз, приглаживая ткань рубахи там, где она примялась. Юнги открывает глаза: «Что происходит?». Взгляд Чимина мягкий и слегка бегающий. Он сжимает зубы, напрягая челюсть и мышцы шеи. — Король охотится за мною. — Почему? — вздрагивает Юнги. Пак опускает глаза, как пристыженный ребенок. Его губы вытягиваются в тонкую бледную линию, а тело все сжимается, делается меньше. Он горбиться, чтобы как улитка уйти в свою раковину и умереть там от нехватки пищи. — Ты покинешь меня, ежли я поведаю тебе об этом, — все же говорит он. Юнги не успевает что-нибудь сказать, как Чимин кладет голову на его грудь. Он прижимается к телу Мина, как ребенок к матери, ища тепла и жизни. Пак головой притирается, слушая музыку влюбленного сердца, что в сотни раз лучше, чем все придворные музыканты Короля. Юнги не успевает себя остановить, поэтому кладет руку на чужой затылок, вплетаясь пальцами в жесткие темные волосы. Чимин тут же вздрагивает. Он медленно приподнимает голову, наверное, боясь спугнуть чужой порыв, и смотрит. — Мне очень боязно, Юнги, — шепчет он, приближаясь к чужому лицу. — Побудь со мною. Губы у Чимина мягкие и влажные. Они тепло касаются щеки, пачкая чувствами кожу. Поцелуи лепестками падают на лоб, веки, уголки губ. А Юнги под ними разваливается, как карточный домик. Он дыхание невольно задерживает и, не контролируя себя, тянется вперед. Юнги никогда не признается, что он и целоваться-то не умеет, но сейчас это не важно. Сейчас, когда Чимин так близко, когда каждое его прикосновение точно весенний ветер в поле ромашек, когда все глупости кажутся такими значимыми и прекрасными; сейчас хочется быть ближе. Чимин, точно чувствуя этот порыв, прижимает Юнги ближе к себе, позволяя тому творить глупости. Пак почти не двигается, просто держит Мина, пока тот дрожит и бесконтрольно краснеет. Он первый тянется вперед, чтобы наугад найти губы Чимина. Он целует его, сжимая пальцами ткань рубахи на плечах Пака, а тот горячий, как солнце в зените. Чимин улыбается, наверное, догадываясь, что для Юнги это впервые, дразниться, сжимая губы и самого Мина в руках. А у Юнги и желания нет обидеться и отстраниться, потому что на Чимина поцелуев жалеть не хочется. Старший просто сжимает зубы на нижней губе Чимина, заставляя того рыкнуть и прижать Мина к земле. Трава кажется холодной и колющейся, а Пак руки ставит по обе стороны от тела Юнги, закрывая его от растений. Теперь только они вдвоем. Теперь перед Юнги только губы этого наглого мальчишки и его теплые прикосновения, а внизу живота, кажется, лежит горячий камень. Пак вновь чувствует нужду Юнги и опускает свои бедра, притираясь и раскачиваясь. А Мин, точно околдованный, ноги шире разводит и, как продажная девица, выгибается, прижимается. Чимин поцелуями гуляет по чужому телу, каждую секунду, якобы случайно, задевая кожу зубами. Он, словно кот, своим горячим языком вылизывает каждый сантиметр. Рубаха отчего-то ослабляет свои узы, открывая Чимину ключицы и быстро вздымающуюся грудь. А Пак, точно хитрый лис, пользуется этим: впивается взглядом, с головой лезет под ткань и целует, целует, целует. А потом резко поднимается и снимает свою рубаху. Несколько секунд он стоит так над Юнги, тяжело дыша и ухмыляясь. А Мин и пошевелиться не может — перед ним кобра, раскрывшая свой капюшон. В атакующей стойке она наблюдает за своей жертвой, любуясь тем, что сама и натворила. Капли яда хватит, чтобы и без того слабое сердце Юнги остановилось. Но хищник, кажется, не собирается нападать. Он змеей ползет под рубаху. Сначала вверх по телу Юнги, а потом вниз, проводя носом по коже, точно обнюхивая. В следующую секунду Мин чувствует приятную прохладу и понимает, что рубаху с него сняли. Чимин улыбается, отбрасывая ткань в сторону, после чего хватается за штаны и растягивает их на бедрах Юнги. А его бедра, худые, но мягкие, обтянутые жесткой тканью, дрожат под пронзительным взглядом. — Не мучь меня, — шепчет Юнги, не доверяя своему голосу. Чимин глаз отвести не может. — Нынче ты убиваешь меня… — говорит он, — Королевский стрелок не смог одолеть меня, а ты… только глянь: я так слаб перед тобой. Руки Юнги дрожат. Он притягивает Чимина ближе и, не найдя внутри себя подходящих слов, целует. Мин не может сдержать улыбку даже во время поцелуя. А Чимин себя сдержать не может: его руки, немного нервно и будто куда-то опаздывая, пытаются расправиться с веревочками на штанах Юнги. А те, кажется, бунт устроили. Чертов пояс девственности. Юнги смеется. Он заливисто хохочет над тем, как Пак дуется и ругается на кусочки ткани. Особенно комично выглядит, когда тот бросает победное «Так-то!», будто победил в схватке за честь. А потом Мин перестает смеяться, потому что с него снимают штаны. Он перестает смеяться и протяжно стонет, ведь руки Чимина так прекрасно ощущаются меж его бедер. Пак медленно водит вверх-вниз, смотря точно в глаза, ловя реакцию и даже самый тихий вздох. А Юнги не скупится на стоны, даря низкие, но продолжительные ноты. Он тянется вперед и на полпути встречает то, что искал — губы Чимина. И, ощутив себя храбрым и желанным, кладет руку на щеку Пака, спускается вниз к животу и, позволив себе обнаглеть, пускает вторую прямо в чужие штаны. Чимин вздрагивает и на секунду замирает. Он опускает взгляд на свои бедра и поднимает голову обратно уже с ухмылкой. — Алчешь прикончить меня здесь и сейчас? — басит Пак, выравнивая корпус. Он вновь возвышается над Юнги, закрывая его от лучей закатного солнца. Его бедра тоже дрожат, но он изгибается, предоставляя Мину полный доступ. Стоит Юнги моргнут, как штаны Чимина куда-то исчезают, а ухмылка на его лице появляется. Мин опускает руку на горячий торс напротив, тут же чувствуя, как ее накрывает вторая, такая же горячая, но мягкая. — Не лишай себя этого… — шепчет Чимин и тянется к телу Юнги. Он касается лица, в особенности — губ, спускается по ребрам прямо к пожару внутри Юнги. Сжимает, давая мягкое трение и рождение новым бабочкам в животе Мина. Вечерние птицы уже заканчивают свою песню, а Чимин хитро глаза щурит в предвкушении. Он берет в руку удовольствие Юнги и соединяется их естества, мягко поглаживая. А у Мина глаза закатываются от этого зрелища: от того, как Чимин губу закусывает; как его рука окольцовывает их члены; как глаза его горят, когда их взгляды встречаются. — Позволь мне… — задыхаясь, говорит Пак, — позволь мне узреть, как ты… Это было стихийное бедствие. Юнги дыхание перевести не успевает, как его накрывает волной, оглушая и лишая любых лишних мыслей. Чимин нашептывает что-то на ухо, накрывая своим телом, и, путаясь в собственных руках, пытается гладить Мина по волосам. А Юнги, точно тонущий, цепляется за теплое родное тело, наверняка оставляя красные полосы. Этот лес видывал многое, но такие чувства он видит впервые. Кажется, вся живность природы затихла, краснея и наблюдая за происходящим из-за кустов. Но вся эта страсть не была бы так значима, если бы после всего случившегося Чимин не одел бы Юнги обратно. Он, даже не удосужившись одеть себя, обходит каждый куст в поисках потерянной рубахи. А Юнги лежит в чуть прохладной траве и тихо улыбается, наблюдая за медовыми бедрами, что мелькают перед глазами. Уже одевшись и заставив одеться Чимина, Мин вдруг думает, что этот момент можно назвать счастьем. Особенно, когда Чимин впервые за свою жизнь спокойно засыпает, примостившись на груди Юнги.