Мятежный

— Кораблю спокойнее в гавани, но ведь он не для этого строился! — кричит Юнги с другого края комнаты. Он сжимает пальцами ткань своей рубахи, пытаясь удержать руки от разрушений. Его брови нахмурены и опасно спадают на глаза, превращая его взгляд в темное новолуние. От повышенного голоса на его шее вздулась вена и, кажется, еще немного злости — и она лопнет, пачкая стены в красный. А напротив — с другой стороны комнаты — стоит Намджун с таким же взглядом и не менее громким голосом: — Поглядите-ка, ты уже у того разбойника красиво молвить научился, — он упирает обе руки в прилавок, расправляя плечи, — а когда решат, что ты с ним заодно и казнят, уж я погляжу, как твоя отрубленная голова будет красиво молвить об гавани да кораблях. Они замолкают. Слышится лишь их тяжелое от слов дыхание и кошачий визг. Животное бегает от одного к другому, о ноги ластится и все кричит, дабы они перестали ссору. Кот, наверное, до жути удивлен, потому что таких криков в оружейной отроду не было. Всю жизнь они спокойно решали все проблемы. Пару раз только повышали голос, но затем прислушивались и не перебивали друг друга. И они никогда, никогда не говорили о возможной смерти. — Лучше умереть стоя, — выкрикивает Юнги в тишину, — чем жить на коленях! Намджун застывает на месте, пораженный семью словами. — Нет, — шепчет он, не в силах говорить во весь голос, — нет-нет, Юнги, Бога ради, ты не умрешь. Прожив чуть ли не всю жизнь бок о бок, они не разу и не задумались о том, как важны друг другу. И сейчас, смотря на такого напуганного Намджуна — напуганного мыслью о возможной смерти своего пусть не родного, но брата — Юнги понимает, что не справится без него. Всю жизнь они принимали друг друга как данность. Они практически вырастили один другого, но ни разу не думали о том, какого это будет — потерять. И сейчас, в секунду, когда в их головах одинаковые представления о потери, они, наконец, осознали всю важность семьи. И это осознание значимее, чем стройка кораблей и отстойка в гавани. Но сладость свободы притягивает всех, ведь так? — Я полагаю, ты услышал меня, — тихо говорит Ким, начиная перекладывать вещи с места на место, видимо, чтобы занять руки, — не связывайся с ним, добро? — Добро, — кивает Юнги, — я… я понял. Оба опускают головы, точно провинившиеся дети. Юнги выпускает из кулаков рубаху и пытается разгладить мятую ткань, но, кажется, теперь она навсегда останется таковой. Мин садится за стол ожидания для посетителей. Стул громко скрипит, заставляя обоих еще сильнее нахмурить брови в нарушенной тишине. Лишь кот кажется довольным от того, что крики закончились и все, наконец, вернулось на свои места. — Запомни, — оборачивается Намджун, стоя на пороге оружейной, — тебя убьет твой собственный выбор. И он уходит, оставляя Юнги в окружении кота и собственных мыслей. Еще несколько секунд Мин смотрит на захлопнувшуюся дверь, пытаясь понять, какого черта теперь делать дальше. Намджун действительно переживает, хотя даже и не знает всего. А случилось многое. И теперь Юнги думается, что все это плохо. Так ведь не принято, да? Так нельзя. Это неправильно — то, что они делали. Юнги понимает это, но принять… У него, кажется, галлюцинации, потому что каждый раз, когда он думает о том, что нужно это прекратить, перед глазами всплывает улыбка Чимина и руку греет что-то, напоминающее жар чиминовой ладони. Если бы каждый раз, когда Юнги думал о Чимине, вырастал цветок, то он шел бы через этот сад вечно. И непременно это был бы сад сирени. Раннее утро, так что в оружейной никого нет. Да что там, даже солнце еще не встало. Наверное, поэтому у Юнги руки дрожат. А он сидит неподвижно, напоминая глыбу льда, что вот-вот упадет в воду из-за глобального потепления. К нему на стол запрыгивает кот. Он громко мяукает, видимо, переживая за Юнги, и ластится мордой к его лицу. Мин на секунду поднимает уголки губ, но потом тут же невольно опускает. На них давит груда мыслей в голове. Так много вещей, которые он хотел бы сказать, но не знает, как. Тогда Юнги поворачивается к своему единственному верному слушателю и кладет руку тому на голову. Кошачьи глаза уже закрыты в ожидании наслаждения от почесываний, из-за чего он не видит теплую тень улыбки на губах Мина. — Как позабыть человека? — спрашивает он. — Позабыть, что он был здесь, что молвил, как глядел...? Вдруг Юнги замолкает и бесконтрольно краснеет. Его щеки, уши и даже шея покрываются румянцем от мыслей, которые забрели в его голову. Он глаза перед котом опускает, кажется, смущаясь его. Или даже самого себя, потому что в следующую секунду он еле слышно говорит: — Как мне позабыть его касания? А кот смотрит так укоризненно, будто понимает каждое слово. Кажется, еще немного и он научится говорить, чтобы отругать Юнги за его грязные мысли и действия. Будто знает, что тогда вечером, после встречи с Чимином в лесу, Мин пришел домой, широко улыбаясь и краснея. А ночью, уже лежа в кровати, он так долго думал о случившемся, что начал трогать себя при ярком свете луны. Конечно, в ту ночь он не спал. Ворочался в ворохе одеял до рассвета, пока луна не сменилась солнцем, а фантазия — реальностью. — Пускай… — громко начал Юнги, но тут же оборвал себя, понизив голос до шепота, — пускай он возвратит то, что украл. И он указывает пальцем на свою грудь, скрытую рубахой.

***

Ближе к обеду наплыв посетителей спадает и Юнги позволяет себе выдохнуть. Отчего-то все Главнокомандующие при Короле решили выбрать именно эту оружейную, так что Мин и присесть не успевал. Его ноги теперь гудят и подкашиваются, а руки вообще не поднимаются. Тяжело выдохнув, он все же признает, что это не зря: сегодня как никогда много прибыли и… Юнги почти не думал о Чимине. Конечно, если не учитывать тот факт, что, слыша скрип входной двери, он тут же глаза к ней поднимал и ожидал увидеть пряди темных волос, что совсем недавно были разбросаны по траве. О, и каждый раз, когда кот спрыгивал с прилавка и, тихо мурлыкая, шел куда-то, Юнги отчего-то был уверен, что тот шел к Чимину. Но этот мальчишка не появлялся здесь с того раза, как Юнги прятал его под прилавком. И если прислушаться к здравому смыслу — Намджуну — это к лучшему. Ведь легче отдалиться от человека, когда его нет рядом, правильно? Было бы сложно забыть Чимина, видя перед собой его улыбку. К слову… — Здравствуй, Юнги, — улыбается Чимин. Мин сначала пугается. Хотя чему — неизвестно. Он сегодня целый день ждал этой фразы, а теперь, услышав ее, глаза широко открывает в удивлении. Тогда он встал и, используя все свои актерские способности, безразлично произнес: — Что алчешь здесь найти? Чимин хмурится, слыша стандартную фразу продавцов. Он, точно щенок, снизу вверх смотрит и, кажется, сейчас заскулит. В несколько шагов преодолевает всю оружейную и, остановившись у прилавка, заглядывает Мину в глаза. Честно сказать, Юнги жаль, когда непонимание сменяется разочарованием: — Ты узнал, — шепчет Чимин, опуская взгляд в пол. Кот, оживившийся с приходом Пака, крутится вокруг его щиколоток. Но после, наверное, осознав, что таким образом он не получит должного внимания, прыгает на прилавок и тянется к парню. Да так настойчиво, что аж лапы поднимает и пытается на плечи Чимина их поставить, дабы ближе быть. — Да, я узнал, — чеканит Юнги. Он тянет руки к коту, чтобы нежно поднять его над столешницей и поставить на пол рядом со своими ногами — подальше от Чимина. — Только сейчас. Дьявол, я мог бы послушать молвы Намджуна о тебе и все было бы… Юнги вдруг обрывает себя, думая о том, что было бы, послушай он тогда Кима. И, конечно, Мин не глупый — он понимает, что ничего бы не было. Ни громких слов, ни дьявольской улыбки, ни сирени. Ничего. Мин жил бы своей старой скучной жизнью в оружейной каморке в окружении котов. И прямо сейчас Юнги благодарен, что их разделяет прилавок, потому что так легко было бы наклониться и поцеловать Чимина в уголок губ. А потом в подбородок, нос, веки… — Ведаешь ли ты, что я слабый сердцем человек, — с тяжестью в голосе бормочет Юнги, — я потерял свою голову и… Мин вновь обрывает себя на полуслове, потому что Чимин, молча перегнувшись через столешницу, взял руки Юнги в свои, теплые. — Прости мне, — шепчет Пак, заглядывая в глаза, — я должен был поведать тебе до того, как… На этот раз Юнги прерывает Чимина, вырываясь из нежного кокона чиминовых ладоней. И вдруг смешно так становится от того, как они перебивают друг друга, все сильнее и сильнее добивая собственные сердца. Но Мин не смеется. Он опускает еще помнящие тепло Пака руки вниз и делает два шага назад, беспокоясь о том, что если Чимин сделает что-то похожее еще раз, Юнги не выдержит и позволит всему случиться. — Да, должен был, — Мин выкрикивает эти слова, чтобы не позволить себе размякнуть от простого касания рук, — но ты не сделал этого. Юнги пробивает дрожь от взгляда напротив, потому что Чимин глаз с него не сводит. Видимо, просто не может. Они стоят в пяти метрах друг от друга и, совершенно не двигаясь, кричат. Они выглядят смешно, если не знать, что происходит у них внутри, меж ребер. — Я помышлял, что ты не дашь добро на сию рискованность, — говорит Чимин, не понижая голоса. — Эдакие люди, яко ты, молвят, что им неча рисковать, ибо у них есть дом, в котром они не погасили свечей. Юнги чувствует укол обиды. Но что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы быть домашним человеком? Не всем ведь жить риском и свободой. Для кого-то их дом является свободой. Главное ведь любить свою жизнь и наслаждаться ею, а уже как — неважно. Будете ли вы сидеть дома и каждый вечер готовить новое блюдо на ужин или бежать по пустому полю и кричать о счастье — неважно. Все это неважно, если вы любите свою жизнь. Если вы любите свою жизнь больше, чем ее смысл. Потому что, кто, черт возьми, сказал, что он — смысл — вообще должен быть. Он никому ничего не должен. — Разумеется, я не дам добро, Чимин, разумеется, — говорит Юнги. — Я ведь беспокоюсь за тебя, а ты глупости всякие вытворяешь… — Я алчу свободы, — начинает Пак, — и… — Свободы не бывает, — голос Юнги охрип, но он продолжает его напрягать, чтобы донести свою мысль до глупой и такой красивой головы напротив, — мы все стеснены. Ты стеснен законом, кто-то — моралью, а я… я стеснен цепями твоих очей. Мин замолкает. Он садится на табуретку и кладет свои руки на колени, чувствуя бессилие каждой клеточкой тела и души. — Я не могу тебе помочь, — говорит он, — я всего лишь оружейник: сижу в своей крохотной комнатушке день и ночь и мастерю… Чимин вдруг оживляется. Он подходит вплотную к прилавку и, чуть ли не запрыгнув на него, говорит: — Именно, Юнги, ты мастеришь чужую смерть, — Пак выглядит одержимым, когда широко улыбается, говоря о смерти. — Понимаешь? Ты мастеришь гибель Короля. — Тише-тише, — шепчет Мин, — не кричи об этом. Он встает со своего места и, не видя дороги, идет в свою мастерскую. Его ноги подкашиваются от чужих слов, но он стойко продолжает идти. Дверь скрипит, и Юнги сдерживает себя изо всех сил, чтобы не вырвать ее вместе с креплениями и, возможно, куском стены. — Нет-нет, — повторяет Юнги, заходя в свою комнатушку. Он не закрывает дверь, потому что знает, что Чимин идет следом. И не то, чтобы Пак громко ступает по полу. Нет, совсем наоборот — Чимин, как чертов койот, крадется сзади, ожидая нужного момента. Юнги знает, что Чимин идет за ним, потому что сам сделал бы так же. Он бы сам пошел за Чимином. — Ты можешь спасти нас, Юнги, — говорит Пак. — Нет, — тут же отвечает Мин, чуть ли не падая на собственную кровать, — не могу. Кровать не кажется мягкой, а солнце, бьющее лучами по окнам — теплым. Юнги сидит на незаправленной кровати, опустив голову вниз, и думает лишь о том, что «его убьет его собственный выбор» и, кажется, Мин готов к остановке сердца. С громким стуком колени Чимина встречаются с полом. Юнги поднимает глаза, видит, как Пак, стоя на коленях меж его ног, держит в своих руках его руки. И в глаза смотрит так чувственно, что для описания не хватит слов всех языков мира. — Ты не глуп, Юнги, — говорит Чимин, — ты прекрасно ведаешь, что можешь спасти меня, всех нас. Юнги устал. Он просто дико устал. Он хочет расслабится: лечь в постель и закрыть глаза, чтобы все это исчезло. Чтобы хотя бы на секунду жизнь стала проще и приятнее. Кажется, Мин достаточно долго об этом думал для того, чтобы Чимин понял, что ему не ответят. Тогда Пак берет лицо Юнги в свои руки, позволяя ему закрыть глаза. И все исчезает. И кровать кажется мягче, солнце греет, а сердце стучит так быстро, что не слышно, как дыхание Пака ускорилось. — Ты не можешь… — Юнги почему-то улыбается, но все еще не открывает глаз, — ты не можешь просто ворваться в мою жизнь, молвить что-то о свободе да счастье, касаться меня так томно и чувственно, а потом поставить свою жизнь на кон, котрый того не стоит. — Стоит, — тут же поправляет Чимин. — Ты можешь спасти все Королевство. Всех здесь живущих. Юнги открывает глаза и находит себя чертовски близко к Чимину. Да так близко, что может точно сказать: Чимину не хватает воздуха. Тогда Мин кладет свои руки поверх чиминовых на свои щеки и, приблизившись, ругается: — Как? Как я могу спасти тебя? — он делает злое лицо, но в голосе уже нет ничего. — Ты, чертов глупец, покушался на жизнь Короля! Тебя казнят на ближайшем празднестве! — И ты можешь спасти меня! — в который раз повторяет Чимин. — Оружие, которое ты мастерил… я выучусь за неделю управляться с ним. Я сделаю все сам. Юнги понимает, что дрожит в тот момент, когда Пак кладет руки на его плечи, чтобы удержать на месте. Мин не успевает возразить. Он не успевает сказать: «Нет, я не позволю!» или на крайний случай шепнуть на ухо: «Я уйду с тобой». Он не успевает обнять и попросить передумать или хотя бы подождать, потому что Пак говорит: — А ты в случае чего не будешь причастен, ты будешь в безопасности. — Если не выйдет? — спрашивает Юнги. — Меня казнят в любом случае. Лучше ведь попытаться и умереть, чем отдать свою жизнь ни за что. У Юнги дежавю. Ту же мысль он пытался донести Намджуну, когда они стояли в соседней комнате по углам и кричали.

«Тебя убьет твой собственный…»