Американские драбблы

Мальчишка этот, Джеми Уилсон, в карты точно жульничал, Пит не мог тут промашки дать, чутьё у него хорошее было на шулеров, шантрапу эту. Хотя за руку он сопляка не ловил, что верно, то верно. Но остальных ребят Джеми раз за разом обставлял, а когда не обставлял, сразу видно было, что нарочно поддался. Однако это только Питу и было видно, другие же парни, остолопы подслеповатые, только на смех его подымали, когда он ворчать принимался. У ковбоев ведь как? Если ты за руку с краплёной картой какого-никакого пройдоху не поймал — значит, не виноват пройдоха, сиди, сопи в две дырочки да помалкивай пуще. А зимой на ранчо что делать, как не в карты дуться? Ну, упряжь ещё рваную можно чинить, само собой, либо байки травить. Либо кнутовища да подпруги оплетать ремешками. Рукояти к ножам вырезать из дерева да оленьего рога. Словом, кто во что горазд, иначе со скуки взбесишься, пока над прерией снежный буран воет, как стая голодных волков, пастбища заметая. Коняки-то всё равно в шелтерах, загонах крытых, стоят; задать им сена — невелика работа. А Джеми Уилсон, хитрый сосунок, как раз в ноябре к ранчо Бизонья Спина прибился. Наврал, что в Вайоминге-де прежде работал. Но рекомендаций никаких при нём не было, Пит подслушал, как хозяева про это между собой толковали. То есть хозяин, Боб Роджерс, со своей миссис Сарой. Дескать, мальчонка-то совсем ещё молокосос, неизвестно, как себя в работе покажет, и вообще, мол, ему просто в зиму надо где-то отсидеться, это же ясно, как Божий день. Лишний рот. Это всё мистер Роджерс говорил. А миссис Сара ему в ответ — надо приютить мальчика, Боб, не прогонять же его, пусть перезимует с нами, авось не объест. Бабы, они ведь завсегда слишком жалостливые бывают. Конечно, у этого Джеми кудряшки были светлые, как у ангелочка, мордаха пригожая и глазюки голубые. Он ими только стриганул умоляюще, миссис Сара и растаяла, как патока. И сам парень мелкий, щуплый, в чём только душа держится — как такого прогнать? У этого Джеми, прохвоста мелкого, может, сноровки и силёнок для тяжёлой работы и не хватало, но вот для покера — в самый раз. Хорошо, ребята на интерес играли или там на патроны либо на спички. А то к концу зимы они бы уже без штанов остались. А Пита, который предупреждал, — мол, мухлюет сопляк — они не слушали вовсе, смеялись, говорили: зуб у тебя на парнишку, Пит Коллинз. Сам Джеми тоже скалился вовсю, заслышав такие разговоры. В бутылку не лез, не орал возмущённо, ни словом Питу не возражал, будто шуточки это ему были. Но в глазах голубых злинка этакая таилась, чертовинка бешеная, Пит же видел. А сам про себя Пит сокрушался, лёжа ночами без сна на узкой скрипучей койке и слыша, как храпят остальные ковбои: слишком много он про Джеми Уилсона думает, ни к чему это. Но наступало утро — и он снова искал глазами его щуплую юркую фигурку. И вот однажды так случилось, что Пит раньше других ребят с выгона вернулся. Джеми же совсем не поехал коняг на выгоне проведывать, сказался больным, простудился, мол. Он и вправду чихал да кашлял вот уже пару дней подряд. Пит свою лошадь у коновязи оставил и поднялся на крыльцо барака, где ковбои жили. Тихонько поднялся, не топал, хотя, казалось бы, чего ему таиться? Но он подумал: а вдруг прохвост Джеми спит? Лентяй он, конечно, и притвора, но, коль и вправду заболел, жалко же его. Пит разулся у порога и тут только заслышал, что в маленькой кухоньке, к бараку пристроенной, вроде как вода плещется. Заглянул он туда, да так и окаменел, будто в соляной столп, как в Писании, обратился. В самом тёмном углу кухоньки стояла большая жестяная бадья, где миссис Роджерс обычно стирала ковбоям бельё. А в этой бадье стоял Джеми и, зажмурившись, лил себе на плечи горячую воду из ковшика. Русые его кудряшки совсем завились и прилипли ко лбу и шее. Шея гибкая, длинная, ноги стройные, однако никакой мужской оснастки Пит при нём не обнаружил: сиськи маленькие, но круглые, женские, и спереди тоже лишь влажные кудряшки между ногами расставленными виднелись. Девкой оказался Джеми Уилсон, да ещё какой раскрасавицей! Распахнула она свои голубые глаза, увидела Пита, что у порога, разинувши рот, застыл, будто надолба какая, и даже визжать и прикрываться не стала. Да и то, чего ей было прикрывать, когда всё-превсё успел он у неё усмотреть! Вздохнула она так глубоко, что грудь колыхнулась, обтёрла себя узкими ладонями и легко вышагнула из бадьи, будто молодая кобылка из ручья. Подошла к Питу, мокрые следы на домотканых половиках оставляя. Голубые глаза её сверкали, сверкали и круглые груди с острыми сосками — так, что Пит едва не зажмурился. Гибкие руки взметнулись, стиснули ему шею — то ли придушить, то ли обнять его Джеми захотела. — Не смей никому говорить, — вымолвила она с силой, в самые зрачки ему уставившись. — Не скажешь — твоя буду, когда захочешь. Не скажешь? У Пита всё в глазах помутилось, и он головой так неистово замотал, что шляпа слетела. А Джеми коротко усмехнулась губами вишнёвыми, пухлыми… и прижалась ими к его растрескавшимся губам, а всем своим мокрым, белым, голым телом — к его телу, поспешно за ремень штанов Пита дёргая. А в штанах у него аж зазвенело, так напряглось там всё. Повалила она Пита прямо на половики и оседлала, как жеребца необъезженного, крепко своими точёными бёдрами обхватив и в своё тугое нутро его налитой стояк впуская. Голову назад запрокинула и застонала гортанно, прежде чем вскачь пуститься. Никто прежде так сладко Пита не объезжал, ни одна бабёнка, даже из тех дорогих шлюшек, что он по салунам покупал, когда у него золотишко заводилось. Словно в раю он очутился, о каком в Библии не написано: в медовом, золотом, горячем раю, где не стыдно ему было стонать и биться, на себя изо всех сил Джеми насаживая. Доскакали они так до самого конца, покуда Джеми ему на грудь не упала, задыхаясь и торжествующе смеясь. — Ох, как хорошо! Как же я это люблю! — выдохнула она еле слышно, в глаза ему глядя. А Пит — он даже не стал спрашивать, почему же она своё женское естество таила, парнем прикидывалась. Всё равно ему было: из-под венца ли она сбежала или от мужа опостылевшего, а то, может, и из банды какой, что поезда и дилижансы грабит. Пит о таких отчаянных бабёнках и раньше слыхивал. Недаром же она так лихо в карты резалась! Но у него впереди была вся зима. Зима с Джеми. «Не скажешь — твоя буду, когда захочешь…» И за этакое он был готов и вовсе онеметь.