Американские драбблы

Сопляк ревел взахлёб и утирал разбитый нос ладонью. Кровь засыхала бурыми полосами на его круглых щеках, ещё покрытых детским пушком, а не щетиной. И глаза у него были круглые, как блюда, голубые, переполненные слезами и страхом. Он пытался отползти в сторону, путаясь в полах длинного чёрного пальто. Его, похоже, никогда раньше не кормили конфетками, которыми он столь щедро угощал других. Сержант-конвоир по имени Смолли, избивавший его, брезгливо и презрительно сплюнул в рыжую пыль. Ему было противно колотить ревущего поганца, он и мула-то редко бил, но этот пакостник нуждался в хорошей трёпке. — Что ты завываешь, как баба? — процедил он сквозь прокуренные, жёлтые от табачной жвачки зубы и небрежным пинком сапога сбил мальчишку наземь, всё в ту же рыжую техасскую пыль. И устало подумал: разбалованный щенок! Вот оно, родившееся в Техасе поколение коренных техасцев! Этим молокососам не пришлось насмерть драться с краснокожими и мексами. Увешанные новомодным оружием паршивцы, которые решили, что им всё дозволено, как Господу нашему Иисусу, потому что полковник Кольт уравнял всех. У кого пушка, тот и храбрец, а лиши такого щенка его игрушек — враз начнёт размазывать сопли по роже. Сержант вспомнил, как его самого таким же семнадцатилетним щенком поймали команчи. Память об этом навсегда осталась на его шкуре, из которой проклятые дикари с хохотом вырезали целые куски. Он тоже выл тогда, как шакал в капкане. Но не от пары же пинков! И он выжил! Видя замурзанное лицо арестованного мальчишки, сержант не сомневался — случись такое с этим молокососом, парень бы полные штаны наложил и сдох бы от ужаса и боли. Ну, а он, Смолли, выжил, когда команчи, вдоволь натешившись, бросили его в зарослях чаппараля у пересохшего безымянного ручейка. Он тогда кое-как добрёл до армейского форта, ослабев от потери крови. Но едва кавалеристы с гиканьем выехали на охоту за краснокожими ублюдками, Смолли отправился за ними, чтобы подстрелить хоть одного дикаря. Чтобы отомстить, несмотря на то, что сам еле-еле держался в седле. И он вернулся в форт с окровавленным скальпом, привешенным к поясу! А этот щенок, что скулит сейчас в пыли? Смог бы он поступить так же? Да нипочём! Нет, измельчали техасцы, измельчали… Смолли тяжко вздохнул и утёр вспотевший под форменной шляпой лоб, продолжая брезгливо рассматривать арестованного. Люди поговаривали, что этот сопляк, мол, невзирая на молодость, небывало опасен. Смолли хохотал бы над такой глупостью до упаду, если бы у него не было так скверно на душе. Ещё толковали, что этот щенок, мол, придумал, как вделать кобуры прямо в свой жилет, чтобы выхватывать сразу два револьвера обеими руками. Ну-ну. Болтали также, что два года назад он, совсем сосунок, застрелил какого-то ниггера: тот якобы его задирал и за это поплатился. Ну, для того, чтобы пристрелить ниггера стальных яиц не требуется, думал Смолли. После чего, как опять же поговаривали, малец стал заядлым картёжником и шулером, а тех, кто пытался его урезонить, махом отправлял к праотцам. А вот сейчас паршивец совсем зарвался, уложив насмерть доброго ковбоя из Уэйко. Сам родом из Уэйко, Смолли прекрасно знал убитого парня и надеялся, что судья закатает молокососа в тюрягу ровно настолько, чтобы тот понял, на кого следует поднимать пушку, а на кого — нет. Вспомнив об убитом ковбое, Смолли совсем расстроился и пнул мальчишку так, что тот откатился под коновязь, к копытам нервно переступавших с ноги на ногу лошадей. Те шарахнулись в сторону и затанцевали на месте. Хорошо было бы, если б какая-нибудь из них наподдала паршивцу копытом по его дурной башке. Смолли быстро огляделся: капитана Стоукса поблизости не замечалось. Значит, никто не запретит Смолли ещё немного поучить щенка уму-разуму, показать ему, что такое боль и страх. Он снова шагнул к мальчишке, занеся над ним кованый сапог со шпорой, но тут что-то сверкнуло и грохнуло. Смолли так и замер с занесённой ногой, выпучив от изумления глаза. Выстрел. Выстрел? Сопляк пальнул в него из револьвера?! Но откуда, откуда взялся револьвер?! Ещё один громовой удар разорвал звенящую тишину, и Смолли наконец тяжело грохнулся оземь, невольно потянувшись правой рукой к собственной кобуре. Растопыренными пальцами другой руки он судорожно схватился за левый бок, откуда толчками била горячая алая кровь. Больно, о Матерь Божия, как же было больно… Эта боль оказалась ещё сильнее той, что он испытывал, когда команчи резали ремни из его спины. Щенок убил его. Солнце медленно меркло над головой Смолли, пока он глядел широко раскрытыми, налившимися кровью глазами в злорадно ухмыляющееся круглое лицо склонившегося к нему мальчишки. — Никто не смеет подымать свою вонючую лапу на Уэсли Хардина, ты, скотина! — прошипел тот, и его башмак с силой врезался в бедро Смолли. Сержант дёрнулся, захрипел и умер. И не увидел, как мальчишка, неловко взмахивая всё ещё скованными руками, забирается на осёдланную лошадь и скачет прочь. И ещё сержант Смолли никогда не узнал, что прямо в тюрьме, незадолго до отправки на суд в Уэйко, Уэсли Хардин за большие деньги купил себе длиннополое пальто и револьвер, который спрятал в кармане пальто и дожидался удобного случая, чтобы сбежать. Сердобольный кузнец в селении неподалёку расковал Хардина, и тот продолжил совершать свои подвиги. * * * Гибель сержанта Смолли была одной из первых в страшной череде смертей, виновником которых стал Джон Уэсли Хардин. Он считался одним из самых жестоких и кровожадных стрелков Техаса, потому что, не задумываясь, убивал людей выстрелами в спину, убивал безоружных и спящих. Убивал безвинных. Всего на его счету оказалось сорок четыре оборванных жизни. Хардин был наконец схвачен в 1877 году — в поезде, направлявшемся во Флориду. Его арестовали техасские рейнджеры, долго охотившиеся за ним. Поняв, что он попался, Хардин попробовал выхватить револьвер, но удача отвернулась от него — кольт запутался в его подтяжках, и рейнджеры схватили Уэсли и его подельников. Тогда ему сравнялось всего лишь двадцать четыре года. В Техасе Хардина осудили на двадцать пять лет тюрьмы. Техасцев сильно разочаровал этот приговор, они требовали от губернатора смертной казни для Хардина. Но его не казнили, приняв во внимание его молодость и казавшееся искренним раскаяние. Хардин был помилован губернатором Техаса спустя семнадцать лет после ареста, в 1894 году. Тогда ему исполнился сорок один год. В тюрьме Хардин получил юридическое образование и после освобождения даже стал адвокатом в техасском городке Эль Пасо. Но уже через год он погиб. Полицейский по имени Джон Селман вошёл в салун, где Хардин, как обычно, играл в карты, подошёл к нему сзади и выстрелил ему в голову. Хардин погиб мгновенно, но Селман всадил в него ещё три пули. — Чтобы наверняка, — невозмутимо пояснил он в суде.