Американские драбблы

— Вы можете присесть, если хотите. Уже темнеет. Я, пожалуй, могу отложить чтение ради разговора с вами, — непринуждённо, но с достоинством произнесла девушка в сером платье, чьё лицо под вуалеткой обращало на себя внимание тонкостью черт, достойных кисти великих живописцев. Для молодого человека, вот уже третий вечер подряд приходившего к маленькому пруду с утками, рядом с которым на скамейке тихо сидела она, слова эти прозвучали райской музыкой. Он присел на край скамьи с невольной робостью, стараясь, как и она, держаться непринуждённо, но из-за его смущения эта непринуждённость грозила обернуться развязностью. Что и произошло, когда после банального замечания о погоде (с начала месяца ни единой дождинки) он проговорил, слегка растягивая слова: — Известно ли вам, детка, что я не свожу с вашей прелестной персоны глаз вот уже третий вечер? Девушка внимательно оглядела его (дешёвый, но аккуратно отглаженный, чистый коричневый костюм с бутоньеркой в петлице, галстук в тон, поношенные, но начищенные туфли), кивнула — не ему, а каким-то своим мыслям — и с прежним спокойствием ответила: — Я не давала вам повода называть меня деткой, не так ли? Просто пригласила вас присесть. Я сочла вас порядочным человеком. Что ж, если я ошиблась… — и она сделала движение, выдававшее намерение подняться и уйти. Под строгим взглядом её серых глаз молодой человек смешался, сперва промямлив что-то не совсем внятное вроде «м-м-м», а затем выдавил: — Прошу прощения, леди, я забылся… м-м-м… непозволительно забылся. Умоляю, не уходите, вы хотели поболтать… вот я, весь к вашим услугам. Эта пылкая речь немного смягчила целомудренную Минерву. Помедлив, она снова кивнула, на сей раз этот снисходительный кивок был адресован именно ему, отчего молодой человек расцвёл и сбивчиво продолжил: — Благодарю вас. В вас есть нечто королевское, не сочтите за дерзость моё замечание. Позвольте представиться, моя фамилия Хоумстэкер. В его взгляде смешались смятение и робость. — Я не могу назвать вам свою фамилию, — ответила она после паузы, — ибо принадлежу к одной из тех семей высшего общества, о которых столь часто пишут досужие журналисты. Могу только сказать, что я устала от светских обязанностей до такой степени, что хочу пообщаться с человеком… иного круга. Свои учтивые слова она сопроводила улыбкой, при виде которой молодой человек, казалось, готов был воспарить к облакам, темнеющим на фоне вечернего неба. Он кашлянул и с прежней церемонностью произнёс: — Помилуйте, но что может быть интересного во мне? Я простой, самый обычный человек. — Вот-вот, именно с таким человеком мне и хочется поговорить! — с живостью вскричала она. — Светские персоны, все эти джентльмены с родословными, как у породистых скакунов… всё это такая скука. Родители прочат мне в женихи немецкого князя и английского маркиза, но оба они напыщенны и невыносимо скучны. Первый довольно груб и может говорить только о дуэлях и лошадях, а второй — о псовой охоте. И это всё, мистер Стекенхоум. — Хоумстэкер. Я ничего подобного знать не знаю, — признался молодой человек. — Кем вы работаете? — с любопытством осведомилась девушка. — Я простой клерк в одном из банков, живу в меблирашках, то есть, простите, в меблированных комнатах. Но, конечно, у меня есть некие честолюбивые мечты. — Вы надеетесь на получение наследства, возможно? — снисходительно осведомилась его собеседница, скрестив на коленях руки, обтянутые шёлковыми перчатками. Молодой человек покачал головой: — Увы, нет. Но я и не намерен трудиться за банковской конторкой сорок лет кряду, чтобы в конце концов сойти в могилу помощником управляющего. Нет. Скорее я отправлюсь в Калифорнию или на Аляску, где, как пишут газеты, найдены золотоносные жилы. — Это опасно, — с беспокойством отметила его собеседница. — Пускай! — с горячностью выпалил он. — Зато это дело, достойное настоящего мужчины. — Я, пожалуй, вам завидую, мистер Хоумпаркер, — вздохнула девушка, поднимаясь с места. — Вы свободны, не связаны никакими узами и условностями, вольны делать что заблагорассудится. Я же зачастую ощущаю себя птицей в золочёной клетке… к слову, о золоте. Её пленительная улыбка и вправду была полна неизъяснимой грусти. — Хоумстэкер. Моя фамилия Хоумстэкер. Я надеюсь снова увидеть вас здесь! — пылко вскричал молодой человек. — Вы придёте, не правда ли? Завтра? — Возможно, — всё с той же мягкой грустной улыбкой ответила незнакомка, протягивая ему руку для пожатия. — Если меня не повезёт кататься на яхте маркиз или князь. Она вдруг уронила книгу — скромный синий томик, зажатый под локтем. — Какая я неловкая, — попеняла она сама себе, на несколько упоительных мгновений оказавшись совсем близко к молодому человеку, поспешившему поднять книгу и подать ей. — Благодарю. Меня ждёт мой шофёр. Вы, должно быть, видели мой автомобиль на выходе из парка. — Белый с красными колёсами? — живо уточнил он. Она царственно кивнула. — Всего вам доброго, мистер Хоумстэкер. Прошу вас, не ходите за мной. Вы, должно быть, не знаете, но на таких автомобилях, как мой, стоят монограммы владельцев. Я же хочу сохранить своё инкогнито. На сей раз она верно произнесла его фамилию. Но он не прислушался к её просьбе, а, подождав минуту или две, последовал за нею, старательно прячась за деревьями. Это не стоило ему большого труда, ведь уже почти совсем стемнело, хотя в парке начали зажигаться газовые фонари. И именно при свете такого фонаря он заметил, что она проверяет, не идёт ли кто за ней, с помощью проворно извлечённого из маленькой сумочки карманного зеркальца. Он замер. Постояв ещё с минуту, снова побежал за нею, уже не скрываясь. Но всё, что он увидел — это как мелькнуло в толпе её серое платье и шляпка, пока она скрывалась за углом, где была стоянка кэбов. — Проклятие! — с упавшим сердцем произнёс он, разворачиваясь на каблуках и подходя к белому автомобилю с красными колёсами, прилежно дожидавшемуся его. Опускаясь на заднее сиденье, обитое крокодиловой кожей, он вдруг снова замер, а потом судорожно ощупал свои карманы. Чертыхнулся и так же молниеносно задрал рукав. Ни золотых швейцарских часов, ни туго набитого бумажника с монограммой. Разумеется, она больше не придёт. Он поймал вопросительный взгляд шофёра, с глубоким выдохом откинулся на сиденье и небрежно бросил: — В клуб, Анри.