Американские драбблы

«Две святыни пронесли мы сквозь века — нашу тайну и честь Хогбенов!» (Г. Каттнер, К. Мур «Прохвессор накрылся») Пайпер — такое место в горах Кентукки, где никогда ничего не случается. Кроме нас, Хогбенов, само собой. Мы в Новый Свет на «Мейфлауэре» приплыли, не помню, в каком году, но можно в книжке посмотреть. Крошку Сэма тогда мамуля только-только, лет за сто до этого, родила, и их обоих здорово укачало. Можно было бы у профа спросить, в каком это было году, проф лучше книжки всё знал, но проф в прошлом августе возьми да помри в своей бутылке, где мы его держали после того, как он махоньким сделался. Да и то, он весь уже седой стал, очень худой и дряхлый. Дедуля наш по сравнению с ним молодец и прямо живчик, несмотря на свои без малого восемь сотен, или сколько там ему уже набежало, лет. Это же всё отчего получилось: дедулин дед, как проф всегда говорил, попал под направленную радиацию как раз по ту пору, когда всемирный потоп был. Вот, а мы, значит, Хогбены, — результат генной мутации, это я опять за профом повторяю, само собой. Потому мы и умеем невидимыми становиться и летать без крыльев или всяких там самолётов, сами по себе. Не все, только я, дядя Лес и папуля, крошка Сэм ещё слишком маленький, лежит себе полёживает в своей цистерне и питается электричеством, а дедуле этого и не надо. Он у себя в мезонине наверху живёт и никогда не спускается вниз. Зачем ему, он с каждым из нас может мысленно в наших головах беседовать. Проф объяснял, что это называется «телепатия». Он много разных заумных слов говорил. По первости меня это раздражало сильно, потом я привык, и мне даже интересно стало, так что я начал понимать, про что он толкует. Мамуля сильно по профу плакала, убивалась, всё себя корила, что она, мол, плохо за ним смотрела. А я её утешал, что проф у нас как сыр в масле катался, ни в чём отказу не имел, хотел вот изучать нас — так и изучал добрых лет сорок, пока в бутылке у нас на столе сидел. Самому мне профа тоже было очень жалко, а дядя Лес с папулей улетели в горы и принялись его поминать кукурузным самогоном, да так напоминались, что мы их две недели найти не могли, они же ещё и невидимыми сделались. Дедуля тоже шибко кручинился. Я так понимаю, старики ревностно друг за другом следят, не болеет ли кто из них, не помер ли. А проф к тому же ещё с дедулей приятельствовал, если это можно так назвать. Профу страсть как дедулины рассказы были интересны, он их даже записывать умудрялся. Как, спросите? Ну как: мамуля нарезала ему квадратиков бумажных, таких крохотных, а писал он на них, процарапывая буквы самой тонкой мамулиной иглой. Потом надо было только сфотографировать их и на компьютере обработать. Это нам уже не проф объяснил, а сынок его, который в наш дом под Пайпером приехал. Откуда у профа сынок, спросите, ведь тот сроду семьи не имел, потому его никто все эти годы и не искал. А вот, про сынка своего он и сам не знал, вернее, догадывался и перед смертью взял с меня слово, что я через шерифа Эбернати постараюсь его найти и показать ему отцову, то есть профа, могилку. Вернее, найти сперва ту девчонку, что проф в своё время обрюхатил. Звали её Дороти Мэнсфилд, и жила она в Канзасе, что мы шерифу и пересказали, когда профа, значит, похоронили. Честь по чести, кстати, с надгробной мраморной плитой, которую нам из самого Франкфорта, из столицы штата то есть, на заказ доставили. Вот его сынок, значит, и прикатил через три недели после того, как шериф Эбернати его отыскал. Звали его Уолтер Гэлбрайт, Уолт то есть. Внешне он очень был на профа похож, высокий, дородный, только в очках. Я как его увидал в дверях, так малость перетрухнул: а ну как и его тоже придётся в бутылку закатывать. Но нет, он оказался куда как приятнее, чем проф в его возрасте, не стал нам заявлять, что комиссию из Нью-Йорка вызовет, чтоб нас тут всех, значит, обследовать, и полицией тоже не стал угрожать. Работал он вовсе не профессором никаким, а автомехаником, машины чинил, значит. А про то, как и где проф умер, так это ему до нас шериф Эбернати разъяснил. Нет, что вы, про бутылку ни-ни. Он ему сказал, что его отец, мол, сделался самым натуральным отшельником, жил в горах и изучал местные достопримечательности, и здешних жителей в том числе. Легенды и предания, мол, всякие записывал. Могилу его мы Уолту показали, а как же. И запись в церковной книге, это уж пастор и шериф расстарались. Как им было нам, Хогбенам, навстречу не пойти, мы же ещё отцов и дедов их знали. А почему мы не меняемся вовсе, пока их прародители стареют и умирают, — о том они нас не спрашивали никогда. Я так полагаю, что спрашивать такое — себе дороже. Мы — Хогбены, и этим они себе всё объяснили. Короче, этот Уолт ни о чём особо нас расспрашивать не стал, очки только всё время поправлял, пока слушал. Да и то сказать, он отца своего, профа то есть, никогда не встречал. Знал только то, что мама его ему рассказывала. Мама его тоже не так давно умерла, вот и остался он сиротой. Наша мамуля, как про это услышала, крепко Уолта обняла и запричитала, как мы его отца все любили, он с нами, мол, был не разлей вода. И то правда, ни словом она не солгала. Так что когда Уолт собрался уезжать и спросил, не осталось ли после его отца каких-нибудь бумаг, она сразу возьми и вынеси ему ту малюпусенькую книжечку, что мы из бумажных квадратиков, на которых он писал, сделали. Уолт, конечно, ещё больше удивился, но мамуля объяснила, мол, профу нравилось именно так писать. Уолт помолчал, похмыкал, очки снял и пообещал, что он с помощью компьютера постарается эту книгу расшифровать. С тем и уехал. Если вы думаете, что он напустил на нас толпу яйцеголовых учёных или пронырливых журналюг, то ошибаетесь. Лучше. Или хуже — это уж как рассудить. Через две недели, кажись, после того, как Уолт отъехал, заявились к нам две прехорошенькие девчонки в шортах и в этих, как их, топиках. Одна в синем, другая — в красном. И обе со здоровенными баулами в руках. Обе вылезли из арендованного чёрного бьюика, и как такая колымага по нашей глухомани пролезла, ума не приложу. — Привет, — говорит та, что в красном топике. — Меня Марта зовут, я младшая сестра Уолта Гэлбрейта. Сводная. А это моя подруга Джоанна. — Привет, — говорит Джоанна и улыбается, и обе мне свои ладошки для приветствия, значит, тянут, а сами смотрят на меня как на бисквитный торт с виноградом поверху, буквально облизываются. Я даже струхнул малость. Марта эта не стала вокруг да около ходить, всё как на духу выложила, потому что знала, что дедуля всё равно все её мысли, даже самые тайные, прочтёт. Как узнала, хотите вы спросить? А очень просто. Уолт же всё-таки расшифровал всё то, что проф в своим записках из бутылки написал. Что из этого он счёл легендами и преданиями, как шериф объяснял, а что правдой, бог весть. Только там всё было расписано: и что дедуля умеет мысли читать и до потопа родился, и что у крошки Сэма две головы, и что папуля умеет кукурузную самогонку из любой ёмкости прямо себе в кровь переправлять, и, наконец, что я умею летать и всякие хитромудрые штуковины из подручных материалов мастерить. Вот выложила Марта это всё и смотрит на меня эдак умоляюще. Я аж закраснелся. Никак не мог понять, к чему она клонит. И тут в голове у меня дедуля нарисовался. — Святые мученики, — говорит, а голос у него такой умильный, какой был бы у кота, опустоши он в одного целую крынку отборной сметаны. — Сдаётся мне, сия барышня втюрилась в тебя, Сонк. И то, пора тебе уже, наверное, обзавестись парой и начать детишек плодить. — Чего-о? — так и оторопел я, и даже взмок. Плечами повёл, потому как промеж лопаток испарина выступила. И девицы знай всё пялятся на меня, как на чудо какое. У одной глазёнки серые, у второй, у Марты то есть, карие. — Благословляю, Сонк, — решительно сказал дедуля. — Пора вам, счастливые плоды моих чресел, сотворить свои собственные плоды. Ну что тут ещё добавить? Через неделю мы с дядей Лесом стали женатыми людьми. Лес женился на Джоанне, а я на Марте. Потому как она первая на меня глаз положила. А я и не возражал. Вот ничуточки. Нам же, Хогбенам, что надо? Пронести свои гены через века, как проф бы сказал. Мудрый всё-таки был человек, хоть и не Хогбен.