Американские драбблы

Нам, семье Хогбенов то есть, много разных испытаний пришлось перенести, пока мы по миру странствовали без малого тысячу лет, а с малым и того дольше. Вот папуля — тот крушение Атлантиды помнит, а про дедулю — так я вообще помолчу. Так что грешно мне, Сонку Хогбену, было бы посрамить их славные деяния, струхнуть и в лес убежать перед самой своей первой брачной ночью. Такими мыслями я себя и поддерживал, крепился изо всех сил, поглядывая на Марту, на свою невесту то есть, а теперь жену — после того, как судья Клири нас в свою книгу регистрации браков записал да поздравил. И все кругом орали, нас поздравляя, то есть весь городок Пайпер, штат Кентукки, от грудных младенцев до дряхлых стариков, таких как мистер Джонсон, к примеру, который к мэрии на своей инвалидной коляске с моторчиком прикатил. И мамуля с папулей тоже здесь были, а как же. Мамуля плакала-разливалась от радости, что твоё наводнение, папуля вроде как крепился, только носом шмыгал. Дедуля пошумливал у меня в голове, как это он обычно делает, не спускаясь из своего мезонина, ну а малыш Сэм лежал себе смирнёхонько в цистерне, сопел да пузыри пускал. И дядя Лес со своей наречённой Джоанной тоже были тут, Лес — в новом чёрном костюме с неразглаженными складками, смирный, что твой ягнёнок, а Джоанна — та сияла, ровно серебряный доллар, их свадьба через неделю после нашей была назначена. А моя Марта — та прямо вся светилась солнышком, так что на неё больно было смотреть, я и не смотрел, так только, исподтишка, а дедуля у меня в голове ещё ехидно эдак спросил, старый хрыч: — Ты не окосеешь ли, Сонк? Но на самом деле он за меня переживал, я же слышал его тревогу. Да и то, я рот боялся раскрыть, чтобы зубы не запостукивали, только выдавил из себя «Да» на вопрос судьи Клири, мол, клянусь ли я оберегать свою жену в горе и в радости, в болезни и здравии. Так что я и не помню, как мы с ней в моей комнатке очутились, на втором этаже, пока все остальные рассаживались за столами внизу, папуля с дядей Лесом уже по первому стаканчику пропустили, вот же я им завидовал-то. Напиться бы, думал я тоскливо, чтобы всё поскорее закончилось и наступило утро. А тут ещё и дедуля провозгласил важно у меня в голове: «Ну, Сонк, я ухожу, ибо негоже мне тут с вами находиться, сие должно быть тайной великой». И наступила тишина. Я стоял столбом у постели, которую мамуля любовно заправила, сверху накрыв её атласным одеялом, и таращился на Марту. Красивая она была, страсть. Не в шортах и красном топике, в каких к нам приехала, а в белоснежном шёлковом платье до самых щиколоток. На ногах — белые же туфельки, на руках — кружевные перчатки, а в волосах — роза, тоже белоснежная. И всё это предназначалось мне, мужлану неотёсанному, несчастному мутанту, как проф про меня говорил. Я прямо на колени готов был рухнуть перед нею, а она на меня из-под ресниц полуопущенных лукаво посмотрела и принялась стаскивать свои перчатки, аккуратно так, пальчик за пальчиком. И вот эти перчатки кружевные были первой вещицей, что она медленно сняла, всё же остальное слетело с неё, как пожухлая листва с деревца в самую бурю. А уж у меня внутри такая буря поднялась, что и не передать, когда я увидел, что Марта осталась в одних только белых туфельках, кружевных чулках и махоньких трусиках. Я такие видал на манекенах в магазине Нелл Парриш, когда мимо проходил и украдкой пялился, потом ещё судья Клири эти манекены велел ей с витрины убрать от греха. А тут Марта стояла передо мною, как сам грех, только раскраснелась вся и руки было к груди прижала, но потом опустила и посмотрела совсем беспомощно. Видно, ей тоже нелегко это далось: раздеваться перед чурбаном, который застыл дурак дураком, рот разиня, и слова ласкового из себя выдавить не может. А уж сиськи у неё такие были, что и не описать. Небольшие, тёпленькие что твои птички, и как раз мне по руке оказались, когда я осмелел настолько, что лапы свои к этакой красоте протянул. Марта глаза закрыла и мне навстречу подалась, а я принялся пальцами очень осторожно её сиськи поглаживать, так что соски у неё очень скоро заторчали и в ладони мне упёрлись. — Не хочешь раздеться, Сонк? — шёпотом спросила она, не открывая глаз, а когда всё-таки открыла, взгляд её был растерянным и требовательным, как будто она и хотела этого, и боялась. Ну что, я тоже мигом с себя свои жениховские одёжки скинул. Стесняться мне было особо нечего, потому что я как раз помылся накануне свадьбы — мамуля меня в душевую загнала и пригрозила, что самолично придёт проверить, насколько хорошо я отдраил «те самые» места, как будто мне опять четыре года было и я сам помыться толком не умел. И когда Марта тоже подняла руку и несмело так меня коснулась своей узкой ладошкой, глаза у меня сами захлопнулись и даже зажмурились. Потому что она давай водить пальчиками по моей груди и животу, подбираясь к низу, а «то самое» у меня уже налилось и вздёрнулось, что твой флаг на мэрии в День независимости. Подхватил я Марту на руки, и мы оба рухнули на кровать, прямо на атласное покрывало, и ну возиться и барахтаться, будто щенки какие. Смех нас разобрал, и мы сразу перестали бояться того, что должно было между нами сейчас произойти. И это я вам расписывать не буду, потому как дедуля правильно сказал: «сие должно быть тайной великой». Скажу только, что я к Марте приладился так шибко и бережно, словно всю жизнь с нею вот так лежал да любился. «Муж и жена есть плоть едина», это правильно. А дальше было то, чему бы я ни в жизнь не поверил. Марта, жена моя, встала, как была, нагая, подошла к окну и протянула мне руку. Лицо у неё сияло, как луна, из-за гор выглядывавшая. И я последовал за нею, как котёнок за кошкой, послушно, пока мы выбирались на край крыши, голые, словно Адам и Ева в час грехопадения. И тогда Марта протянула руки к луне и взлетела. Видите ли, она умела это всегда. Только никому прежде не говорила. Моя жена, Марта Эмили Хогбен.