Американские драбблы

Доктор Санчес, единственный врач в городишке Санта-Ана, притулившемся у подножия красных гор, просыпается ночью от стука в дверь. Но вставать он не торопится. У него есть экономка Мария, старая и страшная, как смертный грех, но отличная хозяйка и кухарка. Вот пускай она, кряхтя, сползёт со своей лежанки на кухне и подойдёт к двери, чтобы выяснить, кого это принесло в дом доктора далеко за полночь. А тот тем временем ещё сколько-нибудь понежится в тёплой постели под слоем толстых одеял — ночи стоят холодные, хотя и кажется, что днём на раскалённых камнях пустыни можно яичницу жарить. Сквозь навалившуюся вновь дремоту он сонно слушает, как Мария через дверь сварливо с кем-то препирается. Пресвятая Матерь Божия! У кого-то несварение желудка? Скрутил приступ подагры? Пожалуй, стоит подняться и одеться, вдруг это какой-то важный чин, к примеру падре Антонио или владелец скобяной лавки Бенито. Бедняки не обращаются к доктору Санчесу за помощью — знают, что берёт он с пациентов дорого и благотворительностью не занимается, пусть даже к его порогу приносят ребёнка, задыхающегося от дифтерийных плёнок в горле. «Повадишь одного из этих нищих — обречён лечить их всех, они не отвяжутся, так и будут ныть и канючить», — раздражённо думает доктор Санчес, отыскивая вязаные чулки и войлочные комнатные туфли, стаскивая с лысины ночной колпак. Вовремя — Мария нетерпеливо колотит в дверь его спальни. Голос её звучит испуганно: — Господин доктор! Пришли какие-то люди, похоже, что пастухи, говорят, их товарищ серьёзно ранен. — Пастухи? — рука доктора, протянутая к халату, повисает в воздухе. — Ты с ума сошла? Пусть убираются к дьяволу. — Они сказали, что заплатят, господин доктор, — невнятно бормочет старуха, — сказали, что заплатят… золотом. Золото? Хм… Это меняет дело. Хотя, возможно, эти mendigos, эти нищие, просто врут, считая, что сейчас они проникнут сюда и разжалобят его. Вот уж дудки. Но на всякий случай стоит взять с собой ружьё. Тут, на границе, все вооружены, кроме, пожалуй, священника. Здесь можно встретить бандитов всех мастей, даже проклятых апачей, которые грабят поселения белых и, словно тени, исчезают по другую сторону Рио-Гранде. Правительству следует прислать сюда побольше солдат для расправы над этими дикарями, рассеянно думает доктор. Он наконец входит в кабинет, демонстративно зевая. Видит посетителей. Да, это пастухи в своих полосатых серапе, накинутых на плечи. Стоят молча, черноволосые головы непокрыты, лица каменно-бесстрастны. Стадо, просто бессловесное стадо. Такое же, как те, что они пасут. Прямо на полу лежит кто-то, тоже завёрнутый в серапе — человек не шевелится, не стонет. Возможно, он уже умер, это было бы большим облегчением для доктора Санчеса. — Где плата? — резко спрашивает он, останавливаясь перед пастухами. Один из них выступает вперёд, откидывает угол одеяла, прикрывающий морщинистое лицо, обтянутое кожей цвета бронзы. Это глубокий старик, его редкие волосы белее снега, но запавшие глаза смотрят остро и молодо. Он безмолвно протягивает тощую руку — на его ладони лежит самородок, тяжёлый даже на вид. Доктор Санчес берёт его дрожащими пальцами. Рука старика холодна, как лёд. Золото. Это действительно золото, о Пресвятая Матерь Божия! Санчес прячет самородок в карман халата и наклоняется к завёрнутому в одеяла раненому. Но, когда он отбрасывает толстую ткань, глаза у него лезут на лоб. Стройное мускулистое тело, почти нагое, кожа такого же бронзового цвета, как кожа старика, но этот человек молод, очень молод. Чёрные волосы в беспорядке рассыпались, не стянутые головной повязкой, на шее какой-то дикарский амулет, правая сторона груди обмотана грубой тряпицей. Апач! Доктор отшатывается, задохнувшись. Пальцы его трясутся, когда он нащупывает в кармане самородок и суёт обратно старику. — Убирайтесь, — шипит он. — Убирайтесь сию же минуту. Вон! Я не лечу апачей. Но старик властно, словно имеет на это право, отталкивает протянутую руку доктора и вдруг произносит очень медленно, чётко выговаривая каждое слово, низким гортанным голосом: — Умрёт вождь — умрёт город. Он на миг оборачивается к двери, обводя рукой пространство вокруг себя. Словно очерчивает круг. Весь этот город. Вся Санта-Ана. От священника до неродившегося младенца в чреве матери. От старухи Марии до солдат из гарнизона. Доктор судорожно сглатывает. Яснее сказать невозможно. Ружьё? Чем оно ему поможет? Перед ним – воины, он не сумеет даже вскинуть оружие, не то что выстрелить. Он снова опускает самородок в карман, снимает с крючка клеёнчатый фартук, который всегда надевает во время операций. Разворачивается к складному столу и начинает перебирать инструменты на подносе. Звяканье стали больно отдаётся в ушах. — Положите его на левый бок, — отрывисто говорит он, но, не выдержав, всё-таки обращается прямо к старику: — Вы не понимаете! Я не Господь Бог! Я не всемогущ! Что, если этот ваш вождь всё-таки умрёт? — голос его падает до шёпота, он смотрит на старика умоляюще. Улыбка вдруг проступает на бронзовом, изборождённом морщинами лице. Страшная медленная улыбка. Старик не отвечает ничего, но доктор понимает, что это сейчас сам Господь Бог стоит перед ним. И всё в его воле. Санчес снова поворачивается к столу, куда уже водрузили раненого, и убирает заскорузлую от крови тряпицу с его груди. Посеревшая кожа, края раны воспалены. Выходного отверстия нет. Пульс слабый, но ровный. Необходимо вынуть пулю. У этого индейца, их вождя, молодой и крепкий организм. Он выдержит операцию. Он не умрёт. Не умрёт! Острые глаза старика наблюдают из-под набрякших век за каждым движением доктора. Он — словно сама эта бронзовая земля, приходит вдруг тому в голову. Словно эта пустыня. Беспощаден и вечен. Доктор Санчес моет руки карболовым мылом, берёт скальпель и делает первый разрез. * * * Утром индейцы увозят своего вождя в горы. Он так и не пришёл в сознание, но всё ещё жив. Доктор стоит на крыльце, провожая их взглядом и машинально вертя в кармане золотой самородок. Он надеется, что ему больше никогда не придётся лечить апачей.