Осознанный сон

      Ритм, пульсирующий в венах, перекликающийся в унисон с биением сердца, смолкает. Обрывается резко, на самой высокой, кульминационной ноте, от которой душа, перекрыв голос разума, движет сердцем. Восторг этого мгновения расходится по всему телу волной, и на мгновение время будто останавливает ход. Замирает в трепете. Смолкает звук и цепенеет рука, ведомая самой музыкой и истинными желаниями.       Но ничего уже не остановить. Ничего не изменить.       По вспыхивающему хищным фиолетовым светом клинку ползет струйка темной коричневой, как ствол могучего дуба, крови.       Еще мгновение, и она окрашивает в карий смуглую тонкую шею и подбородок, вырываясь изо рта потоком.       Меч опускается вниз, но темно-бурый ручеек уже успел преодолеть преграду округлого эфеса и окропить бледные ладони отнюдь не шоколадом. Под жуткие булькающие звуки.       Знакомые зеленые глаза неверяще распахнуты. И в них такие беззащитность и детское изумление, что разум отказывается принимать действительность. Не должно быть столь юное лицо с наивно округленными глазами запачкано кровью.       Смуглые тонкие пальцы с темно-каштановыми когтями зажимают зияющую, кажущуюся такой тонкой рану. Которая точно не может выпускать кровь наружу широким потоком.       Она кашляет, пытается что-то сказать, и поток жидкости из пореза вырывается струями, пропитывая боевое, в изумрудных и коричневых цветах, одеяние.       Ноги сами несут вперед, на помощь, но ее уже подхватили, сгребли в объятия мужчины с испуганными глазами.       Конечно, никто не подпустит помочь того, кто навредил. Да и помогать уже, очевидно, поздно — пропитав ткань до колен, коричневый поток перекинулся на одежды братьев, оставляя и на них свой жуткий, несмываемый след.       Такой же темный, как и на фиолетовом рукаве с узорами из силуэтов черной кошки.       Полным паники, суеверного ужаса, что пытается маскироваться под успокаивающий и увещевающий, голосам вторит горестный вопль.       — Вея! — пробивается сквозь него окрик. Его обладатель бьется в железной хватке своего отца, чьи темно-рыжие волосы в лучах закатного солнца горят ярким пламенем. — Я ведь предупреждал! Я говорил, что тебе не выиграть. Так почему ты меня не послушала? Пророчеству о том, что Полог рухнет, вняла, а о поединке — нет. Даже не выслушала толком.       Полный отчаяния звонкий голос Вира задыхается, когда ладонь отца с черными когтями впивается в копну тонких косичек, дергает голову назад. Однако провидец не оставляет попыток докричаться до бьющейся в конвульсиях на руках тессир сестры. Словно его слова еще могут что-то изменить. Словно они хоть кому-то из стоящих с распахнутыми от шока ртами свидетелей поединка важны.       — Я ведь предупреждал! Я говорил, что это не поможет! — отчаянный голос Вира становится прерывистым и сдавленным от слез. — Даже если бы победила… Это не помогло бы. Никто и ничто уже не остановит это. Все бесполезно. Выбор уже был сделан. Был сделан не нами. Никем из нас…       Коричневые капли все скатываются по глади металла и через рукоять по рукам. Они заволакивают ладони сплошной неприятной темно-бурой массой, от которой хочется избавиться незамедлительно и забыть как страшный сон. Но они уже пропитали кожу, сделали ее склизкой, так что от первого же движения меч выскальзывает из хватки на траву. Где мерцает пульсирующе и резко, словно обиженный предательством.       Стоит поднять от него голову, и взгляд находит застывшее в жестоком оскале лицо брата. Филины с растопыренными лапами в его волосах словно готовы впиться острыми когтями в обидчика. Игнорируя всю разворачивающуюся трагедию и сестру, что поклялся защищать и оберегать, Ирен не сводит прищуренного взгляда с не умеющего держать язык за зубами дружка. Который уже не пытается вырваться, упав на колени с тихими всхлипами.       — Она не виновата… Я говорил… — доносится сквозь судорожные вздохи. — Я ведь говорил… Пусть она пустит стрелу, позволит ей сорваться с тетивы, но не она ее натянула. Все уже было решено… Это не остановить… Не остановить… Почему же ты не послушала? — отчаянно выкрикнул он, прежде чем булькающие звуки окончательно стихли, и все потонуло в горестных воплях и стонах боли.

***

      Пронзительные звуки все еще отдавались звоном в ушах, почти заглушая обеспокоенные голоса. Что-то шуршало и скрипело. Вокруг мельтешили темные фигуры. Руки все еще покрывали буровато-желтые разводы, которые никак не исчезали, не стирались с кожи, даже когда когти пропороли ее до чернильных полос. Прямо перед глазами возникло лицо Ирена, которое глубокие тени превращали в зловещий лик истощенного старца и мертвеца. Попытке отшатнуться помешало что-то или кто-то, сковывающий движения.       Во сей этой какофонии страха и отвращения мягкий голос Оррена подействовал успокаивающим бальзамом. Пелену наваждения будто кто-то сдернул лица. Та же пещера. Нет, грот. Коричневатые ребристые и шершавые, как пемза на ощупь, стены. Такие, что ветер и дождь тысячелетиями трудились, выедая слой за слоем, но так и не сумели разрушить. Закатное солнце над поросшим редким кустарником склоном взгорка. Пока я предавался панике, светило еще немного накренилось, прячась за чернеющий, с облетевшими листьями куст, и небо из оранжевого стало розово-багровым. Желтоватый цвет кожи сменился нежным загаром пересидевшего на пляже туриста с дорожками царапин, похожих на разводы темного песка, оставшихся после купания в теплом море. Никаких следов грязно-бурой крови, как ни рассматривал ладони и предплечья под разными углами. А меч темной стали не переливался кровожадно фиолетовыми рунами с земли.       — Ты сказал — «случайность», — голос вырвался из пересохшего горла хриплым карканьем. — А тот лорд назвал убийцей. Никто не сказал, что буквально.       Ирен лишь сощурил бликующие синим в полумраке глаза и не спешил отвечать.       — Сколько лет ей было? Той девчонке? Как ее?.. — имя все никак не вспоминалось среди мелькающих в голове обрывков снов.       — Вея, — тихо сказал сидящий за спиной Оррен и хлопнул по моему напряженному плечу, прежде чем отойти в сторону, чтобы зарыться в мешок с вещами.       «Эйривея», — эхом прозвучало в мыслях вместе с приступом головной боли и гадливости, от которых хотелось впиться когтями в руку и прочертить глубокие борозды.       — Она была уже взрослой, — спокойно ответил Ирен и вернулся к своей лежанке как ни в чем не бывало.       — Всего пару лет как, — добавил Рант, принявшийся первым делом приводить в порядок обожаемые волосы. — Кажется, мы с ней в один год сменили шкуру на взрослую. Хотя, столько событий за то время, что могу и путать…       Рант замолчал под тяжелым взглядом брата. Пренебрежительно отвернувшись, он продолжил любовно расчесывать волосы.       — За что? Как вообще так вышло? Вы говорите — пророчество, но причем здесь оно? Как может заставить наброситься друг на друга?       — Не наброситься. Это был честный поединок — фиравер. С официальным гласным вызовом, по всем традициям, — поправил Ирен жестким, бескомпромиссным тоном и оглянулся на Ранта, который усиленно делал вид, что его разговор не касается. — Произносится на шеруане — определенная последовательность слов, что сковывает не хуже оков. Не позволяет отказаться. А отступить после начала танца клинков не дает мелодия. Особая мелодия.       Ирен достал из-за пояса сзади кинжал. Защитные инстинкты, а, может, все та же пресловутая паранойя взвыли подобно сирене, и только стали громче, когда короткий тонкий клинок со светлой рукояткой слоновый кости, покрытой темным орнаментом гравировки, провернулся в руке. Однако же, перехватив кинжал за ножны, Ирен не обнажил острое лезвие, а несильно ударил рукояткой о каменный пол.       — Особый ритм. Создаваемый определенным набором инструментов, — сказал он, выстукивая о камень тупым округлым навершием мелодию с плавным темпом, что слегка ускорялась с каждым ударом. — Он вводит в состояние, подобное гипнозу. Такое, когда тело движется само в ритме мелодии. Не в настоящем сражении, а скорее в танце. Где соударения клинков — лишь часть этого танца, и не несут вреда, — отстукиваемый кинжалом ритм все больше ускорялся, становясь диким, а все еще синеватые глаза Ирена смотрели прямо мне в лицо немигающим взглядом, отчего даже дыхание замедлялось, рискуя остановиться. Этот ритм притупляет разум. Усыпляет то, что называется у людей суперэго — принципы, мораль… Знания о законах. Остается лишь истинные устремления и желания. Подсознание. — Удары рукоятки о камень стали совсем частыми, безумными, так что перестуку отвечало само сердце, подстраиваясь. — Когда же, в самом конце, ритм резко обрывается на высокой ноте, все эти желания и устремления выходят наружу. Рука того, кто чувствует за собой вину, замедляется и слабеет. А тот, кто прав, наносит удар без сомнений, ведомый лишь ритмом и подсознанием.       Стукнув особенно громко, кинжал Ирена замер, и опустилась тишина, в которой каждый вдох слышался громогласным шорохом.       Рант поднялся со своего места, шелестя одеждами, и, пробормотав о купании, покинул грот. Все это время пристально смотрящий на меня Ирен моргнул и отвел взгляд, проводив им брата.       — Так решаются не только споры, и вершится месть, — сказал он, когда шаги Ранта затихли вдалеке. — Вопросы сердечного выбора тоже. Потому как ни один шеру не навредит своему избраннику. Даже бессознательно. Это в самой нашей природе, в сущности.       Взглянув на картину потемневшего неба с тусклой полоской солнца у самой линии холма, за поросшими сухим кустарником склонах которого скрылся Рант, я понял, что Ирен не стал мне рассказывать еще под горой, на перепутье из опасений за состояние брата. Рант, по всей видимости, вызывая зазнобу на поединок, от которого нельзя отказаться, рассчитывал на триумф. На то, что в кульминационный момент они оба опустят мечи. Но все, чего добился — это того, что его леди сумела одернуть руку и не снести его дурную голову с плеч.       Обидно, должно быть.       Ирен, споро собрав вещи, после всех волнующих откровений молча покинул грот вслед за Рантом. И мы с Орреном последовали за ними, лишь ненадолго задержавшись.       — Так из-за чего все же та девушка вызвала ее? Орту. Меня… — спросил я у всегда сговорчивого Оррена и поморщился, решив не уточнять и не углубляться в притворство. — О чем пророчество?       — Вир заявил, что видел конец нашего мира. Полога. И что ты будешь в самом центре катастрофы, — тихо ответил помогающий мне одеваться после купания Оррен после того, как коротко оглянулся на скрытого за камнями вокруг мелкой горной речушки старшего брата.       — Прилюдно заявил?       — Только сестре. Вроде бы, она случайно рядом оказалась.       — И та решила стать благородным спасителем мира. Устранить угрозу, — закончил я за Оррена, самостоятельно, уже привычными движениями, завязывая широкий плотный пояс-доспех. — Нет угрозы — нет проблемы.       Оррен в ответ лишь кивнул, а у меня же вырвался тяжелый вздох. Тем, кто мнит себя спасителем, всегда прилетает первыми по голове. И то, что они попадают зачастую в баллады и на страницы книг, этого печального факта не искупает. Как известно любому школьнику, инициатива е…       — Выходим, — скомандовал Ирен, прерывая мои философские рассуждения на самом интересном. — До заброшенного храма, при самом лучшем раскладе, пара дней пути.       — Мы пешком что ли пойдем? — спросил я со вспышкой изумления с легким привкусом разочарования. — А как же телепортация? Порталы? Те магические пространственные тоннели? Лошади или еще какие волшебные твари на худой конец? Насчет своих двоих крыльев-то я понял…       — Великие орлы? — скосил на меня Ирен насмешливый взгляд, не сбиваясь с шага. — Рох сойдут?       — Рох? Гром-птицы которые?       — Просто рох, без грома. Гром-птицы, огромные орлы — все они вымерли вслед за единорогами, скачущими по радуге. А мы не кольцо в вулкан бросать идем. Не спасать мир, как благородные герои, а искать способ скрыть следы преступления. Так что, надеюсь, ты не возомнил себя одним из них. Практика показывает, что это чревато.       — Пешком, так пешком, — поспешно сказал я, чувствуя раздражение и гадливость от упоминания о сне, который только начал забывать. — Мог бы просто сказать, что ездовых животных не держите. И так можно было догадаться, но уточнить все же решил.       — Рох — разумные и гордые птицы. А еще они — злобные твари, которые и на шеру напасть и унести в гнездо на мясо не погнушаются, если раненного одиночку заметят. Договориться с ними только воздушные могут — знают их язык. Но и их рох покатать не согласятся. Как и большинство других крупных существ, которые наш вес могут выдержать. Все те из них, кто неразумен, или нас боятся панически или слишком медлительны. Лошадей можно зачаровать особым способом, но лишь ненадолго — иначе чары сводят их с ума и они бросаются в море или с утесов. Да и веса Оррена ни один скакун не выдержит.       Спустившись с холма, мы пошли вдоль его поросшего совершенно обычным не слишком густым лесом, пока над верхушками деревьев с поредевшей желтой и красноватой листвой не замаячили вновь высокие горы, покрытые снежными шапками.       — С другими способами, я так понимаю, тоже сложности? — уточнил я у Ирена с необъяснимым тревожным чувством, которое вызывала самая низкая, ближайшая, в хребте гора со странно скошенной, будто срезанной вершиной. — Порталы тоже только в сказках, а все телепортаторы вымерли?       — Ты дядю Тэйнора часто видишь? — спокойно спросил Ирен, не реагируя на колкость.       — Это при чем?.. — возмутился я было, но все же замолчал и попытался вспомнить. — Ворчливый советник который? Или наоборот тот, что поприятней?       — Второй.       — На тренировке видел, да и то, сразу ушел. И в… Воспоминаниях еще.       — Его не было даже на собраниях, где обязательно должны присутствовать все, — наводящим тоном подсказал Ирен.       — И это потому что… — ответил я ему еще более выразительным тоном.       — Пытался освоить пространственную и темпоральную магию. Очень опасные разделы магии, требующие идеальных навыков контроля. Дядя, как и я, раньше был магом. Теперь же он лишился почти всех сил и большую часть жизни спит. Впадает в сон внезапно, порой даже на ходу. И разбудить его невозможно — только ждать. Недели, месяцы…       — Нарколепсия?       — Темпоральный синдром. Первый маг клана так это назвал. Сознание и тело периодически рассинхронизируются во временном потоке. Сознание при этом переносится назад, в момент, когда тело так же спит. И так по замкнутому кругу.       — Временная петля? — спросил я почти механически, без интереса.       — Нет, принцип другой. Совершенно разные явления…       Разговор о магии времени и пространства будили во мне какие-то смутные подозрения, неприятные приступы интуиции, в которых я не мог разобраться, как ни пытался. Но и свернуть напрягающую тему не хотелось, а лишь наоборот копать вглубь. Однако ж за этими размышлениями пояснения Ирена о петлях ускользнули от меня и совсем не запомнились.       — И никаких артефактов? Способных порталы открывать или еще как-нибудь переносить? — едва дождавшись окончания его речи, нетерпеливо спросил я, чувствуя странные подозрения.       — Есть. Но только способные активировать уже имеющийся спящий портал. Их называют порт-ключами. И в основном так активируют порталы между мирами. Из нашего в человеческий, например. Но они — редкость. Для личного пользования их пробивают крайне редко. Они делают Полог нестабильным. При частом использовании это — угроза всему нашему миру. И, в любом случае, в обозримом пространстве таких нет. Есть один, ведущий прямиком к тому храму, куда мы идем, но находится он в человеческом мире, рядом с оживленным городом.       — Значит, только пешком? — внимательно посмотрел я на Ирена в поисках подсказки.       Все слова Ирена звучали логично. Правдоподобно. Не было повода подумать, что он лжет или запутывает. Или что-то утаивает. Заподозрить манипуляцию. И выглядел буднично. Не каменное, без единой эмоции лицо, какое он маской натягивал в моменты, когда хотел скрыть чувства и мысли, и, особенно, когда злился. Просто спокойное, сосредоточенное. Слегка прищуренные в задумчивости глаза внимательно оглядывают окрестности, а шаг свободный. Все в нем говорило об искренности и честности сейчас. Но интуиция так и выла тревожно об обмане. Я еще раз, сам не понимая зачем, посмотрел на странную косую вершину горы.       Промелькнула внезапная, непонятно откуда вырастающая мысль, что ведут меня в ловушку.       — Пока пешком. До катакомб, — пояснил Ирен и бросил на меня быстрый ответный взгляд, тут же вернувшись к виду горной речушки, шумно и с брызгами несущей по камням свои быстрые воды. — Из них ведет тоннель в человеческий мир, в старые руины. Он как раз рядом с тем самым городом, Чэнду. Пойдем так — сэкономим день пути. Еще полдня, если воспользуемся человеческим транспортом. Иначе, если идти напрямую по территории Полога, путь затянется на четыре дня.       При упоминании транспорта я невольно представил, как вся наша колоритная, откровенно нечеловеческая компания садится в автобус, и ее пассажиры тут же разбегаются с воплями о демонах.       Воображаемая комичная картина, однако, вызвала вместо смеха еще один приступ тревоги.       — И как мы все такие нелюди в человеческом мире? Едва ли мы сможем прошмыгнуть куда-нибудь незамеченными, — решил все же уточнить я. — Есть какая-то уловка?       — Маскировка. Устойчивая осязаемая иллюзия, — ответил Ирен и, покопавшись в рукаве, достал перстень с желтым с красными прожилками камнем. — Одежды она не коснется, но нам полностью сливаться с толпой и не нужно — достаточно беспрепятственно добраться от одной достопримечательности до другой.       Перстень очутился на бледной руке с длинными тонкими, почти паучьими, пальцами, и все дальнейшие пояснения об иллюзиях и обликах будто размыло журчанием воды и свистом ветра. Лицо Ирена мгновенно изменилось до неузнаваемости. Раскосые черные глаза, почти плоское лицо с определенно восточными чертами. Зализанные назад короткие черные волосы. Даже рост стал меньше — едва ли выше моего. Рядом со мной уверенной сдержанной походкой с осанкой воина, в свободных одеждах шеру, шел совершенно незнакомый, но определенно человек. Который продолжал голосом Ирена вещать о маскировке.       Маска. Ирен всегда носит маску. Всегда притворяется. Лжет.       Нога неожиданно съехала по скользкому камню в ледяную воду реки, мгновенно пропитавшую сапог. Реки, оказавшейся внезапно близко.       Вода неприятно хлюпала в сапоге и холодила пальцы. Мокрая подошва скользила по гальке, пока Ирен тащил меня в сторону от стремительного, жалящего ледяными иглами потока. Бархатистый низкий голос сливался в единый гомон с текучей водой своей холодностью. В нем, как и в равнодушной песне воды, не различалось слов — только желание обжечь льдом.       И его слова, как и то, о чем пела река, не важны. Потому что склон холма больше не закрывал ни обрубленный клык горы с косой вершиной, ни узкую долину-ущелье перед ней. Почти пустынную: лишь валуны, скудный ручей, вливающийся в речку, и покачивающиеся на сильном, завывающий раненным зверем ветру голые кустарники. Широкий круг торчащих высокими зубьями камней, без сомнения рукотворный, с одним-единственным на все ущелье высоким деревом.       Темная фигура Ирена смотрелась слишком знакомо на фоне этой долины, этого круга камней и обломанной вершины горы. С таким же прищуром и сжатыми до черна губами он смотрел на то, как его друг вопил о словах пророчества. И о том, что уже не остановить.       Дальше ноги несли уже сами. В сторону круга и темнеющего на фоне оставшегося позади леса мстительного клана одинокого дерева. По каменистой долине, которую мы явно обходили кругом, сделав заметную петлю вокруг взгорка.       В вой задувающего в лицо, перехватывающего дыхание ветра и совсем тихое, кажущееся жалобным, журчание ручья вплетались бьющие в спину окрики, от которых только ускорялся шаг. Руку дернуло назад с такой силой, что ноги чуть не разъехались на гальке, подвернувшись, но ее удалось освободить без особого труда — лишь плечо пронзило ноющей болью. Настойчивую, преследующую фигуру отбросить тоже оказалось несложно. На время стихли неприятные возгласы, так и тянущие назад, в паутину лжи. До боли знакомые родные голоса, от которых только сильнее сворачивалось неприятное темное чувство в груди. Только ускорялся шаг.       Чтобы вновь замедлиться на полпути, словно увязнув в трясине. Мышцы ног одеревенели, восставая против команд разума, предавая его. Заставляя предавать, отдавать во власть беспомощности. Или в чужую власть. Уже в который раз. Снова и снова.       Огненная волна раздражения прокатилась по всему телу, сбивая ледяные оковы чужой магии. Оставляя напавшего позади.       Но это не побег. Он еще поплатится. И за это, и за все прочие предательства. Сейчас главное — цель.       Дерево уже тянуло ветви, будто в приветствии, вперед. Таком же лживом приветствии, как и все вокруг. Пронизывающему ветру не склонить было гордый ствол, но крона с еще не облетевшей листвой так и гнулась под его порывами. Еще немного, и ветви дотянутся и опутают темными лозами.       Площадка за камнями все так же расчищена и гола, без единой травинки и камня. Потому как ничто не должно мешать танцу клинков. И дерево тут явная помеха. То, чего быть не должно.       Обманчиво светлая кора, яркая листва, не тронутая ни осенью, ни жестокими ветрами. Ее шелест и поскрипывание ветвей складывались в неустанный шепот. Полный осуждения и несправедливых обвинений. Такие нужно искоренять, выжигать. И меч тут, конечно, не помощник, но и его ножны успокаивающе скрипят в руке. Еще приятней же клинок запоет, когда будет врезаться в мертвенный белесый ствол, выгрызая из него щепки. А на том, что не сможет стереть меч, запляшет огонь. И в его треске и посвисте лживые предательские голоса наконец сначала завоют от боли, а потом смолкнут, напоследок признав неправоту.       Окрик с именем прогрохотал так близко, что в ненависти содрогнулось все тело и сама душа. Меч сам собой взлетел вперед, ограждая о угрозы.       — Нам в другую сторону, — сказал Ирен нарочито холодно, игнорируя клинок у самой груди.       Пусть и в ножнах, но всегда готовый рубить. Это проклятое место тому подтверждение.       — Здесь нечего делать. Особенно тебе и сейчас…       Вновь расчехлил свой ядовитый язык, с этим успокаивающим, усыпляющим бдительность тоном. Манипулирующим, так и призывающим плясать под его дудку. А в волосах все еще поблескивают в лунном свете каменные цветы, которые раньше братец не носил. Презирал.       Цветы, которые так любят в дварговом клане изумрудных.       Темное озарение затопило разум, и слова произнеслись сами собой, прерывая лживые речи:       — Как ты договорился с изумрудными?       Прищурил фиолетовые с легкой синевой глаза и склонил голову на бок. Но маска безмятежности все еще на лице. Он всегда хорошо ее держал.       — Это мы можем обсудить и по пути, — холодно заметил притворщик. — Если будем останавливаться у всех памятных мест для разговоров, не уложимся в две ночи, и тогда придется или при свете солнца путешествовать, или тратить целый день на стоянку до самого заката.       — Как ты договорился с изумрудными?       Меч в руке так и просился на свободу, к тощей шее. Но еще рано.       — Обратился к Отцу клана, лорду Вейнору. Знаком с ним по предыдущим переговорам. Он разумный мужчина. Поумнее своих потомков.       — Разумный настолько, что во все предыдущие попытки договориться с ним, он нам отказывал. Отправлял обратно к семейке твоего форнорова дружка. Что изменилось?       Движение сбоку. Нахмуренный Оррен внимательно всматривался в лицо. Подкрадывался медленно, осторожно, с приподнятой ладонью, готовый коснуться и утешить.       — Я вижу, что ты беспокоишься. Не стоит. Постой в стороне, — вырвались слова более мягким тоном. Уже даже один вид Оррена, его доверия и преданности, горящих в лиловых глазах, всегда успокаивал. — И ты тоже, — предупреждение младшему брату, что с удивлением осматривался у самого края круга. — Не вмешивайтесь пока.       Мерзавец успел незаметно приблизиться на шаг за секунды обращения к братьям, так что пришлось отступить к дереву, почти коснуться его белесого, как трупные черви, ствола, отчего тело скрутило омерзением.       — Так что ты соврешь на этот раз? Что главы клана не желали вмешиваться, пока была договоренность с определенной семьей, а теперь, когда ее нет, решили сохранить торговые связи любой ценой? Ради чего? Осветительных кристаллов, что так нужны дневному клану? Или ради защитных, монополию на которые уже почти целиком перехватила семья Кринессе?       Предатель сложил руки за спиной, что всегда придавало особой горделивости и строгости его фигуре, а глаза все еще напряженно сощурены. Он всегда так делал, когда напряженно размышлял. Когда планировал, что бы соврать.       — Это не единственное, что…       — Что может предложить семья. Или, вернее, я. Странно договариваться о изготовлении артефактов или специальных кристаллов под них не с тем, кто их будет делать, ты не находишь? Я вот очень даже нахожу, — вырвалось почти рычанием сквозь обнаженные клыки. — Еще отговорки? Или ты слишком удивлен тем, что мои мысли не целиком были заняты местью, интригами и обидой на весь мир, и я все же следила за делами в семье? Разве это не то, чему ты меня учил — наблюдать, подмечать, слушать и, главное, запоминать? — рукоятка меча обиженно заскрипела в слишком тесной хватке. — Ах нет, подожди-ка, этому меня учил братец Рев. А твой главный урок — терпение. Молчаливое терпение и собранность. Что ж, хорошо, что Рева я слушала больше, чем тебя.       — Слушать Рева бывает полезно, но вот доверять его словам…       На этот раз гнусный лжец умолк — не понадобилось и слов — один лишь звук. Стук дерева о дерева. Еще и еще. И сложно сказать, что доставило большее удовольствия: слышать, как скрипит молодой еще ствол под сильными ударами и шуршат опадающие листья со вздрагивающих ветвей или же зрелище, как меняется в лице другой враг. Как играли желваки на щеках и темнели поджатые губы.       — Слушать действительно полезно. Можно, например, узнать, почему кто-то упорно избегает тренировок. Почему так не доверяет оружию — никакому, кроме старинного потертого трофейного кинжала. И особенно не любит древковое оружие.       Удар, еще удар. В одном ритме, с одной силой, так чтобы складывался в звуки, схожие со стуком тренировочных деревянных шестов. Из-за него приходилось говорить громче, почти кричать, но оно того стоило. И напряженное лицо, и почти сведенные в ожидании удара мышцы тела предателя — лучшее зрелище за все последние годы. Слаще был бы только момент, когда он наконец сдастся, раздавленный страхом.       — Ты говорил, Рант не знает твоих слабостей. Зато я знаю. Тебя били в детстве, наш гордый и могучий брат. Когда наконец смогли противостоять твоему дварговому дару, сразу отплатили тебе за годы мучений. За всю нестерпимую боль, судороги, потерю сознания. Сначала на тренировках — деревянными шестами, а после — где придется и чем придется. Били до кровавых соплей, до тех пор, пока не сможешь шевелиться. А после ты полз в свои комнаты как мог, потому что даже те в семье, кто не прочь помочь, боялись тебя трогать. Жаль не застала этих замечательных времен.       Предатель ожидаемо напрягся, но не показал страха. Жаль. Но он все же беспокойно оглянулся по сторонам, как в поиске путей для отступления.       — Заканчивай представление, Орта, — сказал он холодно и выразительно посмотрел в сторону отступающего все дальше за линию камней Ранта с посеревшим лицом и рукой, прикрывающей шею.       Звук его шагов странным образом накладывался на ритм стука ножен о ствол дерева. Постепенно ускоряющийся, гипнотический. Такой, что, услышав, невозможно уже остановиться…       Это то, что сильнее.       — Порт-ключ, ты сказал… Стационарные порталы… — вылетают слова сами собой вместе с торжеством чувства правоты. — А еще с десяток лет назад ты сказал, что к мощной вспышке пространственной и временной магии в твоих комнатах ты не причастен. Только мне и Ранту ты соврал разное по этому поводу. Думала, ты более искусен в искусстве лжи. Теряешь хватку, братец?       Желваки на впалых щеках заиграли сильнее, а глаза загорелись синевой. Так и говорили, что каждое слово попадает в цель.       Ритм еще немного ускорился. Заставлял сердце колотиться в быстром, почти безумном ритме. Листья, облетая с дерева, мелькали перед лицом крупными снежинками. А те, что уже устилали землю, ворошил ветер. Они шептали, перелетая неохотно с одного камня на другой.       — После от тебя разило пространственной магией не раз. И эти твои отлучки и затянувшиеся дипломатические миссии… Ты правда думал, что я не замечу?       — То, что я дал Клятву, не означает, что личных дел у меня не может быть вовсе, — холодно заметил предатель, наконец прервав свое упрямое, издевательское молчание.       — Личные дела, скрывая которые ты постоянно лжешь? Дела, которые упорно заканчиваются в проклятом лесу?       Лжет. Он всегда лжет. Что-то скрывает. Предатель.       Слышалось в шорохе листьев. И с ними невозможно не согласиться. Весь его голос, вечно застывшее в маску лицо, и даже совсем неподходящий приторный запах — вонь цветов в волосах — все так и пропитано лживостью.       — С кем ты сговорился? — наконец вырывается прямой вопрос после слишком затянувшейся прелюдии. — О чем? Ты не только к дружку шастал — уж я-то проверяла. Сменить семью решил?       — Каким же образом? — склонил он голову набок, а затем выразительно оглянулся назад, где Рант, перестав пятиться, сполз спиной по камню с посеревшим лицом и тяжело вздымающейся грудью.       — Не думай, что я поведусь на твою уловку, — клыки от ярости удлинились настолько, что впились в губу, а руку, держащую меч, и вовсе, казалось, уже не разжать. — Отпусти его. И впредь не смей применять свой дар ни к кому в семье, — Приказ вырвался гортанным рычанием из груди.       Всегда такое сосредоточенное в своем безразличии лицо исказилось внутренней борьбой, отчего черты заострились еще больше, но вскоре на нем мелькнула обреченность, предшествуя покорности.       — Я не держу его, — слишком отрешенный голос, чтобы поверить в его слова.       — Не держишь, значит…       Задыхающийся Рант корчился уже почти на редкой потемневшей траве. Камни вокруг него дрожали. Оррен же будто растворился. Его не было видно ни рядом, ни около страдающего брата. Противно скрипело дерево позади и трещали дружным жалобным хором камни круга.       Предатель. Враг. Он мучает.       Ритм, создаваемый верным мечом и проклятым деревом наконец достиг своей кульминации. И резко отпустил. Отпустил руку, тут же взлетевшую вперед и вверх, к вражеской груди. Отпустил разум, оставив твердую, непоколебимую уверенность в собственной правоте.       Так и не обнажившийся клинок уперся в место, где под одеждой скрывался таинственный и тщательно оберегаемый красный кристалл. Фиолетовые с синевой глаза только опасно сузились, выдавая невольно слабое место.       — Ты научился противостоять Приказам, так? А может и клятвам с запретами. Не для этого ли тебе нужен был человек в моем теле? Не только ведь для того, чтобы сделать из своей госпожи марионетку, как ты давно мечтал. Или ты умел это и раньше? Поэтому и смог сговориться с изумрудными? В какую же семью ты рассчитываешь перейти, когда окончательно разделаешься со мной?       — Ты можешь обвинить меня хоть в заговоре против всего сущего. И наказать так, как тебе вздумается. Когда наш брат будет в порядке.       Попытался обернуться, ускользнуть. Нельзя дать ускользнуть.       Меч взмыл вверх, но вместо удара скользнул по шее под строгий черный воротник. Подцепил такой же мрачный шнурок.       Заговор. Заговор. Сговорился. Помешает. Мешает.       Уже не шептало шорохом перелетающих снежинок. Листьев. Листьев-снежинок. Грохотало резко, раскатом трескающихся и перекатывающихся камней. Перемалывающих друг друга в сплошном калечащем потоке.       Давно мешает. С самого начала. Стоит на пути. К цели.       Верное темное полированное дерево ножен извлекло из покровов одежды кристалл, и он засверкал огненной киноварью, несмотря на то, что солнце уже скрылось.       — Ты ведь помешать мне решил? Думала, твой дружок по глупости меня оклеветал. На ссору вашу купилась. Но он ведь по твоей указке действовал? Он может видеть будущее, но откуда ему знать наши страхи? Ты ведь ему сказал? Знал, как тессир, как тот, кто поклялся хранить мои секреты, о моих слабостях. И не погнушался выдать их тем, кто желает мне зла. Не напрямую, а как всегда хитро, через других. Чтобы клятвы обойти.       Шнурок натянулся, рискуя оборваться, и бледная рука перехватила спрятанный клинок в попытке освободить свое сокровище. Сокровище, оскалившееся на меня провалами трещин.       Но я всегда была сильнее.       — Ты знал о моем самом слабом месте и решил ударить по нему. Так безжалостно. В спину. Я тоже ударю по всем твоим. Но открыто, глядя в лицо.       Пришлось перекрикивать все нарастающий грохот, от которого вибрировали кости и перехватывало дыхание. И уже было не разобрать, что камни пытаются сказать, какие подсказки дать. Вся земная твердь зашлась в одном сплошном крике боли и отчаяния.       Бледное лицо, притянутое за черную удавку, оказалось неприятно близко. Так, что можно рассмотреть черные сосуды вокруг горящих сплошной яркой синевой глаз.       Синее на белом.       Голубое на белом.       Голубые камни на снегу.       Захотелось ударить, отбросить в сторону такой пугающий образ ночных кошмаров, но он уже отдалился и сам. Ушел из поля зрения. Словно сдутый ветром.       Ураган, который он заслонял, тут же ударил в лицо ледяными порывами. Пронес мимо глаз голубую ленточку с вышивкой серебром. И другие ленты, черные. Ленты волос. Мощные потоки отрывали их и несли по воздуху цепочкой темной пыли.       Ужасающий вой и мертвенный холод приближались сплошным белым потоком, который уже заполнил все поле зрения. Заполонил весь мир. Оставив лишь темную полоску проткнутого клыками неба.       Дырявое небо, с которого ужасный грохот и вой сбросили все звезды. И оно вот-вот схлопнется и погребет всех под собой.       От этого не спасут мечущиеся темные силуэты. Никто не спасет. Потому что это уже не остановить.       Один из силуэтов возникает сзади из-за плеча. На секунду кажется, что это дерево — символ клеветы и предательства, сбывшихся страхов. Но у него знакомое лицо. Родное лицо, на мгновение внушившее надежду.       Напрасно. Голодная тьма поглотит нас всех.