Механическое сердце

      На самом деле его звали Алишер Сантана, но все, кто знал, чаще называли его по позывному - «Сатана». Водить боевые дирижабли Алиш научился едва ли не раньше, чем внятно разговаривать, спасибо отцу, ныне покойному герою войны. Сатана, как и положено его потустороннему тезке, любил войну и столь же искренне ненавидел людей, поэтому проблем с выбором будущей профессии не испытывал. Мать, обязавшаяся хранить память покойного мужа до гробовой доски, одобрила выбор единственного сына строить военную карьеру. «Весь в отца», вздыхала она с грустной и глуповатой улыбкой, каждый раз, когда достойный потомок военной династии приезжал в отпуск. Конечно же, она считала, что выбор этот - дань памяти. Алиш не спешил ее разочаровывать.       Он мог бы рассказать, как в сладком предвкушении сжимается сердце, когда на панели управления боевой машины зажигается заветная красная лампочка - приказ открыть огонь. По кончикам пальцев, сжимающих блестящие рукоятки рычагов, словно пробегает электричество. На лицо привычно ложится громоздкая маска системы наведения. Где-то там, под железным брюхом дирижабля, спят в своих отсеках черные семена, каждое размером с самого Алишера. По мановению его руки раскроются тяжелые створки бомбохранилищ, десятки черных обтекаемых смертей устремятся к земле, и через мгновение она расцветет множеством огненных цветов. В этом адском пламени сгорят без следа чьи-то тела и судьбы, страхи, желания. Останется лишь чистый пепел. Точно так же когда-то сгорел его мир. Он вспыхнул, как свеча, вместе с отцовским дирижаблем, разделяя жизнь на «до» и «после», постепенно вытравив изнутри способность любить и сопереживать. Пепел не нуждается в сострадании. Месть, которая никогда не насытится. Пламя, которое никогда не погаснет. Нет, он ничего не расскажет матери, пусть и дальше спит спокойно.       За спиной раздаются мягкие шаги и высокий, слегка дрожащий от возбуждения голос:       - Мы их сделали, Сат! Мы снова их сделали!       Стрелок устало стягивает шлем с гоглами, ее темные волосы слиплись от пота, в зеленых глазах вспыхивают огненные искры. Бронированная куртка расстегнута до пояса, объемная грудь колышется под корсетом, рискуя выпрыгнуть наружу. В такие моменты Эмма была особенно хороша, можно сказать, чертовски хороша! Стрелок рискует намного сильнее, сидя во время боя на самом верху, в «орлином гнезде», прикрывая из пулемета гигантскую тушу дирижабля, пока пилот в своей кабине повелевает ветром и огнем. Сатана и его горячая чертовка. Что ж, каждому свое место. Он брал ее несчетное количество раз, прямо на панели управления и даже на полу, жадно впитывая ее азарт, срывая с губ матерные вскрики. Перед оргазмом она всегда ругалась, как портовый грузчик, это заводило еще сильнее. И все же не так. Не настолько. Полтора года спустя Сат начал охладевать к Эмме. Ее все более откровенные наряды и позы, все более витиеватые ругательства смешались в однообразное, скучное пятно. Не может один человек вместить в себя всю мощь огненного цветка. Что значат все эти вздохи и ругательства по сравнению с оглушающей волной взрыва? Так, ничего. Обычные человеческие эмоции. Он всегда хотел большего.

***

      Все завершилось где-то над морем (вот пришло же в голову людям проводить границы по воде). Их военно-воздушное подразделение срочно стянули к пограничной зоне, где наплевавшие на все договоренности соседи в очередной раз попытались оттяпать кусок побережья. Аэропланы противника буквально кишели в воздухе! Пулемет Эммы работал без передышки, сквозь шум двигателей был слышен его непрерывный тревожный клекот. Так и представлялось, как стрелок вращается на своей платформе, поливая юркие крылатые тени железным градом и отборной матершиной! Куртка расстегнута, шлем сбился в сторону, а может, вообще слетел, и теперь ее короткие смоляные кудри полощет дикий ветер, пропитанный гарью и дымом. Валькирия! В какой-то момент перегревшийся пулемет закашлялся, захлебнулся, сквозь ровный гул прорезался странный звук, как будто птица врезалась в огромный резиновый мяч.       БА-БА-АХ!       После этого пилот слабо помнил происходящее. Как потом говорили медики, его оглушило взрывом. Один из пилотов противника, похоже, совсем рехнулся и решил пойти на таран. Он целился в кабину, но, видать, потерял сознание, так и не достигнув цели, а может, ветер был не на его стороне. Легкая вражеская машина, уже полностью охваченная пламенем (там и гореть-то особо нечему), впилилась в тугой бок дирижабля. Падающего монстра продолжали расстреливать оставшиеся летуны, отвязались почти у самой воды. Хорошо, что хранилище было уже почти пустым, а вода не дала бомбам взорваться. Последнее, что успел подумать Алишер, цепляясь за первый попавшийся обломок: «Только бы обошлось без протезов! Лучше сдохнуть, только бы не...»

***

      – Сынок...       В дверном проеме детской застыла длинная тень отца. Алиш узнал его. Голос все тот же, немного хриплый, слегка усталый, и запах знакомый: табак, дым и машинное масло. Но есть во всем этом что-то неправильное, пока непонятное, и от этого еще более страшное.       – Алиш, сынок... иди к папе!       К нему тянутся руки. Но это какие-то другие руки! Мальчик с нарастающим ужасом рассматривает металлически поблескивающие заклепки и шестеренки, и никак не может понять, как руки отца, самые надежные, самые сильные на свете - превратились вот в... это? Тррк. Тик-тик. Щелкают суставчики, полированные наконечники пальцев слабо светятся.       – Ты что, боишься меня? Сынок, это же я...       Из темноты выплывает лицо, наполовину покрытое знакомой рыжеватой бородой, наполовину - металлической маской. Из-под прикрытого железного века мерцает электрический синий свет. Ужасный механический голем, еще недавно бывший его отцом, наклоняется ближе. Алишер хочет закричать. Вроде, ему даже удается, только он не слышит своего крика, лишь низкий гул в ушах, похожий на монотонное пение двигателя. Мальчик кричит, кричит, в надежде услышать хоть что-нибудь, разбить криком эту кошмарную реальность...       ...И просыпается.       Над ним белый потолок, в воздухе витает запах карболки, спирта и чего-то еще, непонятного. Похоже, клиника. Алиш никак не решается пошевелиться. От одной мысли, что при движении раздастся знакомое «тик-тик», холодеет в затылке. Спустя вечность он все-таки решается. Никаких звуков. Вообще. Ни шуршания простыни, ни скрипа кровати.       «Я что, оглох? Контузия? Как же теперь летать?»       К горлу подкатывает душная тошнота, в голове плывет. Руки, внезапно ставшие такими чужими, сами тянутся к голове, нащупывают что-то шершавое. Повязка. Вся голова замотана бинтом, только лицо не закрыто. Алишер подносит ладони к лицу. Они обычные, человеческие. Нормальные. Может, и все остальное на месте? При попытке пошевелить ступнями чувствуется, как материя простыни щекочет кожу. Какое счастье!       Дверь беззвучно открывается, это заметно боковым зрением, повернуть голову тоже невозможно. В комнату заходит несколько человек в белых халатах, в сопровождении дородной медсестры с красно-синим крестом на рукавной повязке. Стало быть, военный госпиталь. Хорошие новости, в таких обычно работают настоящие специалисты. Доктора о чем-то совещаются. Смотреть на их кивающие головы и беззвучно раскрывающиеся рты почему-то очень смешно. Смеяться не выходит, челюсть не открывается, плотно стянутая повязкой, собственный смех резонирует в черепе, как гудок парохода, отдаваясь новым приступом тошноты. Ну хоть какие-то звуки! Все присутствующие дружно оборачиваются. Один из докторов, выглядящий внушительнее всех, берет у медсестры бумагу и карандаш, быстро что-то пишет, потом подносит листок к самому лицу пациента. «Скоро поправитесь. Через две недели с вас снимут повязки».