Механическое сердце

      – Психе есть средо-точие жизни, пребы-вающей в физичес-ком теле. В поздних работах бос-тонского коллеги Людвига Хе-йза высказано пред-положе-ние, что источником витальнос-ти и чувственности являет-ся сердце. Эксперименталь-ным путем я опроверг это заяв-ление и теперь утверждаю, что единст-венным носителем лич-ности и вместили-щем Психе явля-ется мозг.       Голем диктовал тихо и размеренно, чтобы Рамон успевал записывать.       – Помещенный в кол-бу препарат должен быть непремен-но живым. Как только начинается некроз тканей, препарат сто-ит усыпить окончатель-но, повысив концентра-цию базового вещест-ва жидкой сре-ды. Для поддержания виталь-ности необходимо снаб-жение кислородом и дру-гими питательными вещест-ва-ми, которые мозг полу-чал, будучи частью тела, и подвергаться воздей-ствию сверхслабого электротока. Трансформация долж-на просиходить пос-тепенно, как и поэтап-ное про-буждение пре-парата.       Алишер впервые присутствовал при переписи алхимических секретов. Интересно, что чувствует болтающийся в колбе живой мозг, без тела, без глаз, вообще без всего? Тьфу ты, дрянь какая! Неужели Эр на собственном опыте все это пережил? Может, оно и хорошо, что эксперименты на людях запретили, как говорит Рамон.       – Эмоции есть отра-жение состояния тела. Так, чувству-я сильный голод или усталость, или другую физи-ческую неудовлетворен-ность, человек испытывает связанные со своим состоянием негативные эмоции. Чувст-ва же, наподобие большой люб-ви или возвышен-ного религиоз-ного экстаза, рождаются в Психе. Отсутствие причин для эмо-ций при сохранении витальнос-ти способ-ствует проявле-нию выс-ших потребнос-тей личности, не обременен-ной низшими, напо-добие голода, жажды, потребности в размножении или чувст-ве безопасности. Последнее порожда-ется осоз-нанием хрупкости собст-венного смертного те-ла и конеч-ности жиз-ни.       Рамон не задавал вопросов, только записывал. Ровные строчки чернильными ручейками вытекали из-под его пера. Теплые блики от электрического светильника лежали на загорелом лице, отражались от золотистых панелей и полированных заклепок на теле голема. Тихонько жужжала машина жизнеобеспечения. Сат едва не задремал от монотонного голоса. Он уже начал привыкать к этим неестественным звукам, от них уже не бросало в дрожь, не было желания сбежать. Вскоре смысл слов начал ускользать от сознания, и так половина непонятна! Какое-то «психе», «высшее» и «низшее»...       Невольно вспомнился молодой пастор, к которому мать всего пару раз приводила маленького Алиша для причастия. Особо религиозной она никогда не была, не понятно, что тогда пришло ей в голову. Во время проповеди пятилетний ребенок просто-напросто уснул прямо в соборе, и очнулся только на обратном пути, в мобиле.       Пора выбираться на свежий воздух, а то и правда вырубиться недолго! Пусть эти двое сами занимаются своей скучной писаниной. Сат смутно догадывался, что «психе» это «душа» или что-то вроде того. Тот пастор тоже много говорил о душе. И о грехе. Нда... не помогла проповедь, не сработала. Видать, для спасения души, нужно что-то посильнее слов.

***

      Вставить механический глаз, да еще и под чутким руководством его обладателя сможет и новичок. Близнецы немного шарили в технике, справились за час. Профессионал смог бы минут за пятнадцать. К более тонким механизмам Эр их не подпустил, да они и не возражали, и так на восстановление консультанта немало денег ушло, не хватало еще и в новые расходы влететь. Уж лучше сразу позвать нормального специалиста, чем так рисковать, тем более речь не о тупой тхнике, почти о человеческой жизни.       Специалист заявился к обеду, да не один а с ассистентом. Точнее с ассистенткой. При виде нее поисковики одобрительно засвистели, в спину красавице полетели соленые комплименты, а Сатане захотелось закопаться в прихваченный первыми заморозками грунт. Эмма так и не избавилась от бронированной куртки стрелка, то ли из-за ностальгии, то ли еще по каким соображениям. Волосы уже изрядно отрасли и окутывали ее голову блестящим черным облаком, которое она то и дело поправляла искусственной рукой, кокетливо поблескивая гранеными заклепками. Вот уж кто не испытывал никакого неудобства! Протез тоже претерпел изменения в виде нескольких сложных насадок довольно устрашающего вида, так что перчатка на такое великолепие не налезла бы, как ни старайся. Шрам на лице немного выцвел, стал почти белым, его Эмма не стала ни закрывать, ни замазывать. Она прекрасно понимала, что даже это не смогло испортить ее красоты.       – Смотрю, ты тоже неплохо устроился... Говорят, саперам хорошо платят.       – Безбожно пиздят. Смотрю, куртка все еще при тебе?       – Ношу на удачу. Если уж я в ней выжила.       – Она могла тебя утопить. Тяжелая ведь.       – Не додумалась снять, не до того было. Кажется, и меня зацепило твоим адским везением.       Прозвучало это очень двусмысленно, разговор как-то не клеился. Эмма, чтобы сгладить повисшую паузу, вытащила из запястья протеза тонкую дамскую сигару, высекла пальцами искру. Медленно, с удовольствием прикурила, затянулась неглубоко. Раньше у нее не было привычки к табаку, в воздушном флоте такое не поощрялось, как и пьянство.       – Что ты так смотришь, Сат? - хмыкнула женщина, - Теперь-то можно!       Тррк. Тик-так. Она уже догадалась, что бывший напарник смотрит вовсе не на сигару.       – Нравится? Не нарадуюсь на свою новую руку, - продолжила Эмма, - Незаменимая вещь! Правда, с вашим големом не сравнится. Мастер Коллинз таких уже видел, а я вот впервые. Впечатляет... Тебе очень повезло застать одного из них... живым.       – Они разве не бессмертные? Разве не в этом была задача Камер... Комер... алхимика?       – Я мало что об этом знаю, только то, что мастер рассказывал. Вроде да, а вроде и нет. Говорят, големы Камертона устают от жизни, так же, как обычные люди. Большая часть из них нашла способ отключить себя, поэтому их так мало. Они более чувствительны и ранимы, как дети. Ваш Эр, пожалуй, исключение... Вон до сих пор с мастером болтают, не оттащишь. Уже темнеет, мы же не доедем из ваших-то ебеней, или мобиль застрянет, или заблудимся нахер. Пора его оттуда вынимать, может, хоть сейчас получится!       – Кого, голема?       – Мастера, будь он неладен! Не поеду же я без него. Вот же старый болтун...       Прежняя манера пренебрежительно отзываться о начальстве, похоже, никуда не делась, как и крепкие словечки. Если бы Сатана не помнил ее прежней, решил бы, что все в порядке, но от него не укрылась ни одна мелочь, особенно взгляд. Не было в нем прежнего огня и азарта, плечи слегка ссутулились, как если бы на них висел ранец от металлоискателя. Бывший пилот проводил долгим взглядом скрывшуюся в палатке женщину, и окончательно понял, что оба они уже никогда не будут такими, как раньше.

***

      Желтеющий листок в механических пальцах смотрелся довольно аллегорично. Это первое, что сделал Эр, когда вышел из лаборатории. День выдался пасмурный. Алхимики и искатели разошлись по палаткам, потягивая подогретый эль, те, что остались переносить остатки оборудования, кутались в теплые куртки. Осенний ветер пах сыростью и прелью, шевелил макушки седеющих золотом деревьев, щекотал холодными пальцами редкий подлесок. Сатана грелся у очага походной кухни, исподтишка рассматривал застывшего в созерцательном восторге консультанта и даже немного ему завидовал. Големам холод не страшен, им-то что? Можно и посозерцать!       Без всех этих торчащих наружу механизмов Эр еще больше стал походить на человека. Одежда ему вроде и не требовалась, но голему зачем-то выдали рабочий комбинезон и форменный кожаный фартук с множеством карманов. Одень его еще и в перчатки, чтобы скрыть гравировку на свободных от псевдоплоти кончиках пальцев, прикрой шляпой совершенно лысую голову, можно еще и алхимические гоглы, чтобы глаз было не видать - пожалуй, не сразу отличишь!       «Не будь он чертовым механизмом...», подумал Сатана, но тут же отогнал эту мысль. С красавчиком Рамоном трахаться намного приятнее, не говоря уже о том, что он весь живой, не только мозги. А что там между ног у голема, проверять что-то расхотелось.       – Я так давно не видел неба... Оно никогда не бывает одинаковым.       Голос Эра уже не звучал, как призрачный шепот, был по-прежнему тихим, но четким. Сат его отлично расслышал сквозь шум ветра, сидя через два столика, и почему-то был уверен, что обращаются именно к нему. Теперь электрические глаза смотрели прямо на собеседника. Не смотря на отсутствие зрачков, складывалось четкое ощущение направленного взгляда. У кукол в борделе не было такого. А может и было, просто Сатана был слишком пьян и зол, чтобы это заметить.       Вместо ответа он неопределенно кивнул. Бывший пилот мог бы очень многое рассказать про небо. Так много, что это не укладывалось в слова. «Высокий ветер» - его никогда не поймать, ползая по земле - разрывающий тучные стада облаков на пушистые ангельские перья. Лучи закатного солнца, постепенно переходящего из прозрачного золота в густую медь. Восторг полета. Надо быть, как минимум, поэтом, чтобы суметь передать такое. Поэтом Сатана никогда не был и не собирался начинать. Его всегда больше волновали собственные переживания, чем желание кому-то о них рассказать. Какой смысл? Так и эдак каждый поймет по-своему.       – Отец всегда говорил, что умение видеть красоту отличает человека от других живых существ. Не знаю, был ли он прав.       Знакомое слово неприятно резануло слух. Отец Алишера говорил только о войне: о боевых дирижаблях, воздушных боях, новостях из газет. Все, кроме новостей с непонятными заголовками, вызывало жгучий мальчишеский восторг.       – Ты называешь отцом алхимика, который тебя... сделал? – Неожиданно для самого себя поинтересовался бывший пилот.       – Он был моим родным отцом. Мечтал сохранить мне жизнь.       – Ох, м-ма-ать... - только и смог выдавить Сатана. Вот такое точно в голове не укладывалось. Каково это, сделать механическую куклу из собственного ребенка? Детей у Сатаны никогда не было, во всяком случае, он очень на это надеялся. И все-таки не мог представить. Особенно на стадии «препарата». Бррр. Аж мороз вдоль хребта. Алиш зябко поежился, на этот раз виноват был вовсе не ветер.       – Понимаю ваши чувства... – Медленно произнес голем. – Для человека все это, наверное, выглядит ужасно. Я был смертельно болен, доктора ничего не могли сделать.       «Черт, и как он догадался? Не мысли же читает...» – раздосадовано подумал Сатана, вслух же сказал совсем другое:       – И сколько тебе было лет?       – Семнадцать. Тогда меня звали Эрард. Эрард Камертон.       – Моложе меня в полтора раза... Ты поэтому Эр? Ну да, теперь понятно. Я бы на месте твоего бати рехнулся, наверное.       – Люди бывают сильнее, чем о себе думают. И слабее, чем от них этого ждут.       – А что ты чувствовал, когда был... препаратом? Я слышал, как ты диктовал Рамону.       Такой вопрос и самому Сатане казался верхом бестактности, просто он понимал, что если упустит момент, не спросит сейчас, уже никогда не решится. Так и будет мучиться догадками, одна другой страшнее. Раз уж голем сам завел этот разговор...       – Ничего не чувствовал. На этой стадии мозг спит в особом питательном растворе. Вместе с ассистентом-механиком отец разработал машину жизнеобеспечения, специально для этой цели, чтобы поддерживать препарат живым. Большего от нее не требовалось. Уже потом, по мере сборки тела, состав в колбе постепенно менялся, как и сила тока. Я проснулся, когда уже почти все было готово, постепенно начал вспоминать. До меня было около десятка выживших големов, отец учел все возможные ошибки. Он и дальше бы тянул, если бы было возможно.       – Ты прости, если я что-то не то сказал.        Извинялся Алишер исключительно на всякий случай. Судя по тому, как легко Эр рассуждал о превратностях собственной судьбы, они его не очень-то волновали.       – В извинениях нет нужды. Тяга к знанием - наивысшая добродетель, а любознательность - ее двигатель. Я готов ответить на все вопросы.       – Тогда давай на «ты» что ли.       – Договорились.       Алишу показалось, что в голосе Эра проскользнуло что-то вроде улыбки. Интересно, как он это делает, не меняя выражения лица? Да и как его изменишь? Маска из псевдоплоти, без пола и возраста, скрывающая металлический череп. Даже брови нарисованные.       – И, кстати, спасибо за ногу, – Добавил голем, – Она отлично подошла.