До конца четверти

- Что значит - увольняешься, Славочка? - маман схватилась за левую сторону своей необъятной груди, где, по её мнению, находилось любящее материнское сердце. - Нет! Мой сын не может вот так просто бросить школу и уйти. В грузчики, в сторожа, в дворники, в кочегары, о господи! Разумеется, Слава уходил ни в какие не в грузчики и сторожа. Какой из него грузчик, он в своей жизни ничего тяжелей шариковой ручки не поднимал, портфель с ребячьими тетрадками не в счёт. А кочегары теперь называются, кажется, операторами котельной, и на такую ответственную должность не берут абы кого с улицы, будь он хоть трижды потомственный интеллигент. Отступал Самарин не в пустоту и неизвестность, как могло показаться, а на заранее подготовленные позиции. Если начать объяснения издалека, то надо будет не забыть, что имелась у Славы однокурсница Валя, которая недавно счастливо вышла замуж и оттачивала теперь педагогическое мастерство на двоих малышах-погодках. Дело же было даже не в самой Вале, а как раз в её муже, который оказался главным редактором местной районной газеты. Изданию этому позарез требовался оператор, но не тот, который кочегар, а оператор-корректор, грамотный и внимательный. Та женщина, что работала сейчас на этой должности, собиралась в декрет. (И тут уж Валькин супруг был совершенно ни при чём, у этой дамы свой имелся!) А корректор - это ведь такая загадочная специальность, на которую нигде не учат. Ими, как поэтами, становятся по велению души. Объяснение не хуже прочих - красивое, по крайней мере. Проза жизни же состоит в том, что корректоры - это как правило переманенные с преподавательской стези учителя русского языка и литературы. И на самом деле надо быть очень неприспособленным к школьным реалиям педагогом, чтобы променять увлекательную работу с детьми на такой скучный, неблагодарный и малооплачиваемый труд. Слава под это определение подходил идеально. Конечно, зарплата побольше ему бы не помешала, однако и в школе при его минимальном педстаже ставка была, прямо скажем, не министерская. Зато в редакции, кроме вычитки нудного официоза, компьютерного набора кропаемых старушками-читательницами от руки писем и принимаемых по телефону частных объявлений да расстановки запятых в заметках бойких, но безграмотных внештатных корреспондентов, можно было попробовать и писать самому такие же заметки. И репортажи! И очерки! Вдруг откроется у него репортёрский дар, чем чёрт не шутит! Стихи и короткие рассказы ведь худо-бедно получались. Публиковал Вячеслав Самарин их на одном из окололитературных сайтов под псевдонимом, наскоро сотворенным из разобранной и собранной в ином порядке, словно из деталей детского конструктора, собственной фамилии. Молодая писательница Марина Савина купалась в лайках и благожелательных комментариях читателей, и Слава тихо радовался её... то есть, конечно же, своему успеху. Зря маман считала двадцатисемилетнего сынулю наивным дитём, за которым нужен усердный материнский глаз да глаз. К директрисе он подошёл совершенно самостоятельно и вместе с заявлением об увольнении по собственному выдал продуманную речь - разумеется, не о щекотливой ситуации с десятиклассником, а об открывшейся заманчивой вакансии и детской мечте стать журналистом. Что с того, что задумываться о своём месте в этой удивительной профессии начал Слава пару дней назад! Маман же говорит постоянно, что он как ребёнок? Ну, вот - значит, не соврал, мечта и в самом деле детская. - Жаль, Вячеслав Игоревич, - совершенно искренне грустно вздохнула, выслушав его аргументы, директриса. - Вы ведь так хорошо в наш коллектив влились. И с ребятами только-только нашли общий язык, отношения с ними у вас стали налаживаться. Это уж точно - отношения! Особенно с Коврижных. Нейтральное, казалось бы, высказывание про общий язык вызвало у Славы сладкое воспоминание о том самом эротическом кошмаре с участием Димки и предсказуемо последовавшую за тем неоднозначную реакцию молодого организма. Слава поерзал на жёстком стуле, устраиваясь поудобнее. - К тому же, - продолжила директриса, - Веронике рожать не раньше мая. Что вы будете делать все эти месяцы - скучать и ждать? И я вряд ли так быстро кого-либо найду на замену, хоть у вас часов и немного. У меня к вам, Вячеслав Игоревич, встречное предложение. Давайте вы потрудитесь в школе не до конца четверти, а до конца учебного года! Быть внештатным корреспондентом ведь сможете и без отрыва от основной работы. Станете писать о школьной жизни... Слава вяло кивнул, соглашаясь. Честно высказать реальную версию своего внезапно вспыхнувшего желания покинуть школу он не решился. Ну, не в том состоянии находились его душа и разум, чтобы устраивать каминг-аут во всю ивановскую. Он подумал, что сейчас для этого просто неподходящее время. Войдя в класс со звонком, Вячеслав Игоревич хлопнул журналом о стол. Да справится он! Будет с ними построже, вот и всё. А то развёл, понимаешь, гнилой либерализм и панибратство, вот они на шею и сели, ножки свесили. Пятиклашки себе такого не позволяют. Десятый же "Б" - взрослые люди, казалось бы... - Здравствуйте-садитесь! Пишем контрольную работу по жизни и творчеству Островского. Все готовились. Это не вопрос, это утверждение. Подготовиться должны были все, ибо я предупреждал. Шестакова, раздайте карточки с вопросами. Он-то сначала предполагал эти карточки в шляпу опустить, и ребята бы тащили по одной, кому какие вопросы попадутся. Вроде контрольная, а вроде и игра. А теперь вот нет - никаких игрушек им! Не маленькие. - Так, пока писать не начали, Яковенко... Сходите намочите как следует губку и вытрите с доски. Подобные не имеющие отношения к уроку надписи... расхолаживают, знаете ли. Кеша Яковенко, такой же высокий, как и сводящий Славу с ума Димка, только менее мускулистый и более костлявый, сгреб губку в пятерню и рванул к водопроводному крану. На доске было крупными жирными буквами в два меловых цвета, белый и розовый, написано: ВЯЧЕСЛАВ ИГОРЕВИЧ, НЕ УХОДИТЕ ОТ НАС! МЫ ВАС ЛЮБИМ! Действительно, расхолаживало. Страшно интересовало, кто же зачинщик сей акции, идейный её организатор. Почему-то грела душу мысль, что это мог быть хулиган и двоечник Коврижных. Ну, а почему нет? Все прежние издевательства над молодым и неопытным преподавателем вроде верёвки, натянутой в дверях, или той же манной каши на стуле были его рук делом. Кто виноватей всех, тот громче прощения и просит - разве не так? Вряд ли. Скорее всего, авторство мелового признания принадлежало девчонкам. Розовый мелок говорил в их пользу. Пока вернувшийся в класс Яковенко влажной губкой размазывал надпись по доске, гваздая в белом и розовом рукава пиджака и торчащие из-под них обшлага рубашки, шустрые нимфетки с первой парты в два голоса, перебивая друг дружку, зашумели: - Вячеслав Игоревич!.. - ...А это правда... - ...Что вы из школы... - ...Уходите?.. Класс, включая измазанного мелом Яковенко и застрявшую у третьей парты и держащую карточки с вопросами у лица наподобие веера Шестакову, замер в ожидании. Слава, собираясь с мыслями, задумчиво посмотрел на потолок, где гудела и мигала, действуя на нервы, лампа дневного света. Перевёл взгляд на портрет Льва Толстого на стене, а с него - на последнюю парту. Пустую. За ней обычно сидели два самых высоких ученика. Один из них сейчас мял губку у доски, а второй... - Кто знает, где Коврижных? - спросил Самарин. А что такого? Учитель не может поинтересоваться у ребят, где их товарищ? А вдруг он заболел? А вдруг у него злополучная "корона", и класс надо срочно отправлять на карантин. Мало ли! Дверь скрипнула, в щель просунулась ухмыляющаяся физиономия. - Коврижных, опаздываете! Тот скорчил недовольную рожу. Ладно, ладно - Дима ты. Димка, Димочка. Но не на уроке же, где строгий преподаватель Самарин всех - всех! - зовёт сегодня исключительно по фамилиям. - Шестакова, опоздавший остался без задания. Дай ему... Дайте, то есть, - нимфетки с первой парты хихикнули над проскочившей двусмысленностью. Да он сам бы дал великолепному Димке прямо сейчас. Отдался бы, не раздумывая, к чёрту истекающую слюнями Шестакову! - Выдайте. Марьяна. Дмитрию. Карточку с вопросами об Островском. И быстро пишем! Всем всё понятно?! - Не-е-ет! - загудели ученики. - Вы так и не ответили, - пробормотала, неловко протягивая ему изрядно поредевший веер с вопросами о знаменитом драматурге Марьяна Шестакова. - Ухожу ли я из школы? - принимая куски цветного картона и обмахиваясь ими, внезапно осипшим голосом переспросил Самарин. Коврижных, не успевший дойти до последней парты, споткнулся о сумку Фёдоровой, обернулся и замер. Поглядел на учителя ошарашенно. Похоже, Димка не был инициатором слезливой надписи на доске - напротив, он один из всего класса не знал о разговоре в кабинете директора. Где же был он, почему опоздал на урок? Славе предстояло оправдываться перед учениками. Ох, как не хотелось... Но иначе контрольная грозила быть сорванной. - Ребята, - нервно комкая невостребованные карточки, выговорил он. - У меня было... и есть желание немного сменить род деятельности. Попробовать себя на ниве журналистики. От теории к практике, так сказать. Газетный труд ведь почти та же литература, только с иным посылом: на злобу дня; в краткий ближний момент, а не в необозримую вечность. Многие писатели и поэты отдавали дань публицистике. Некрасов, например, издавал журнал, о нём мы с вами будем говорить на ближайших уроках. - Всё-таки будем? Мы? С вами? - То есть вы не уходите? Слава бросил на стол, к журналу, смятые карточки. - До осенних каникул я точно никуда не денусь. А потом... посмотрим. Кстати, многое будет зависеть от вас, ребята. Если не станете мотать мне нервы, то у меня останутся силы и на преподавание, и на работу корреспондентом, и на... писательство, собственно. - А вы правда пишете что-то... литературное? - хитро сощурившись, поинтересовалась Шестакова. - Ну, - смутился он. - Не такое литературное, как у классиков, которых мы с вами проходим, но... да, пишу. Пытаюсь, по крайней мере. - А стихи или прозу? - выпалил любознательный отличник Забелин с третьего ряда. - И то, и другое. Под настроение. - А про что? Про любовь, да? - заинтересованно пискнули с первой парты. - Так, хватит! - рявкнул, не выдержав, Слава. - На повестке дня - драматургия Островского. Девятнадцатый век. Вот дойдем до двадцать первого, тогда будем и моё творчество изучать, - решил разрядить атмосферу шуткой он. - У, это когда ещё дойдем, - не восприняв юмора, недовольно загудел класс. А Слава вдруг подумал: чёрт, прочитай он школярам хоть один свой стишок, и сентябрьскую зарплату с октябрьским авансом можно смело откладывать на уплату штрафа за пропаганду чуждых нам ценностей. Нетрадиционных и несемейных. Надо срочно написать что-нибудь нейтральное и безобидное. О природе, например. О погоде. О разбушевавшемся коронавирусе...