До конца четверти

Вытерев украдкой о край рубашки запотевшие и мутные от уличной грязи очки, Слава, прищурившись, присматривался к обстановке квартиры, в которую привёл его Дима. Здесь было чисто, но как-то, на первый взгляд, неуютно. Маман была уже предупреждена о том, что дома сын не появится – позвонил ей по дороге, сообщил, что переночует у знакомого, и привычно придержал трубку на некотором расстоянии от уха, чтобы вопль возмущённой женщины не раздробил барабанную перепонку. – Что за знакомый, Славочка! Ты же сказал, что идёшь навестить Сандру Антоновну. Солгал мне? Лжёшь матери, непутёвый сын! Снова у тебя началось? Между прочим, Вера Ильинична просила тебе передать, что Олеся расстраивается, потому что ты ей не звонишь. – Между прочим, видел обеих в школе, и ни одна ни о чём таком даже не заговаривала, – буркнул он. Не в телефон, а себе под нос, уже отключив его. – Ну, маман… Виновато взглянул на ученика – мол, вот – приходится выслушивать нотации, как маленькому. – Я понимаю, – вздохнул тот. – Мамы – они такие, беспокойные. – Ты не думай, маман у меня замечательная, – заверил Слава. – Видишь ли… да, ты прав – она за меня переживает. – Правильно, что не сказали про куртку, – добавил Дима. – Вы не волнуйтесь, отстираем так, что никто не заметит. А… можно спросить, Вячеслав Игоревич? – Дима, не спрашивай, можно ли спросить. Просто… спрашивай. – Ага. А почему вы свою маму называете «маман»? – Наверное, потому что она преподаёт французский, – улыбнулся Слава. – С детства как-то так в голове… уложилось. Она с пелёнок пыталась меня приучить к дивной речи Гюго и Мопассана. А в школе записала в английскую группу. В итоге я говорю и читаю на двух иностранных языках… но предпочитаю родной. – Ясно, – кивнул Дима. – Значит, вам Эмилия Алексеевна звонила? Она и вправду ваша мама? Пацаны говорили, а я не поверил, думал – прикалываются. – Честное слово! То, что мы друг к дружке в школе обращаемся на «вы» и по имени-отчеству, так это элемент корпоративной этики, знаешь ли. – Чего? – не понял Коврижных. – Ох, извините… – Я хотел сказать, что… ну, так принято в учебных заведениях. А дома маман меня зовёт… – Славочка! – хихикнул парень. – Я слышал в телефоне, простите. – Дим, только никому, пожалуйста! – умоляюще сложил руки Самарин. – Само собой, – понимающе покивал Дима. – Ни про «Славочку», ни про… вообще всё, что сегодня было и… что будет. – Так! – встревожился Слава. – Что значит – будет? Может быть, я всё-таки домой пойду… – Вот прямо во всех лошадиных какашках? Да не выдумывайте, Вячеслав Игоревич! Вы меня боитесь, что ли? – Я, Дима, сам себя боюсь, – тихо проговорил учитель. И вот теперь он топтался на коврике у двери, сдёрнув с ног кроссовки и путаясь в рукавах перемазанной куртки. При электрическом освещении обнаружились и на джинсах следы жизнедеятельности лошадиного организма. – Скидывайте вообще всё, – велел Дима. – Я вам ванну сейчас наберу. Оставить в прихожей «вообще всё» у Славы духу не хватило – в ванную он проскользнул в белье; снял его и бросил на пол лишь перед тем, как залезть в воду. Поначалу она показалась ему обжигающей, но уже через пару минут Самарин притерпелся и с удовольствием вытянулся в большой чугунной ванне, которая и для высокого Димки была, наверное, в самый раз, не то что белая «скорлупка» в их с маман квартире. В его воображении нарисовалась яркая картинка, в сюжете которой присутствовали Дима, ванна и, собственно, сам Слава. Учитель нервно мотнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Не получалось. Да не очень-то и хотелось избавляться. Ну, помечтать-то можно? Немножко… В опасной близости от желаемого такие фантазии, как вдруг выяснил для себя Слава, воспринимались особенно остро. Горячая вода расслабляла мышцы и вводила в дремотное состояние; персиковый аромат от пенки, которой Самарин, не рассчитав, плюхнул в ванну с избытком, создавал атмосферу этакой южной курортной сладости. Голова приятно кружилась, а рука непроизвольно тянулась туда, где её ждали отяжелевшие тестикулы и сочащийся предэякулятом пенис. И почему-то, несмотря на то, что Слава сам с собою пытался изъясняться учёными медицинскими терминами, легче не становилось и само собой возбуждение не пропадало. Наоборот, усиливалось при тревожной мысли о том, что дверь не заперта изнутри на защёлку, и Дима может войти в любой момент. Он и вошёл. Запустил стиральную машину, положил на бортик ванны свёрнутое мягким валиком полотенце. Слава едва успел прикрыть мочалкой стратегически важное место и тихо порадоваться, что абрикосовая пена, заполнившая ванну, скрывает от мальчишки всё, что тому видеть не полагается. – Тебя стучаться, Дима, не научили? – буркнул Слава. Хотел произнести эти слова по-учительски строго, а вышло как-то… испуганно, что ли. – А что такого? – с неуместной весёлостью откликнулся Коврижных. Конечно, ничего особенного. Вячеслав Игоревич ведь не нежная барышня, потерпит рядом с собой, бесстыже и доверчиво обнажённым, крепкого молодого парня. Уже успевшего сменить мешковатую уличную одежду на футболку и шорты. Конечно, Слава нежился в пене без очков, но разыгравшееся воображение дополнило смутный силуэт живыми и яркими деталями, делая его ещё более притягательным. Дождавшись, пока Дима выйдет, Слава обхватил ладонью уже изнывавший от недостатка внимания член и привычными движениями вверх-вниз принялся приближать себя к разрядке. Стыдливая фантазия, будто это Димкина рука сейчас скользит по его возбуждённой плоти, добавляла к наслаждению запретной сочности. Вторую руку Слава завёл за спину, провёл намыленными пальцами между ягодиц… Неловко повернувшись, он не заметил, как пяткой вышиб пробку. В итоге, когда дошёл до самого пика, он лежал боком, поджав к груди худые колени, уже на дне пустой ванны. Вот так… Он поднёс к близоруким глазам испачканную собственной спермой ладонь. Короткая вспышка удовольствия уступала место вернувшемуся отчаянному стыду, усталости, опустошённости. Если бы у Славы имелась волшебная способность превращаться в воду и утекать без следа в канализацию, он бы так и сделал. Однако чудес не случается, следовало возвращаться к обычной жизни и, как ни в чём не бывало, продолжать общение с Димой Коврижных. С тем самым сводящим его с ума школьником, на которого только что дрочил в ванной, ага. Втолковать непонятливому себе, что он взрослый разумный человек с дипломом педагога никак не получалось. А ещё бился в мозгу весомый аргумент: да, лучше уж дрочить, чем спешить воплотить влажные мечты в реальность. Пережить бы эту ночь, дотянуть до понедельника, положить заявление на директорский стол. И – прощай, школа; здравствуй, карьера газетчика! Ох, нет – обещал же не уходить. Всем подряд наобещал, в том числе и ненаглядному Димке. И как выполнять такое, если его нахальная физиономия и так создаёт неподобающий для преподавателя русской классики настрой? Теперь же будет ещё хуже – после того, что сейчас здесь было… Да что было-то! Сделай вид, будто не произошло ничего, и никто не узнает – даже сам Димочка. Спокойней ко всем относись, ну!.. Ледяной душ и попытка вспомнить, что же там, в первой главе «Онегина», идёт после строчек про дядю самых честных правил, помогли Славе относительно привести себя в норму. Смывая с покатых стенок ванны ошмётки пены, он был уже вполне спокоен. И серьёзен. Вытер голову, взлохматив отросшие волосы, – вспомнил, что давно не был у парикмахера. Пора бы! Да и с растительностью на теле следовало что-то делать. Обычно перед запланированными встречами с малознакомыми мужчинами ради разрядочного секса Слава тщательно сбривал рыжеватые кусты под мышками и в паху, а сейчас вдруг сообразил, что подозрительно давно забил на это: и на бритьё, и на встречи. Наверное, маман наивно радовалась, предполагая, что на сына благотворно повлиял поход в кино с Олесей. Сам же он понимал: всё из-за Димки. Не хотелось больше никаких случайных мужиков, а к этому парню влекло отчаянно. Слава вздохнул и принялся одеваться. Его шмотки всё ещё крутились в машине, но Дима вместе с полотенцем принёс, как оказалось, серо-синюю пижаму. Как ни странно, не своего, а вполне Славиного размера. Может быть, она принадлежала кому-то из его младших братьев? Любопытно было – как же так получилось, что десятиклассник живёт один в квартире. Почему не с родителями? Слава знал, что семейство Коврижных было малообеспеченным из-за своей многодетности. Кто-то из его старших братьев и сестёр окончил школу, трое младших учились в первом, шестом и восьмом классах, двух самых маленьких водили в детсад. Хотя, возможно, один из дошколят приходился уже внуком Димкиным отцу и матери. Заговорить о том, что его интересовало, Самарин постеснялся, решив, что выяснит всё потом у коллег или у той же Сандры Антоновны, которая, как оказалось, была в курсе многих подробностей Димкиной жизни. Однако Коврижных сам всё и разъяснил. Сначала, конечно, усадил гостя за кухонный стол, выставив две кружки с плавающими в кипятке чайными пакетиками и тарелку с подостывшими бутербродами с заплавленным в микроволновке тёртым сыром. И, принявшись с набитым ртом болтать обо всём подряд, сообщил, что однушка эта досталась его старшей сестре Симе по завещанию от престарелой родственницы, за которой та ухаживала. Сестрица приютила у себя братика, только вот с недавних пор сама перебралась к своему жениху, и мальчишка остался один. – А родители как отнеслись к этому? – поинтересовался Слава. – С восторгом и облегчением, – хмыкнул Дима. – Там и так мелкие друг у друга на головах сидят. Тем более, что… А, неважно! Славе сразу же захотелось прояснить и этот вопрос – а что именно «неважно». О чём начал было, но не договорил Димка? Но он почему-то снова смутился и спросил совсем не о том: А как ты здесь… Ну, готовит, убирает тебе кто? – Сам справляюсь, – похвалился Дима. – Тут техники всякой полно, пару лет назад благотворительная акция была, и родителям надарили всего, аж в двух экземплярах. И вообще… Вы думаете, когда Симка тут жила, она много чистотой и стряпнёй занималась, что ли? А я даже борщ умею, если что. И блины. Правда, обычно лень с этим всем заморачиваться, вот и сижу на дошиках и бутерах. А… хотите, для вас завтра сделаю? – Борщ? – растерянно переспросил Слава. – Ох… для борща продуктов нет, надо будет мясо купить и в подвал спуститься за овощами. А блины… могу. Со сгущёнкой. На самом деле Слава собирался уйти как можно раньше, какой уж тут завтрак, но идея насчёт домашних блинов прозвучала заманчиво. Маман его такими изысками редко баловала. Аж слюнки потекли в предвкушении! Слава торопливо вгрызся в бутерброд. Пора было устраиваться на ночь. – Вячеслав Игоревич, вы ложитесь на кровать, а я посплю на этой штуке, – Дима продемонстрировал заскрипевшую в его руках старую раскладушку. Слава с сомнением посмотрел на хлипкую конструкцию из алюминиевых трубок, кое-где обмотанных синей изолентой. – Может, лучше я на ней? – Не. Вы гость… – А у тебя позвоночник повреждён. – Вы откуда знаете? – округлил глаза Дима. – Знаю. О, ч-чёрт! – Слава с размаху сел на край едва установленной его учеником посреди комнаты раскладушки, и она, жалобно всхлипнув, осела на пол. – Блин! – вырвалось у Димки. – Извините. – Да ничего, – поднимаясь с пола, пробормотал Самарин. – Это ты прости, я твоё имущество поломал. – Ох уж, имущество! На цветные металлы её надо. – Лучше в школьный музей. Историческая вещь, такие когда-то в пришкольном лагере стояли, для тихого часа. Придётся на полу мне спать. – Не надо, от балконной двери надует – простынете, – озаботился Дима. – А давайте… ну, кровать же широкая. Поместимся вдвоём, да?