До конца четверти

Слава швырнул тетрадь на стол, закусил губу, запустил пальцы в растрёпанные волосы. Чувствовал он себя паршиво, и вовсе не от болезни. Что он натворил?.. Не ударил беззащитного, не оскорбил невиновного, но молчанием своим сделал неизмеримо худшее. Предательство доверившихся – вот как это называется. Дима доверился ему, а он не остановил оскорбительные речи… этой женщины – даже про себя называть её по имени не хотелось. Сам ничем не лучше её. «Молчание – знак согласия», – так говорила ему, когда был ребёнком, маман. А ещё – «молчи, за умного сойдёшь». Вот и получается: показал себя умником, согласился с гнилыми идеями. Да лучше бы сболтнул какую-нибудь дерзкую глупость, чем вот так, походя, молчанием своим доверившегося ему, влюблённого в него Димку предавать. Лишь теперь Слава ощутил, насколько ему дорог Дима. Только после того, как предал и потерял его. Возможно ли теперь что-либо исправить? Трудно, очень трудно. Раньше надо было думать, эх… Размышляя обо всём этом и выдвигая самому себе страшные обвинения, Слава торопливо натягивал на себя все тёплые вещи, какие попадали под руку. Два свитера, лыжные штаны, вязаную шапку. Накрутив поверх куртки длинный шарф, он вылетел на лестничную площадку и чуть не сбил с ног прижимающую к груди пакет с логотипом аптеки маман. – Славочка, ты куда?! – раздался вслед ему, сбегающему с лестницы, отчаянный вопль. Он решил признать сей вопрос риторическим и не отвечать. Объяснять пришлось бы слишком многое, вышел бы долгий разговор, а время и так потеряно. Конечно, у Димы было немало вариантов, куда пойти. К себе домой, к родителям, к сестре. К Даше с её рыжей лошадью. К любому из одноклассников. К кому-то из ребят-спортсменов, не со всеми же из прежних знакомых он прекратил общение. Да к тому же Ване, о котором упоминал в записях. Что Слава вообще о Диме знал? Казалось бы, так много, но… очень мало на самом деле. А ведь мог он и рвануть на ту квартиру, где парни собираются на свои сходки. Туда, где впервые увидел Славу. Возможно, сам Слава так бы и сделал. Отправился бы туда, где можно познакомиться на одну безумную ночь всё равно с кем, лишь бы… клин клином, так сказать. Да, наверное, будь Слава на месте Димы, он так бы и поступил. Но Слава был на своём месте, а Дима – на своём. Самарин сразу вспомнил то самое «место» Димы, которое парень мог посетить в минуту острого душевного непокоя. «Заброшка»! Если Дима сейчас не там – это хорошо. Всё, что угодно, – лучше, чем то, что может произойти с мальчишкой в этом опасном для него здании. Нет, Слава прекрасно понимал: Дима не так глуп, чтобы ещё раз прыгнуть с высоты. Но прийти туда, куда так и тянет, когда ему плохо, вполне мог. А если на нервах, то есть риск соскользнуть случайно. Или… какую-нибудь подозрительную компанию встретить – мало ли кто там лазает – и ввязаться в драку. Если же здание охраняется – тоже ничего хорошего. Славе совершенно не хотелось, чтобы Дима влип в неприятную историю. По его, Славиной, вине. Впрочем, степень собственной вины беспокоила Самарина намного меньше, чем Димины неприятности. Не в первый ли раз за всю жизнь он переживал о ком-то другом сильней, чем о себе? Слава в этот раз маршрутку не перепутал – сел в ту, которая нужна, и остановку, где надо выйти, вспомнил без подсказки. Хотя что там помнить, название простое – «Стадион». Заброшенный недострой тёмной громадой нависал над хрупкой коробочкой остановочного павильона и похожими в темноте на причудливые птичьи скелеты лесенки на детской площадке. Конечно, она была пуста, только одна запоздалая мамаша пыталась увести домой хнычущего карапуза. – Будешь реветь – дядя тебя заберёт, – кивнула она непослушному ребятёнку. Слава, решив подыграть, попробовал состроить зверскую рожу, но в итоге получилось что-то до того жалкое, что женщина отвлеклась от воспитательного процесса и заинтересовалась, не болят ли у молодого человека зубы и не работающего ли в поздние часы стоматолога он разыскивает. Пожалуй, накинься на него эта дамочка с её убедительностью ещё вчера… да даже несколько часов назад! – он, пожалуй, отправился бы лечить застарелый кариес по подсказанному ею адресу. Сейчас же лишь поморщился – не от зубной боли, а от её чрезмерной навязчивости. – Извините, – буркнул он. – Мне надо идти. Хотел добавить: «Меня ждут». И осёкся. Разве кто-то ждёт его? Зря надеется. Идея отыскать Диму в той самой «заброшке» уже не казалась ему такой блестящей, как поначалу. Полуобрушившиеся стены днём выглядели тёмно-серыми, но сейчас смотрелись странно светлыми на фоне ещё более тёмного неба. Ночного, густо-синего. Если бы оно было звёздным, то созвездия заглядывали бы в пустые глазницы окон. Но нет – лишь в одном из них завис тонкий полумесяц. И вдруг в одном из верхних этажей строения мигнула крохотная звёздочка. Или это был синеватый неяркий огонёк фонарика на мобильном телефоне? Мелькнул на долю секунды и погас крошечный источник света. Видимо, сторож ходит по лестницам – осматривает вверенный ему объект. Или… Димка?.. Слава поднырнул под сломанную доску в заборе. Кто догадался здесь установить такую несерьёзную конструкцию? Ой, нет… Зря он возмущался и рано радовался – за деревянной загородкой протянулась нескончаемая стена металлопластика. Самарин попробовал, как в не таком уж и давнем детстве, перелезть через неё, но вовремя ухватил взглядом протянутую по верхнему краю колючую проволоку. Зацепиться за такую, поранить руки, порвать одежду? Да подумаешь!.. Остановило учителя не это, а мысль о том, что через проволоку может быть пропущен электрический ток. Он, задумавшись, пошагал вдоль ограды, приминая стебли сухой травы и цепляя колючки на брючины. И вот – удача – увидел отогнутый край металлической пластины. Будучи уже по ту сторону ограды и пробираясь по раскисшей глине к недострою, Слава подумал, что широкоплечий Дима вряд ли протиснулся в такую узкую щель. Или парень пришёл сюда другим путём? Сомнения развеивались, уверенность крепла. Видел он в темноте не очень хорошо даже в очках, огонёк, на который пытался ориентироваться, погас, но графично вырисовывавшийся в одном из оконных проёмов силуэт смотрелся очень уж знакомо. Не подумав, что можно окликнуть человека в окне или набрать на телефоне Димин номер, Слава двинулся его разыскивать по лабиринтам запутанных коридоров. Плутал долго, забредал куда-то не туда, наступал то на хрустящее стекло, то на что-то отвратительно мягкое и скользкое, показавшееся поначалу дохлой кошкой и испугавшее неимоверно, но при ближайшем рассмотрении оказавшееся раскисшей от воды меховой ушанкой. Наконец, руководствуясь одной лишь интуицией, он прибрёл в одну из комнат, забитых, как и остальные, пустыми бутылками и строительным мусором, и увидел сидящего на окне парня. Нет – сначала почувствовал лёгкий цитрусовый аромат, а потом уже… Или это всё же была обонятельная галлюцинация? Потому что – ну, какой запах апельсина! Заброшенная стройка пахла, как тысяча мусорных баков. И всё же робкое дыхание апельсинового ветерка пробивалось сквозь всё это. У Славы снова закружилась голова, ослабли руки и подкосились ноги. Появившаяся было решимость вмиг исчезла. Ну, подойдёт он сейчас к Диме… А что ему скажет? Вероятно, лучше развернуться и уйти. Убедился, что с десятиклассником Коврижных всё в порядке, что он спокойно сидит и любуется ночным городом, чистит апельсин, кидая оранжевые лоскутки кожуры вниз, и вовсе не собирается необдуманно куда-нибудь бросаться или нечаянно падать – ну, и иди себе. Иди обратно в свою спокойную налаженную жизнь с контролирующей любую мелочь маман, привычной работой, снисходительно понимающей его слабости Олесей… Нет! Конечно, проще всего – вернуться и сделать вид, что ничего не было. А что было-то? Болезнь с высокой температурой, от неё – временное помешательство. И, конечно же, всеобщий карантин, который все безумства спишет. Так о войне говорили когда-то, он в книгах читал – мол, «всё спишет». И это было, наверное, по-житейски правильно, однако по большому счёту – нечестно. Даже если это такая серьёзная беда, как война. А тут – дурацкий карантин… Возможно, наблюдая историю со стороны, Слава кого-то другого, влипнувшего в подобные обстоятельства, простил бы. А самого себя… Он понял, наконец (даже, скорее, просто почувствовал) какой бессовестной скотиной будет смотреться в глазах тех людей, которых уважает безмерно, – отца, Сандры Антоновны… Они-то думают, что в нём есть ещё что-то хорошее, искреннее, спрятанное в глубине души под плесневым налётом махровой трусости, которую так легко было выдавать за трогательную робость, милую застенчивость, наивную чудаковатость человека «не от мира сего». Дима в своих записях его эльфом назвал… Ну, так и следовало эльфу жить в сказочном мире своих грёз, не соваться в реальную человеческую жизнь. А если сунулся, так уж держись! Надо сделать решительный шаг. И Слава уже знал, что он это сможет. Попросится жить к отцу, согласится на работу в редакции – поменяет полностью всё. Но сначала требовалось сделать шаг, сложный и мучительный, не в переносном, а в буквальном смысле. Пересечь расстояние в пару метров, подойти к сидящему в оконном проёме Диме, положить руку ему на плечо и попросить прощения за своё молчание, которое, как оказалось, может ранить ещё сильнее обидных слов. Слава так и сделал. И замер в отчаянии, ожидая сначала того, что его резко пошлют далеко и надолго – в принципе, это было бы закономерно. Потом подумал, что Дима просто не сможет не простить его и сейчас произнесёт – ну, не банально-книжное: «Я тебя прощаю, потому что я тебя люблю», а грубоватое, пацанское: «Да ладно, чувак, не парься». Но Дима молчал. Славе показалось, что это продолжалось бесконечно долго. Ему даже померещилось на какое-то время, что всё происходящее – снова кошмарный сон. Да, сон – он болен, он дома. Сейчас он проснётся… Только вот – когда? До момента интимной близости с Димой, внезапного появления Олеси, его молчаливого предательства – или уже после? Не было это сном. Не исчезло, не развеялось, не прекратилось ничто. Слава сел на бетонный подоконник рядом с Димой. Тот как-то печально улыбнулся. Так и не сказал ничего. Но очищенный апельсин, который держал в руках, разломил и протянул влажную от выступившего сока и всю в белых волокнах половинку фрукта Славе.