disasterology

3 декабря, четверг — О чем ты мечтаешь? — спрашивает Тодороки спустя несколько минут молчания, и Мидория начинает сыпаться. Они говорили по телефону насчёт проекта, а потом, не отключаясь, стали заниматься своими делами. Вернее, Шото стал. Мидория же продолжил сидеть на полу около обогревателя и пялиться в прожжённую дырку на паркете. Когда-то он уронил туда сигарету, и теперь обугленные края чернеющей вмятины, которые только сильнее потемнели, когда он пытался оттереть пепел, напоминали ему брешь в собственных размышлениях. В тот момент, когда он решил, что Тодороки стоит того, чтобы за него зацепиться, он совсем не подумал о том, что Шото начнёт тянуться к нему тоже. «Так и строятся взаимоотношения между людьми», — подсказывал здравый смысл. Мидория же начинал царапать свою шею до крови каждый раз, когда Тодороки задавал очередной вопрос, чтобы узнать его получше. Контролировать ситуацию оказалось сложнее, чем он успел себе придумать: сценарий не сходился, реплики зачёркивались и переписывались снова, а сцены меняли свой порядок без его разрешения. И теперь ему приходится обдумывать каждое слово, чтобы не проиграть в самолично запущенной игре. — Я… Не знаю, я никогда об этом не думал. «Я накопил так много мечт, что провалился под их тяжестью», — отзывается в голове эхом. Он прислоняется спиной к раскалённому радиатору, но чувствует лишь рой прохладных мурашек на своих плечах. Тусклая настольная лампа на секунду гаснет и снова включается. Часы на заставке ноутбука показывают 2:04. — Честно? Я думал, что у всех есть какая-нибудь мечта, пускай даже несбыточная. — Честно, — говорит Изуку, и его голос ломается на последнем слоге. Шото в ответ на это только задумчиво мычит, но, немного подумав, продолжает: — Я раньше мечтал о том, чтобы создать свою фирму, как отец, и построить какую-нибудь огромную бизнес-империю. Правда, сейчас круг моих желаний сузился до того, чтобы наконец закончить университет и найти нормальную работу, — Тодороки как-то печально усмехается. Мидория понимает, что пальцы на его ногах начинают замерзать из-за разницы температур, и подтягивает колени к себе, чтобы обхватить их руками, прежде чем продолжить диалог. Он чувствует, что должен поддержать Шото, и ради этого готов поделиться частичкой своих настоящих мыслей, пусть и не о себе самом. — Мне казалось, что ты умеешь буквально всё, — шепчет Изуку, отпуская слова с языка в вольное плавание. — Я пытался запоминать все хобби, о которых ты говорил, но их было так много, что теперь я вообще сомневаюсь в том, что ты живой человек. Понятия не имею, что должно случиться, чтобы я решил заняться фигурным катанием, а ты говоришь, что записался на секцию просто потому, что тебе стало интересно. В голове не укладывается… — Ты льстишь мне, — отвечает Тодороки, и Мидория готов поклясться, что тот краснеет. — Я перепробовал кучу вещей, но не нашёл себя ни в одной из них. — Ну и пусть. Это не делает тебя неудачником. Щёки Изуку тоже горят, но он винит в этом обогреватель, выставленный на полную мощность. Его спина под тонкой тканью по ощущениям вот-вот расплавится и поползёт струйками на пол, как горячий воск. Растекающиеся остатки подделки человека. Руки кажутся слишком пустыми, поэтому он нерешительно дёргает край своих шорт, прежде чем убеждает себя взять сигарету. Он подтягивает пальцем пачку, которая предусмотрительно и слегка тоскливо валяется рядом на полу, и вытаскивает одну штуку. Он мог бы поджечь её о себя при желании. Телефон покоится на коленке, Шото молчит, а Изуку наблюдает, как кончик сигареты начинает наливаться огненно-красным. Наверное, Мидория делает слишком сильный вдох, и тлеющий табак громко трещит, потому что Тодороки сразу задаёт вопрос: — Ты куришь? — Да. Изуку говорит это, поглощённый разглядыванием тонких струек прямо перед своим носом, не успевая вовремя затормозить. — Знаешь ведь, что это плохо? Тон Шото скорее ироничный, чем наставнический, поэтому Мидория позволяет себе съязвить в ответ: — А потом я умру в тридцать лет от рака лёгких. И после этого Тодороки говорит то, от чего у Изуку на секунду спирает дыхание. — У меня так брат умер. — Шутишь, — сипит Мидория. — Нет, — вполне серьёзно отвечает Тодороки. — Прости, я… Изуку спотыкается на полуслове, и губа, которую он закусил слишком резко, чтобы прервать себя, начинает кровоточить. Вкус железа кажется таким же тяжелым, как и подбор правильных фраз в этой ситуации. — Я не должен был говорить этого, наверное. Да и не помню я своего брата, совсем маленький был, — сразу успокаивает его Шото. — Просто если ты можешь не курить — не кури. Скорее всего, я так считаю, потому что родители нарассказывали мне всяких страшных вещей в детстве, но, возможно, в чём-то они были правы. — Не буду. Преисполненный внезапно возникшей решимостью, Изуку тушит сигарету о старую дырку на полу. Пахнет гарью, но он уже не может различить, дерево это или тонкие волоски на руках, подпалённые жаром от батареи. На лбу предательски проступает испарина, но ступни по-прежнему ощущаются ледяными. Он пробует пошевелить пальцами на ногах и обнаруживает, что совсем их не чувствует. — Можно вопрос? — слышится в телефоне, и мурашки вновь начинают забег по телу Мидории. — Какой? — вяло отвечает он. Жарко. — Почему ты куришь? В этом предложении нет никакого подвоха, но Изуку словно стоит на тонкой грани: рассказать о том, что творится в его голове, больше, чем нужно, и с замиранием ждать последствий, или солгать, сохраняя разваливающуюся на куски личность? Он выбирает вариант между и молится, чтобы не провалиться. — Это медитация. Комната перед глазами плывёт темными пятнами от подступающего тепла. — Как размеренное дыхание, только с сигаретой между губ? — предполагает Тодороки. — Именно. — Тогда давай попробуем подышать просто так? Я начну. И Шото медленно считает вслух, пока Изуку делает глубокие вдохи, подчиняясь чужому ритму. Жар ползёт к голове, когда он выдыхает до самого конца, а во рту до невозможности пересыхает, но через пару минут этот личный момент оказывается безвозвратно утерянным: они оба начинают глупо смеяться, понимая, как странно это выглядит. — Знаешь, ты замечательный, — капля пота скатывается по виску Мидории и исчезает где-то за воротом старой кофты, — не думай о себе плохо, пожалуйста. Его голос дрожит. Он хочет завыть от боли, но лишь рвано выпускает воздух из лёгких и немного кашляет после, чтобы это не казалось слишком подозрительным. Прижмись сильнее, давай. — Я умею всё, но не умею ничего. Думаешь, это хорошо? — тихо спорит Тодороки, снова переключаясь на прежнюю тему. — Но я не жалуюсь на самом деле. Я всё ещё не теряю надежду найти своё дело. Даже верю, что у меня получится. Изуку становится безумно жалко себя именно в этот самый момент. — А я просто ничего не умею, — мямлит он. И его начинает затапливать. — Не хочу показаться лицемерным, но я правда думаю, что это не… Изуку улавливает, как тон Тодороки становится твёрже, но остальные обрывки его слов, которые звучат из динамика, кажутся мягкими и липкими, как жвачка. Мидория чувствует, как его спину беспощадно прожигает пекло от батареи, он больше чем уверен, что ещё немного и его кожа покроется уродливыми багровыми волдырями, но не отстраняется. Внутри всё ещё невыносимо холодно, и он скорее сгорит заживо, чем позволит их разговору закончиться. Изуку закрывает глаза и сглатывает тягучую вязкую слюну, которая остаётся неприятным комом где-то в глубине гортани. Мгновением позже он понимает, что хрип из его горла срывается в еле слышимый стон, и беспокойный голос Тодороки вовремя вытаскивает его обратно. — Мидория? Мидория! — Хаа? Он успевает выдавить из себя жалкое подобие вопроса, прежде чем сползти в сторону и наконец свалиться, опираясь локтями на пол. Телефон скатывается вниз с глухим шлепком. Обожжённая кожа пульсирует так сильно, будто уже готова лопнуть. Мидория моргает несколько раз, рассматривая цифры на счётчике звонка, и трясёт головой. Мокрые пряди волос прилипают ко лбу. Тодороки настороженно спрашивает: — Ты сейчас что… Он затихает, не договорив до конца, и Мидория понимает, как всё это, должно быть, могло звучать для его шокированного собеседника. — Не бойся, не трогал я себя Первое пришедшее в голову сравнение смешит от нелепости, а обветренные губы уже растягиваются в подобие улыбки, но Шото в миг разрушает подступающее веселье: — Чёрт, да я вообще не… я знаю, что нет, но ты… ты пытался навредить себе? — Нет. Откуда ты… Изуку зажимает рот рукой и снова забывает, как пропускать в себя кислород. Картинки недавних событий прокручиваются назад в бешенном темпе, и он пытается найти хоть что-то, что его выдало, пока Тодороки не говорит такое очевидное: — Мидория, так не звучат люди, которые чувствуют себя хорошо. Тишина кажется звенящей. Такой пустой и безжизненной, такой глубокой и неосязаемой, что нельзя ни за что ухватиться, как бы Изуку ни старался это сделать, чтобы остановить стремительно приближающуюся истерику. — Ты можешь не рассказывать, если не хочешь, но, пожалуйста, в следующий раз, когда… в следующий раз просто помни, что я на твоей стороне. Вот оно.