disasterology

31 декабря, четверг Изуку нравится Новый год. Блестящими глазами он по-детски нелепо и по-наивному мило наблюдает за разрастающейся вокруг праздничной атмосферой, ощущая пульсирующую, легкую и покалывающую на кончиках пальцев энергию, которая буквально искрит в воздухе и вселяет в его уставшее сознание надежду на новое хорошее начало. Нану бегает вокруг его стула, виляя своим крохотным белым хвостиком, будто тоже радуется празднику, и он втайне ото всех даёт ей маленький кусочек сырого мяса со стола. Она лижет его руку своим шершавым языком, и Мидория расплывается в улыбке, которая кажется такой правильной, что убирать её совсем не хочется, даже если скулы начнёт сводить. Он сидит на небольшой кухне в квартире Момо и Теньи, лениво болтая ногой. Очако стоит у плиты, аккуратно помешивая собу. Пар от готовки оседает на запотевшем окне, в котором цветными кадрами отражается какая-то передача, включённая фоном на ламповом телевизоре. Радужные мутные всплески на стекле завораживают Изуку, а невесомые отрывки воспоминаний, будто вторя им, мелькают диафильмом под веками, проматывая события прошедшего года в обратном порядке. Замыленные и потускневшие, они всё равно складываются в общую картинку и обретают такой простой, но очевидный смысл. Потом будет лучше. Он уже чувствует себя лучше, так, как чувствуется возвращение к чему-то родному и знакомому после долгого отсутствия, так, словно он спал до невозможности долго, а сейчас наконец-то открыл глаза и сделал новый вдох, так, будто почва под ним стала твёрже и из зыбучего песка превратилась в плотный асфальт. На нём всё ещё были глубокие дыры и трещины, расползающиеся тонкой сереющей сеткой, но стоять получалось ровно и казалось, что можно сделать первый осторожный шаг вперёд. Всё в порядке. Телефон вибрирует новым уведомлением, и Мидория нехотя отрывается от окна. Мама Не забудь сходить в храм. Люблю тебя. Он виновато поджимает губы, вчитываясь в единственное сообщение, и давит в себе маленькую усмешку. Мама, привыкшая к тому, что Изуку с детства больше любил Рождество, чем Новый год, потому что так было принято в Америке, не ждала его дома и собиралась снова поехать в горы. Мидория же несколько лет не мог рассказать ей правду, боясь расстроить, и сейчас это казалось не очень уместным — на этот раз он хотя бы не остался один в пустой квартире. Иида и Яойрозу решили не ехать к семье, чтобы провести последний год с университетскими друзьями, Урарака восторженно поддержала идею, а Мидория просто принял этот факт и почему-то был счастлив от того, что всё так вышло — сегодня всё казалось по-настоящему особенным. Только при мысли о том, что Тодороки скоро будет здесь, живот предательски скручивало. Он несколько раз переносил дату встречи, каждый раз сильно извиняясь за непредвиденные обстоятельства и обходя их причины стороной, но в итоге пообещал приехать в новогоднюю ночь. Изуку же становилось спокойнее от быстрой и сбивчивой речи Шото, когда тот вслух планировал своё расписание, потому что это могло значить только одно — Тодороки тоже нервничал. В тот день, когда Мидория понял, что прямо сейчас находится с Шото в одной стране, он вычистил весь дом до скрипучего блеска, а лицо Очако, вернувшейся вечером с подработки и заставшей его за оттиранием плинтусов зубной щеткой, за секунду успело сменить сотню выражений от шока до смеха сквозь слезы. — Встань с колен, прошу тебя, — всхлипывала она, вытирая ресницы сгибом запястья. — Момо пригласила нас к себе в гости на праздники, но теперь я рада, что не сказала тебе об этом раньше. Расстроенный новостью, Изуку запустил в неё мокрой тряпкой, но всё равно вздохнул с облегчением. Видеть Тодороки в собственной комнате по другую сторону ноутбука было бы слишком непривычно. Экран телефона снова загорается, и Мидория спешит его разблокировать, но не находит ничего, кроме рекламного письма на электронной почте. Последний раз Шото писал ему с утра, и от осознания того, что теперь они просыпаются одновременно, а не с разницей в тринадцать часов, становилось не по себе. Он не готов. И застывший статус контакта «был в сети в 16:03» совсем не придаёт уверенности. — Когда приедет твой друг? В проходе появляется Яойрозу в лёгкой коралловой юкате. Изуку видит, как она сдувает с лица выбившуюся прядь волос, и не сразу понимает, что вопрос был задан ему. — Яо-момо, я думала, что наконец-то увижу тебя в том дорогущем кимоно, почему ты его не надела? — ноет Урарака, щёлкая деревянными палочками в руке, как только замечает её. — Мне пришлось бы возиться с ним весь вечер, ты же знаешь, как это сложно. — Я могла бы помочь! — дуется Очако, опираясь на столешницу. — Ты умеешь завязывать пояс? — скептически щурится Момо. — Нет… — Вот поэтому и не надела. — Но оно же красивое! Изуку растерянно переводит взгляд с одной девушки на другую, наблюдая за внезапно начавшимся спором, пока сковородка на плите не начинает шипеть, разбрызгивая горячее масло, а Очако не подскакивает на месте, чтобы найти крышку. Мидория на это только хихикает в кулак. — Прости за это, — улыбается Яойрозу, подсаживаясь к нему, — ты ведь скинул ему адрес? — Да, и… — Изуку косится на свой телефон в надежде на то, что статус Тодороки сменится на «онлайн», но ничего не происходит, — он говорил, что будет до десяти, а сейчас уже половина, так что осталось совсем немного. Опаздывает? — Волнуешься, наверное, — понимающе говорит Момо, легко касаясь его плеча. — И ещё, Деку… Она замолкает на мгновение, что-то обдумывая, и Мидория замечает на её лице странную ранее неизвестную ему эмоцию, когда она говорит: — Спасибо, что пригласил его к нам. Изуку уверен, что в этой фразе нет никакого скрытого смысла, но не может отделаться от ощущения двойного дна под ногами. Он быстро кивает, не находясь с ответом, и шум из мыслей с каждым движением всё сильнее заполняет его голову в попытках найти этому объяснение. Она просто беспокоится. — Ой, я забыла, что у нас будет гость. Слушай, а он вообще ест такое? — Очако встревает в их разговор, указывая на кастрюлю с лапшой. — Тодороки предпочитает холодную собу, — озвучивает Изуку на автомате давно заученный факт. — Фу, гадость, — театрально морщится Урарака, — я могу сделать ему отдельно. — Я помогу, давай сюда Момо берёт со стола пустую миску, толкая подругу бедром, и всё возвращается на свои места.

---

Всё начинает рушиться, когда в одиннадцать Иида приходит домой с охапкой сосновых веток и бамбука, упакованных в пёструю коробочку — от его тела разит холодом, на плечах и шапке хаотичными полосками в складках забился снег, а щёки и нос покраснели от морозной погоды. Изуку, который сорвался с места, чтобы открыть дверь, пропускает его в квартиру и остается смотреть на одинокую пустую лестницу, пока Тенья его не окликает: — Деку, закрывай дверь и поставь это на комод, пожалуйста, мне нужно снять обувь. Послушно выполняя просьбу, Мидория тянет ручку на себя, но до последнего не отводит взгляд от уменьшающейся полоски света подъезда в надежде, что там появится кто-то ещё. Не появляется. Он заторможенно принимает украшение из рук Ииды и пару раз проводит пальцем по иголкам — их острые кончики оставляют маленькие вмятины на коже, а Изуку повторяет движение снова и снова до тех пор, пока несколько штук, оторвавшись, не опадают на пол. — Прекрати издеваться над ветками, — возмущённо говорит Очако, появляясь рядом, и забирает коробку себе. — Привет, Тенья! Мидория молча помогает Ииде передвинуть котацу и накрыть его одеялом, без слов принимает блюда с едой, чтобы унести их из кухни в комнату, не издав ни звука садится на пол, подгребая ноги под себя, и остается тихим, пока друзья ужинают, обсуждая новости и не прекращая делиться забавными историями уходящего года. В квартире шумно от нестихающих разговоров, но в ушах отражается только мерное тиканье часов, стоящих на полке — оно секунда за секундой увеличивает пробоину в спокойствии, которое он так старался сохранять весь вечер, а праздничное настроение начинает валиться кусками, как облупившаяся штукатурка на ветхих стенах. Шото не отвечает на сообщения. Изуку нервно тычет палочками в кусочек мяса и в третий раз за минуту смотрит на телефон, но тот всё ещё остаётся неподвижным в своём зловещем молчании. — Может, у него что-то случилось, и он не смог добраться? — шёпотом спрашивает Тенья, замечая его подавленное состояние. — Сейчас в городе такие пробки. — Я уже ни в чем не уверен, — сипит Мидория сдавленно. Может, не захотел приезжать? Тревога, неприятно вибрирующая в груди, близка к истерике — Изуку запихивает это чувство подальше, глотая комок непрошенных слез. Он до скрипящих зубов ненавидит, когда всё идет не по плану, но не должен портить праздник для своих друзей. Он не простит себе это. Время близится к полуночи, и все, быстро закончив ужин, стекаются на лоджию, чтобы услышать колокол, предвещающий начало нового года. Девочки высовываются из окна в ожидании, морщась от холода, Тенья снимает видео на память, то и дело приближая лицо Урараки, которая показывает язык, а Изуку рисует кружочки на запотевшем стекле, разглядывая прохожих. Один из них точно должен быть Тодороки. Он прилипает к заледеневшей поверхности окна, упираясь лбом, достаёт телефон из кармана и нажимает на вызов. Противные гудки сливаются в один протяжный писк, но он звонит ещё и ещё в предвкушении, что трубку наконец снимут, а руки мелко дрожат от веса устройства, которое будто становится тяжелее с каждым непринятым звонком. — Не переживай, эй, — говорит Яойрозу, устраивая голову на его плече, и Мидория вздрагивает, — в такой снегопад поезда могут задерживаться. Она возвращается к Очако для очередного фото так же быстро, как и пришла, а Мидория остается на своём месте в уголке, и вся его тревога тоже. Нану, до этого сладко спавшая на лежанке, теперь стоит у него в ногах и, подняв мордочку вверх, смотрит прямо на него своими чёрными круглыми глазами, в которых отражается свет городских фонарей. Изуку смотрит на неё в ответ и пропадает в этой глубокой темноте, а мысль о том, что Тодороки не приедет, уже не приедет, больше не приедет, закрепляется в его сознании, как что-то очевидное и не требующее доказательств. Мидория давится своим разочарованием. Улица замирает. Становится так тихо, что у него начинает звенеть в ушах, и тяжелая пустота пускается захватывать новые территории, безжалостно отсекая всё то, чего он так отчаянно хотел, перемалывая и сжигая фантазии до пепла, выедая по ложечке всё хорошее, что он пытался в себе сохранить, а потом первый удар колокола сотрясает воздух, и это ощущается, как маленькая смерть. Раз. Момо и Очако крепко обнимаются, издавая восторженный писк. Два. Несколько людей на улице, которые не успели зайти домой, останавливаются, поднимая лица к небу, и белый снег сменяет своё направление, устремляясь вверх. Три. Изуку ловит на себе обеспокоенный взгляд Ииды, прежде чем выбегает из квартиры, даже не успев осознать момент, когда ноги сами понесли его в сторону выхода.

---

Колокол давно закончил сто восемь ударов, призванных стирать своим пронзительным звоном все человеческие пороки и грехи, когда взгляд Мидории начинает плыть из-за скопившихся в уголках век слез. Он должен был войти в этот год новым, чистым человеком, но вместо этого стоит на пороге своей тёмной квартиры в промокшей куртке и в кедах, текущих грязью, а из носа противно капает что-то склизкое. Кровь это или сопли — он не разбирает, утирая лицо рукавом, размазывая влажность по щекам, и с силой захлопывает дверь позади себя. Телефон неистово пищит, загораясь в кармане, и Мидория, увидев имя контакта с десятком уведомлений о пропущенных, наконец нажимает на кнопку и кричит так сильно, что не узнает собственный голос: — Да пошли вы к черту! Я дома, хорошо? Не утопился и не сбросился с крыши, — шипит, стискивая зубы. — Утром буду в порядке, а сейчас отвалите от меня нахер, потому что у меня уже в горле стоят ваши грёбанные утешения. Изуку сбрасывает звонок, со злостью откидывая телефон в сторону, и не чувствует абсолютно ничего, когда слышит треск пластика за собой. Мокрая обувь хлюпает, наверняка оставляя на полу уродливые разводы, пока он пытается пробраться сквозь мрак квартиры на ощупь, оступается, хватаясь за угол стены, сдирает продрогшие ладони, которые тут же заходятся тупой болью. Ему хочется кричать снова и громче, и до сорванного голоса, но вместо этого он заваливается в ванную и падает на колени, сжимаясь на холодном кафеле так сильно, как только может. Легкие жгутся, плавясь от забега в несколько кварталов со сбитым от мороза дыханием, раздирающим глотку. Он хотел скорее очутиться в знакомом и комфортном месте так до трясучки дико, но, как назло, пространство вокруг будто начинает сужаться, становясь враждебным и подсовывая в сознание отвратительно приятные моменты, которые кишат в каждом углу напоминанием о том, как ужасно он облажался. Он откровенно не знает, не понимает, не может объяснить, почему так чудовищно крошится, рассыпаясь острыми осколками, из-за парня, которого знает чуть больше двух месяцев. Это не отменяет мясорубки из эмоций у него внутри, которая продолжает крутиться, заходясь в бешенном темпе, и то, что из неё выходит, уже никак, никогда не получится прокрутить и слепить обратно — вязкий фарш так и останется фаршем. Ты правда думал, что он нуждается в тебе так же сильно? Мидория ощущает себя неправильно. Так, будто в нём застряло инородное тело, которое пытается вырваться наружу, отчаянно пытается, скребётся через тонкие ребра и спутанные сухожилия на поверхность, ломая и превращая в кровавое месиво все внутренности. Противоречивые мысли мечутся в голове, дробя черепную коробку, но ни один сценарий не может успокоить Изуку достаточно — он мог застрять на вокзале из-за задержки отправления, попасть не в тот район по глупой ошибке, потерять телефон, оказавшись зажатым в огромной толпе, нарваться на драку в тёмном переулке, разбиться на машине, превращаясь в поникший мешок с костями из-за неосторожности водителя, но при любом исходе стал тем, кто оставил Изуку, бросил один на один со своей обречённостью в удушливом затянувшемся молчании. Жалкий. Он ненавидит себя за то, что согласился на уговоры друзей, наивно повёлся на красочные сценарии будущего, начал верить в то, что жизнь правда меняется, и очнулся так непростительно поздно, что увидел перед собой только разбросанные вырезки из событий искусственно созданной реальности. Но больше, чем себя, он ненавидит только Тодороки, такого приятного, чуткого, милого Тодороки, потому что именно он заставил Изуку поверить в то, что всё это по-настоящему. Видишь, ничего не получилось. Ничего, ничего нельзя исправить, думает Мидория, и с первым тихим всхлипом ощущает, как холодные, почти ледяные слёзы наконец начинают выливаться на его щеки, стекая на пол уродливыми каплями. Обманывал себя. Его руки машинально тянутся к шее и царапают её до жутких ссадин в попытке заглушить рвущиеся наружу хрипящие голоса, которые смешиваются в безобразный шум, становятся неразборчивыми, сливаются в хаотичном потоке, но значат одно и то же. Падай. И каким бы правильным это ни казалось, как бы сильно он ни разваливался сейчас, захлёбываясь в рыданиях, он всё равно тянется к услужливо протянутой руке, но только чтобы ухватиться крепче, до синяков и ссадин, и утопить с собой, утопая в безысходности. Ущербный. «Так глупо было верить в то, что хотя бы одно желание исполнится», — думает Изуку и крошится крошится крошится, а на пожелтевшую плитку уже течёт кровь, пошедшая носом, и перед глазами плывёт, размазываясь полосами, маленький шанс на лучшее, новое, хорошее. Каждый год одно и то же. Когда солнце начинает всходить, раскрашивая небо оранжевыми всплесками, Мидория курит. Он обещал Очако, что бросит, он обещал Шото, что больше не будет этого делать, он обещал даже сам себе, но теперь, сидя на подоконнике и выпуская едкий дым в открытое окно, он понимает, что никогда не откажется от этой пагубной привычки. Мерзкий жжённый воздух заполняет легкие, и его тошнит от этого, но долгожданное облегчение, которое сигарета приносит с каждым выдохом, стоит того, чтобы продолжать это отвратительное занятие. Изуку затягивается сильнее и откидывает голову назад, задерживая дыхание, запирает внутри себя приторно густой туман и буквально видит рассыпающиеся звёзды в глазах. Кончик сигареты неспешно тлеет, почти добираясь до полоски фильтра рванными всполохами, и Мидория думает, что очень похож на неё, на сигарету — его силы на исходе, и сам он просто медленно догорает по инерции. Зато как ярко.