disasterology

9 января, суббота Облака давят. Заслоняют горизонт непрерывным графитовым куполом, который, кажется, вот-вот упадёт и раздавит всё под своим весом. Снег на улице снова почти окончательно растаял, превратившись в мокрую кашу под ногами. Машины, дома, люди, рекламные баннеры — всё это смешивалось в такую же кашу, которая переставала иметь хоть какое-то значение. Мидория по пути домой поддаётся внезапно возникшему желанию и вместо метро идёт на автобусную остановку. Колени мелко дрожат от сырого прохладного воздуха, когда автобус со скрипом останавливается рядом, поэтому он быстро проскальзывает в приоткрытую дверь и занимает свободное сиденье. Он замечает недовольный взгляд пожилой женщины, которая зашла следом за ним, но отворачивается к окну, натягивая капюшон, и улица двигается с места. Изуку провожает взглядом тротуары, покрытые ледяными лужами, бетонные здания с промокшими фасадами, спешащие куда-то тёмные зонты, скрывающие прохожих, и находит что-то прекрасное в наблюдении за всей отвратительностью раскрывающегося пейзажа из-за стекла, усеянного мутными каплями. Это выглядит настолько плохо, что даже хорошо, и вызывает такие противоречивые впечатления, что Изуку понимает — он любит страдать, утопает в этом противном чувстве с головой, получая странное, извращённое удовольствие. Жалея себя. Мысли в голове Мидории стремятся к нулю, когда грязные, липкие эмоции уже переливаются через край. Автобус тормозит на следующей остановке, двери открываются, а вибрация от двигателя расползается по его телу. Прямо перед собой Изуку видит пару людей, зябко и тесно прижимающихся друг к другу под серым козырьком: парень что-то говорит девушке на ухо, и та смеётся в ответ, строит смешную гримасу и смотрит на него так до невозможности нежно, что Мидория хочет вытащить свой желудок наружу. Когда-то под впечатлением от нового сёнена он думал о том, чтобы попробовать завести отношения, но все доводы представлялись будто высосанными из пальца, а сам он даже на сотую долю не вписывался в романтическую историю так органично, как нарисованные персонажи. Изуку зачем-то пытался найти в себе желание, отыскать причины или выгоду, убедить себя в том, что если остальным это приносит радость, то и ему должно хотя бы немного помочь, но в конце концов сдался, потому что всё это имело не больше смысла, чем выбор одежды по утрам. Даже вид счастливых и до идеальности подходящих друг другу Момо и Теньи не смог заставить его изменить своё мнение. Почему люди выбирают быть вместе? Для спасения от скуки можно завести кошку или хомяка, для общения и поддержки обычно находят друзей, для физической близости не обязательно жениться и жить в одной квартире, для того, чтобы завести детей… Мидория морщится. Эта тема ему не понятна ещё больше, чем отношения. Теперь новые вопросы появляются в его голове с бешенной скоростью, как вкладки спама на заражённом устройстве, наслаиваясь и заполняя всё пространство. Каково это — целовать кого-то? Он не знает. Понятия не имеет, хотя кажется, что это должно быть очень приятно, потому что герои на экране всегда замирают в предвкушении и дышат глубоко-глубоко с блестящими глазами и подрагивающими ресницами, а живот Изуку туго сжимается, когда один из них наконец подается навстречу. А если бы это был Шото? Изуку виснет, смотря отсутствующим взглядом куда-то сквозь здания. Воздух тяжелеет, брови ползут к переносице, автобус трогается с места, а мысли Мидории снова запускаются и начинают разгон вместе с ним. Тодороки позвонил ему спустя день после Нового года. — Что бы я ни сказал, ты не станешь меньше на меня злиться, — сказал он, когда Мидория ответил на звонок, и молчал в трубку на протяжении двух минут. — Ты прав. Я не хочу слышать твои оправдания, как и делиться своим мнением на этот счет. Всё. Они договорились работать над проектом дальше, сухо обсуждая план подготовки, но это ощущалось как расставание — почему-то Изуку уверен, что именно так оно и должно ощущаться: дырой в груди, заброшенным домом, тонким пластырем поверх глубокой раны, синим экраном сломанного компьютера. Друзья теперь лишь виновато переглядывались при встрече и всё ещё вели себя осторожно, будто опасаясь лишний раз потревожить Мидорию, зацепить триггер, задеть за живое, хотя живого в нём наверняка уже совсем не осталось. Автобус вновь останавливается, и он срывается к выходу на несколько остановок раньше, когда замечает на доске объявлений потрёпанную листовку комиссионного магазина, в котором работал будто вечность назад. Непонятное чувство ностальгии по месту, которое он никогда не любил, просто появляется из ниоткуда и немного щекочет внутри. Забавно. Изуку шагает в обратном направлении, сворачивая на узкую улицу, и движется сквозь тесные ряды зданий почти машинально, по привычке и давно заученному маршруту. Ещё один поворот, знакомый дорожный знак, яма в асфальте, которую он на автомате перепрыгивает, и затёртые полосы пешеходного перехода, молчаливо приглашающие перейти дорогу к конечному пункту назначения. Выцветшая вывеска больше не горит, а в магазине всё так же тускло и тоскливо. Длинные лампы на потолке изредка мигают, создавая противную рябь, техника пылится на старых полках, а новый сотрудник, мужчина средних лет, похоже, совсем не понимает, зачем он тут находится. Его лицо настолько пустое и безжизненное, что Мидория, поймав его отрешённый взгляд, спешит скрыться за металлическим стеллажом, как замеченный за воровством школьник. Возможно, этот мужчина способен высосать из него остатки души в обмен на подержанный холодильник. Изуку осторожно ведёт пальцами по телевизорам, утюгам и проигрывателям, будто прикасаясь к музейным экспонатам давно забытого прошлого, и вспоминает, как любил придумывать каждой вещи свою особенную историю, когда посетителей совсем не было, а от скуки хотелось застрелиться. Эти предметы могли оказаться здесь за ненадобностью нежеланного подарка или стали последней надеждой прежнего хозяина, который, скрипя сердцем, сдавал их, получая жалкие гроши взамен. Будь это древняя швейная машинка чьей-то покойной матери или новенький синтезатор, оставленный девушкой, бодро щебечущей о переезде — вся эта техника в итоге оказывалась здесь, забытая и покинутая, но всё ещё не лишённая шанса на обретение нового дома. Иногда Мидория тоже хотел взобраться на полку, пополнив ряды товаров с неаккуратно наклеенным ценником на лбу. Мечтал, как будет с замиранием сердца ждать того самого покупателя, который обязательно заберёт его, как только заметит огромные грустные глаза среди микроволновок и кофемашин, и никогда не пожалеет о своём спонтанном приобретении. Не забрали. Сейчас всё ощущается по-другому. Душная атмосфера тяготит, оседая на плечах свинцовой пылью, а Изуку понимает, что теперь это пространство отторгает его, как кровь неподходящей группы, лишь за выбор идти другим путем. Только вот ушёл он не вперёд и даже не вверх, а куда-то налево и потерялся по дороге, так и не разобравшись с картой. «Если Бог существует, то он точно покинул это место», — думает Изуку и следует его примеру. И пускай он провёл здесь от силы несколько минут. Обратно Мидория добирается пешком. Кварталы сменяются незаметно, будто в ускоренной перемотке, пока до дома остаётся только один светофор. Смотреть по сторонам ему запрещено, противопоказано, грозит побочными эффектами, потому что стоит только поднять глаза вверх и заметить в здании, мимо которого он проходил сотни, если не тысячи раз, неровно выбивающийся из стены кирпич, как изображение начинает сбоить, всплывая ошибкой в коде. Он был здесь всегда? Светофор горит красным, но Изуку понимает это только тогда, когда проходит половину дороги, а чёрная машина со свистом проносится совсем рядом. Протяжный гудок фонит в ушах, и он подрывается, пересекая полосу, опирается руками о колени, оказываясь на противоположной стороне, свешивает голову вниз и рвано выдыхает. Не хватило пары сантиметров. Где-то внутри него всегда была уверенность в том, что однажды его собьет машина. Эта мысль появилась неожиданно и сразу показалась Мидории очень правильной, подходящей, идеальной настолько, что он был бы совсем не против умереть так, с мозгами по асфальту и оторванной ногой где-то вдалеке. Специально шагать под автомобиль желания не было — искусство должно создаваться само собой в импульсивном порыве вдохновения, но никак не через точные расчёты и до секунды выверенный тайминг. Не сегодня, значит, не сегодня. На кухне в его квартире включается свет, комната Очако светится фиолетовым неоном, и заходить почему-то не хочется. Изуку не может зайти неподготовленным, а нужда в том, чтобы придумать, как скрыть от неё человека, которым он не являлся, но в которого медленно превращался, с каждым днём ощущалась всё острее. Кажется, что забота о другом должна выглядеть именно так. Мидория усаживается на сырую ступеньку подъезда и достаёт сигарету. У него есть время целой вселенной и ещё пара минут, чтобы найти ответ.