Боженька в бегах

      Разве доводилось кому-то удержать в руках ветер? Разумеется нет, а удержать в руках бога ветра — так вообще из разряда фантасмагорической сказки, которая пестрила элементами абсурда, стоило появиться Дариэсу. Дар планировал провести вечер в спокойном и ненавязчивом саможалении за бутылочкой текилы, которую ему настоятельно рекомендовал когда-нибудь попробовать брат. — Кактусовый сок! — доверительно шептал тогда Бари, оглядываясь на угукающего с детьми Лекса. — Просто изумительная вещь! Уносит с одного шота!       Дар, забравшись на высокий стул за барной стойкой, щелкнул пальцами, подзывая угрюмого бармена и делая заказ.       Одинокий омега с бутылкой текилы выглядел в подобном заведении вполне себе уместно, поэтому Дара никто не трогал, и он наслаждался жалением себя в одиночестве. Со стороны Дар выглядел всегда доступно: тело его выбирало наиболее соблазнительную позу инстинктивно, не подключая мозг в ее выборе, его ноги вечно разъезжались, растрепанные волосы создавали эффект хорошенько отлюбленного уже и вынутого из теплой постели человека, не отягощенного моральными принципами, глаза блестели полусумасшедшим блеском и губы алели соблазнительно. Доступность его пахла сочными влажными персиками, и больше походила в такие моменты на порок в чистом виде. Устоять было трудно. Дар был из тех богов, про которых Бари говорил, что они дрочат сами на себя. Боженька не мог иначе — он недаром лелеялся, чтобы не считать потом свое тело предметом искусства.       В туалете клуба, — Дар не смог разобраться в обозначениях и потащился в альфий, расстегивая ширинку у писсуара прямо перед охреневшим альфой, — он умудрился познакомиться с симпатичным парнем, и допивать текилу пошел уже с ним. Лапать себя за все, что находилось ниже пояса, он разрешал, а вот когда Даник, как звали нового знакомого, полез с поцелуями, предупредил: — Закатай губешки, рыба моя! Я только с любимыми целуюсь.       Он не обманывал — с момента последнего поцелуя минуло около десяти лет, примерно столько времени Дар ни с кем всерьез не встречался. — Целоваться не обязательно, — шепнул на ухо Даник. — Можно и так… У меня как раз родители уехали на дачу. Банька у них там.       Потрясающе, подумалось Дару — папенькин сынок на полставки и Драконий боженька, злой и неудовлетворенный как пиранья со вставной челюстью. Спустить пар, на самом-то деле, не мешало. — Подожди пару минут, — вздохнул он, набирая номер Милли. — Привет, не спишь? Только уложил? Не жди рано, я задержусь.       Повернулся к замершему в ожидании Данику и произнес: — Вези меня к себе, золотая рыбка, исполняй мои желания!       Большая стрелка на часах ползла к отметке двенадцать, когда Дар, ожидая, пока Даник примет душ, рассматривал обнаруженное на комоде семейное фото — усатый альфа в свитере с оленями, омега с мелированными кудрями, сам Даник, еще моложе и прыщавее, и подросток в кепке. Младший брат, наверное. — Драконьи боги, я совращаю ребенка, — проговорил Дар вслух, ставя фото на место.       Даник, появившийся в комнате, пах гелем для душа и восторгом старшеклассника, который предвкушал свой едва ли не первый в жизни интим. Дар, мягко опуская руки на полотенце на его бедрах, снимал его неторопливо. — Ты растянулся или это сделать мне? — спросил он, поглаживая твердый признак скорого соития. — Растянулся? — переспросил Даник, моргая осоловело.       Дар замер, поднимая глаза. — Да. Ты же не думал, что это ты меня… Оу. Как неловко вышло! Но ничего, тебе понравится, обещаю. — Я не пидар! — немедленно прикрылся снятым полотенчиком Даник. — А ничего, что мы и так оба мужики? А, ну да, я же, типа, другой пол… Как там братец говорил? Не ебет? Так вот: меня не ебет. Наклоняйся.       Невысокий и в целом хрупкого телосложения Драконий боженька всерьез напугать никого не мог. Он был похож в такие моменты на сердитого милого хомячка, писк которого всех только забавляет, поэтому приходилось задействовать вторую натуру.       Визуальных изменений не происходило, но другое естество, пропитывая человеческую оболочку, добавляло глазам яростного блеска, пространство вокруг начинало искрить невидимым электричеством, верхняя губа, как и у оборотней всех видов в минуты раздражения, ползла вверх, обнажая острые клыки.       Даник, попятившись, уперся в стену и сполз по ней на пол — ноги его не держали.       Насиловать его, конечно, никто бы не стал, Дар припугнул бы, сбил спесь, а затем ласково уговорил, как это иногда и случалось, потому что иной раз ему нравились и натуралы — приходилось пользоваться встроенной способностью к внушению.       Но все закончилось вполне ожидаемо — входная дверь открылась, впуская замерзших и недовольных Даниковых родичей. — Фух, машина застряла, непогода, возвращаться пришлось, — сообщил омега с мелированными кудрями, входя в комнату и замечая сидящего на полу голого сына. — Даничка, а что…       Дар, поспешно принимая вид попранной невинности, быстро заморгал: — Так ты еще и в спальне родительской меня хотел?.. Ужас! Ваш сын — кобелина, позвал в гости, а сам… А я…       Вот большие влажные глаза — это он умел в идеале. — Кобелина! Извращенец! Моральный урод и безнравственное дно! Аморал! — бросил Дар, хлопая дверью и удаляясь.       Да, вечер был испорчен. Оставалось завершить его самым паскудным образом — завалиться в «кругляк» за домом Бари, приобрести бутыль явно паленого мартини и, сидя на качелях во дворе, догоняться, сетуя на судьбу. — Потому что жизнь — говно, — произнес Дар, откупоривая бутыль.       Программа самоуничтожения на этот вечер была включена.       Миша и Гена были похожи не только чертами лица и цветом волос — оба ребенка были на редкость смышлеными, смотрели вполне осозанно, когда Милли, укладывая всех доверенных детей спать в одной кроватке, говорил, что пора спать. Андрей на их фоне смотрелся немного отстающим в возрасте, чего, конечно, по факту не было.       Странные дети, подумалось ему. Как из другого теста слепленные. Но, учитывая раздолбая-папаню, удивляться не стоило.       Дар заявился во втором часу ночи — очень пьяный и очень грустный. — Раздень меня и положи в кровать, — заявил тот тоном, не терпящим возражений. — Я сам не в… не в состоянии.       Милли, принюхиваясь к алкогольным испарениям, аромата чужого альфы не ощутил, только приставший к одежде сигаретный дым, и ему отчего-то полегчало. Пока он стаскивал с омеги майку и штаны, тот сидел смирно, сложив руки на коленках, рассматривая его, а затем бухнулся в объятия. Милли, донеся его до постели, накрыл одеялом и сел на край, пытаясь прогнать ненужные мысли. Мысли не прогонялись, и Дар, повиснув на его шее и насильно укладывая рядом, делу совсем не помог. — Лежи, пока я не усну, — приказал он. — Плохо мне. А ты удобный.       Милли лежал, ждал, пока он уснет, мучился от нахлынувшего возбуждения и захлебывался слюной. Слишком уж сладко пахла кожа омеги, и он начинал чувствовать, как течет кровь в его венах.       Милли думал, что, в общем-то, не случится ничего страшного, если он немного куснет это восхитительно нежное запястье с тонкими голубыми венками. Дар даже не заметит, потому что крошечная ранка затянется даже раньше, чем к утру.       Вздохнув, он убедился, что омега уже спит, потом поднял его руку, зажмурился, проклиная себя за слабохарактерность, и прокусил выступившими клыками пергаментную, казалось, кожу.       Почудилось, что время остановилось, когда кровь смешалась со слюной и взорвала все рецепторы разом, оглушая запахом и вкусом. Милли перепробовал многих, как бы странно это не звучало, но этот омега умудрился отличиться и в этом плане, поскольку удовольствие, поглотившее его, можно было смело приравнивать к оргазму.       Наверное, он застонал, не сдержавшись, и Дар отдернул руку, но вслед за этим вдруг прильнул к нему не только всем телом, но и губами, слизывая свою же соленую кровь и вводя и так переживающего самое большое откровение в жизни Милли в полуобморочное состояние.       Однако надолго его не хватило — Дар, отцепившись так же быстро, снова вырубился, а Милли, с трудом поднявшись, пошел в ванную, где, опустившись на колени, долго держал голову под краном с холодной водой. — Блять, блять! — он смотрел в зеркало и не узнавал себя: горящие глаза, яркие губы, полыхающий румянец на скулах. — Что ты такое вообще?       Милли понимал, что одним укусом дело не ограничится.