Боженька в бегах

      Балора удалось «разморозить» на костюме гимназиста: короткие шортики, белые гольфы, ботиночки, начищенные до блеска, рубашка, заправленная в те же шорты, и подтяжки. Засмотревшись на коленки Драконьего боженьки, полубожество даже на миг перестало размешивать сахар. — Знаете, я уже вторую неделю хожу в ваше кафе, — начал он, и Дар кокетливо закусил кончик карандаша. — И мне кажется, что вы со мной флиртуете. — Кто? Я? — искренне удивился Дар. — Да, я даже уверен, что флиртуете. Поэтому, делая выводы, я спешу сообщить, что не прочь познакомиться поближе. Как насчет завтра? — Завтра у меня выходной, — улыбнулся Дар. — Отлично, — кивнул Балор. — Я заеду за вами в десять утра. Давно хотел побывать в картинной галерее.       Поулыбавшись для закрепления результата, Дар оставил свой номер и вернулся на кухню, где Фауст, устроивший себе перерыв, ел икру прямо из банки. — Это ужасно, — сказал он. — Я впервые иду на свидание в десять утра. Романтичнее и быть не могло! — Даже лучше! — ответил тот. — Можно провести вечер без выноса мозга, успеешь проветрить извилины и уснуть нормально. Кстати, приходил твой бойфренд, но ты был занят, и он пошел дальше гулять с детишками. — Милли? Он не мой парень. — Да? А я думал, что вы вместе. Он так ревниво смотрел на Балора, пока ты с ним крутился. — Ему не нравится Балор. — Балор никому не нравится.       На следующий день Милли, как его и просили, разбудил Дара в восемь утра. — Драконьи боги, что за спешка! — заныл тот, пытаясь накрыться подушкой. — Я успею собраться и за пятнадцать минут! — Тебе нужно голову помыть. Ты сам сказал, чтобы я будил тебя пораньше. Вставай, завтрак готов, — ответил Милли терпеливо.       Милли был идеальным отцом и альфой — вставал раньше всех, готовил завтрак, варил кофе, переодевал малышню и запихивал в них пюрешки и сок, а потом только брался за себя. Мылся, завтракал, пыхтел в соседней комнате на беговой дорожке.       Дар, привыкнув к нему, понимал, что отвыкать будет сложно. — Спасибо, — проворчал он, поднимаясь.       Когда Дар стоял уже одетый и обутый в прихожей, наматывая шарф, Милли, вытащив из бумажника пару крупных купюр, сунул ему в нагрудный кармашек и застегнул на молнию. — Милли!.. — начал было Дар, но его прервали: — Не спорь. Я старше тебя и точно в людях разбираюсь. Пригодятся.       Дар, улыбнувшись на прощанье, не стал говорить ему, что старше как минимум лет на сто.       Балор встретил его у подъезда, проводил к машине, придержал дверь и сел за руль. Весь путь до галереи и в ней включительно, он провел за рассказами о художниках античности и эпохи ренессанса, отмечая поражающую воображение и девственный, не перетрудившийся пониманием высокого искусства мозг Драконьего боженьки, игру света в картинах Веласкеса. После экскурсии по ней, Дар потащил спутника в ближайший ресторан. — Веласкес крутой чувак, — сказал он, но сразу поправился: — Потрясающий художник! — Да, художника золотого века в испанской живописи…       Дар, кисло улыбаясь и слушая вдохновленного Балора, думал, что будь на его месте Бари, то тот давно б слюни пускал от счастья, что кто-то может поддержать разговор об испанской живописи. К счастью, Дар обладал редкой способностью — делать умное лицо при необходимости, поэтому у полубожества даже мысли не мелькнуло, что весь его рассказ просачивается сквозь извилины собеседника как сквозь сухой песок. В конце обеда Балор, тщательно вытерев губы салфеткой, открыл счет, разделил сумму на телефонном калькуляторе и положил ровно половину. — Я считаю, что между мужчиной и женщиной, точнее в нашем случае между омегой и альфой должно сохраняться равноправие. Не хочу унизить вас, навязывая патриархат и гендерные стереотипы, — пояснил он.       Фыркнув, Дар сунул в папку деньги, благодаря Милли за дальновидность. — Если вас правда так заинтересовала живопись, то могу пригласить вас к себе в эту субботу. У меня целая коллекция полотен восемнадцатого века, — с апломбом заявил Балор, провожая его к подъезду. — Это самое лучшее предложение за последнее время! — произнес Дар, стараясь, чтобы в голосе не сквозила ирония.       В подъезд он вернулся злым. В квартиру входил, полыхая таким гневом, что ветер за окном гнул ветки деревьев и разносил мусор по детской площадке. Милли, отступив на пару шагов и подождав, пока Дар, путаясь в рукавах, снимет пуховик, втянул носом воздух. — Я должен отвести детей к твоему брату, прямо сейчас, — заявил он, кинувшись в комнату. — Триждыблядская хуепроебина, — зашипел Дар, шагая следом. — Это еще почему? Я что, по-твоему, совсем дегенерат, чтоб зло на детях срывать? — Нет, хуже. У тебя течка, — сообщил Милли, надевая Гене ботиночки. — Какая, блять, течка? Я что-то ничего не чувствую. — А я чувствую. Я скоро, не делай глупостей.       Когда Милли ушел, перехватив поудобнее запакованную в комбинезоны малышню, Дар фыркнул. Прошелся по комнате, переоделся в пижаму. Что-то «такое» он, разумеется, ощущал: тревожащее, жаркое, распирающее изнутри. Но одновременно с этим его бесило все, начиная от трения одежды о кожу и заканчивая звуком собственных шагов.       Рассматривая высокого аристократичного блондина с тлеющей сигаретой в тонких пальцах, Милли подумал, что провидение позабавилось, сделав того альфой. Такому утонченному идеально было бы лежать под каким-нибудь брутальным парнем. Но потом золотистые кошачьи глаза сверкнули, и Милли понял, что провидение не ошибается. — Лапушка, у нас опять кошка с котятами! — крикнул он, рассматривая узнавшего его Гену. — Вы Милли, я полагаю? Хотите организовать у нас дома частный детский сад? — Течка, — выдохнул единственное слово Милли, и Бариэс, заморгав, взял сразу двоих детей на руки и ушел в глубь квартиры, пропуская его в прихожую. — Лапушка, где у нас презервативы? — донеслось оттуда, и омежий голос произнес: — В аптечке, я их туда убрал. Что случилось? — У моего брата-распиздяя между ног открылся филиал Ниагарского водопада! А я не планировал покупать квартиру побольше, чтобы в нее поселить еще троих его внебрачных детей!       Под омежий смех Бари появился вновь, рассовал по карманам Милли серебристые квадратики и серьезно пожал ему руку. — Держись, дружище, ты должен выйти живым из этого дерьма, — сказал он. — Обязательно позвони утром, чтобы мы знали, что не нужно вызывать скорую. — Зачем скорую? — улыбнулся Милли. — Дариэс очень эмоциональный. Береги себя, мон амур, я не хотел бы говорить твоему сыну, при каких обстоятельствах он потерял отца. Ричи, к ноге! Будь добр, проконтролируй целостность нашего друга!       Из комнаты появился, вышагивая лениво и гордо, самый настоящий грифон. Скосил на пораженного Милли круглый глаз с желтой радужкой, махнул хвостом и тряхнул тяжелой башкой. — Нет, нет, все в порядке, я справлюсь! — попятился Милли. — Не нужно, спасибо!       Попрощавшись, он вышел. Придя в себя почти у собственного дома, потрогал в кармане гладкую фольгу и вздохнул. Он никогда не спал с божеством. Даже по-дружески.       Сладковатый запах шибанул в нос еще с лестничной площадки. Милли, у которого на личные встречи с омегами после появления Андрюши времени никогда не было, — да и не хотелось — на секунду остановился, пытаясь унять взбесившиеся гормоны и оглушающее сердцебиение. Палец к кнопке звонка он поднести не успел, потому что дверь распахнулась и маленькие омежьи руки, вцепившись намертво в воротник, затащили его внутрь. — Там такой ветер на улице! — сипло произнес Милли, борясь с этими руками, которые рвали на нем пуговицы. — Меня чуть не снесло! — Это пока что, — ответил Дар, отбрасывая его куртку в угол.       Следом за курткой полетел свитер, звякнула, отрываясь, пряжка на ремне, джинсы оказались спущены до колен, и Милли едва не кончил в руку, которая сжала его член. — Подожди, маленький мой, потерпи минуту, — простонал он, перемещаясь вместе со впившимся затем в его губы омегой.       Что-то шло не так. Определенно. Потому что ни один из омег раньше не давил ему на плечи, практически вынуждая опуститься на колени, а затем еще ниже, в коленно-локтевую. Милли, поняв наконец, что от него хотят, замер. Он знал, что если не перехватить инициативу сейчас, то его самого натянут, как пресловутую сову на пресловутый глобус. Надо было срочно включать альфу.       Дар упорствовал, когда его самого ставили на колени и разворачивали в коленно-локтевую, он шипел, царапался, пока в итоге не прокусил Милли руку. — Ах ты зараза! — удивился Милли.       Запах крови привел его в чувство. И уже Дар, подвывая от такого же укуса запястья, как-то вдруг обмяк и поднял на него глаза большие и манящие. Примерно так котики смотрели на мигающие огоньки елочной гирлянды. Милли не стал менять позы — так и взял его, лицом к лицу, на полу, подтянув за бедра.       Низкий утробный звук, так похожий на рычание, не остановил его. Как и не остановил пронесшийся за окном сорванный с балкона выше карниз. Милли, под вой ветра и сигналки внизу, отрывался за весь последний год одиночества и вечеров с порнухой сомнительного качества. Было чертовски круто трахать такого ладного и красиво слепленного омегу на полу, прямо рядом с кроватью, в расползающихся сумерках и прогретой их телами комнате.       Дар явно был не в себе, как и многие течные омеги — в перерывах между толчками просил делать это быстрее, рычал, а затем жалобно сдвигал брови и зализывал укусы на шее альфы горячим языком.       Между его бедрами было скользко и жарко, Милли тоже был не в себе, толкаясь глубже, сильнее, выпуская клыки и вонзая их в свежую ранку на запястье. Вместе с Даром он и кончил, не в силах разобрать, кто из них громче застонал в этот момент. Лежа сверху и принимая поцелуи от разнежившегося божества, Милли поднял голову и заметил рассыпанные по полу в прихожей серебристые квадратики. Поерзал неспавшим узлом, вздохнул и сделал пометку в уме: корить себя за тупоголовость. Потом. Завтра. Вечером.