Боженька в бегах

      Ветер улегся к вечеру. Бариэс, спокойно выкурив на балконе пару сигарет, вернулся в комнату, нашел там спящих вокруг грифона детей и в очередной раз умилился. Из Ричи получалась отличная нянька: сносил все тыканья в глаз, дерганье перьев, а если малышня расползалась, собирал всех в гнездо обратно, цепляя клювом за шиворот. За верную службу Бари позволял ему охотиться по ночам, делая вид, что не знает, чем тот занимается. Однако новых объявлений о пропаже собак на подъездной двери не появлялось, а это значило, что охотничьи угодья грифона простирались за пределами ареала постоянного обитания.       Лекс нашелся на кухне, ползающий по полу и собирающий рассыпавшиеся зерна кофе. Макара, вечно ворчащего домового, не было. Точнее он был, но все-таки отсутствовал — на зиму некоторые домовые впадали в спячку, и Макар дрых в запечье, пожевывая веник. — Надо крышку у кофемолки заменить, это невозможно уже, — сообщил Лекс.       Бари, наклонив голову, как грифон, изучил задравшиеся трикотажные шорты на омежьей заднице. После родов Лекс, которому пришлось уйти из спорта на ближайшие пару лет, округлился, причем в таких нужных местах, что это не могло не радовать. Бесшумно опускаясь сзади на колени, Бари аккуратно стащил шорты ниже и облапил аппетитное великолепие, почти урча от удовольствия. — Вот все ты об одном! — возмутился Лекс, оглянувшись через плечо. — Там дети и… — С ними Ричи. Лапушка, с собственным мужем можно быть и посговорчивее.       Лекс, привычно строя из себя нецелованного омегу, только входящего в пубертатный период, стянул ниже еще и трусы с цветочками. Бари, с самого начала фетиширующий на обычное хлопковое белье без притязаний на сексуальность, помял обе ягодицы, погладил налившуюся мошонку, лизнул выступившую смазку и собирался заняться более тесным контактом, когда в комнате заревел Гена. Вместе с ревом сорвало кран в мойке, и струя, изгадив прекрасные, слава богам, моющиеся обои, обдала их теплой водичкой. Лекс, подтягивая на ходу трусы, побежал в комнату, забыв про зерна, а Бари, погладив себя по члену, закрыл глаза и попытался выдохнуть спокойно. — Ты не поверишь! — донесся из комнаты радостный голос Лекса. — У Миши режется второй зубик! — Какое счастье! — произнес Бари без энтузиазма. — Это значит, что у меня опять целибат.       Надо будет потом отвезти Мишу к Спартаку с Люциком, отключить все телефоны, перекрыть воду и газ, запереть Лекса в квартире, и нормально, наконец, выполнить свои супружеские обязанности.       Дар находился в сознании, но, к большому своему удивлению, контролировать себя не мог. Тело ему не подчинялось, зато прекрасно подчинялось Милли, который гнул его насколько позволяла изголодавшаяся по близости фантазия одинокого альфы. С телом происходило непонятное — оно хотело, чтобы то, что с ним делали, не прекращалось ни на минуту. И это было лучшее из всего, что Дар испытывал в постели до этого, хотя ничего принципиально нового с ним, естественно, не творили. В новинку была смазка, которая облегчала процесс в разы, некоторое помутнение сознания и жар под кожей. Неконтролируемое желание снимало все барьеры и ложное стеснение, поэтому Дар мог как мурлыкать, прижимаясь к уснувшему альфе, так и орать не своим голосом, когда разбуженный Милли давал ему то, чего так хотелось.       Все же течные омеги были самым большим эволюционным достижением этого мира. Чувствовать себя похотливой сукой, каких Дар за свою жизнь навидался вдоволь, было приятно до дрожи, а еще и то, что трахают, что называется, не вынимая, было приятно вдвойне. Каждое движение члена в сочащейся влагой дырке он чувствовал всем разморенным телом, вздрагивая, когда тот попадал по бугорку простаты. Все вокруг возбуждало: трение простыни о стоящие соски, влага между ягодиц, саднящий анус, стянувшая кожу на животе высохшая сперма, дыхание Милли в затылок, который, вымотанный не меньше, не мог не поддаться инстинкту каждый раз, когда Дар ластился к нему ночью. А за ночь у них было раз пять, не меньше.       Больше всего Дару понравилось это сытое чувство благодарности, когда руки порхали по телу альфы, поглаживая его, а его собственное тело изгибалось в каких-то кошачьих позах, моля об очередном облегчении. Каждый новый оргазм чувствовался острее, потому что сознание с каждым разом больше прояснялось, однако утром, в душе, увидев Милли с катящейся по мышцам пеной, Дар почувствовал, как его снова накрывает. Он залез к нему прямо в пижаме, застонал тяжело и жалобно, когда его развернули совсем без прелюдий, прижали грудью к стене и дернули вниз мокрые штаны. — Хочу тебя во всех смыслах, — прорычал Милли, тоже непривычный Милли, — нахальный, грубоватый, беспардонный и эгоистичный моментами — и Дар, подняв руку, развернул ее запястьем.       Сладкая нотка садомазохизма добавила той перчинки, которой не хватало ему для того, чтобы коленки дрожали и дышать стало трудно. Разница в весе и росте в вертикальном положении была заметнее, поэтому Дару пришлось подняться на носочки. Упираясь в стену ладонями, он подумал, что на такое порево он бы полюбовался и со стороны: большой брутальный альфа и маленький текущий омежка. Посмотрел на алеющие ранки от клыков, слизнул выступившую каплю и зажмурился от разлившейся под ребрами истомы. Видимо, драконья суть была совсем не против умеренного вампиризма.       Разрядка заставила его дрожать, теряя сознание на долю секунды. Милли, успев подхватить его, завернул в свой халат и отнес в кровать, где еще некоторое время лежал сверху, опираясь на локти, и целуя алеющие щеки и мягкие теплые губы. — Ебать, — произнес Дар, не в силах пошевелиться. — Согласен, — усмехнулся Милли. — Но я думаю, что пора бы и поесть. Пока ты относительно адекватен. — Если ты принесешь мне что-нибудь, то я поем. Сам я не в состоянии, как видишь. У меня чувство, будто я под наркотой. — У меня тоже. Особенно после длительного воздержания. Только боюсь, что я в ближайший час в норму не приду — ты меня выжал.       Вяло улыбнувшись, Дар взмахнул рукой неопределенно. Впрочем, Милли оказался прав, и после завтрака в постели, пока альфа занимался уборкой, ему пришлось удовлетворять себя пальцами. Но это было не то, слишком искусственно, чужеродно и суррогатно, поэтому он, дождавшись, когда Милли войдет, перевернулся на живот и выпятил исполосованную ногтями задницу. — Вот теперь, пожалуй, можно, — коротко выдохнув и тряхнув задурманенной головой, проговорил Милли.       Трахались снова как в последний раз, при этом Милли даже раздеться не успел. Спустил джинсы, развел ягодицы омеги и вошел, не примеряясь, наблюдая, как кольцо ануса растягивается, обхватывая головку, а потом и ствол. Дар не смог удержаться на коленях долго, лег затем, подсунув под бедра подушку, чтобы было удобнее, и подвывал, комкая в кулаке одеяло.       Первая течка обычно была у всех мозгодробящей, выматывающей, но короткой, поэтому ему полегчало к вечеру следующего дня. Он сам смог вымыться, одеться и смог бы поесть тоже самостоятельно, но предпочел, чтобы Милли, усевшись рядом, кормил его подогретой лазаньей. Несмотря на то, что Дар ненавидел лазанью. Но ел, потому что сейчас он съел бы и слона. — Не хочешь еще одного ребенка? — спросил Дар, беспардонный, как всегда. — Я уже подумал над этим, — Милли замялся, но быстро взял себя в руки, зачерпывая очередной кусок ложкой. — Ты вполне можешь забеременеть после такого, поэтому, если ты решишь оставить его… — Я не про это, — поморщился Дар. — Я про себя. Я бы хотел остаться у тебя.       Милли, подняв на него удивленные глаза, уточнил: — Ты хочешь жить со мной, как с альфой? — Да. Ты сасный, ты круто трахаешься и заботливый. Ты мне нравишься. Этого мало, чтобы жить вместе? Ты готовишь, убираешь, следишь за моим ребенком, а я… А я обаятельный, красивый и не ебу тебе мозги. Просто бог. Этого мало? — Даже много, для такого обычного парня, как я, — хмыкнул Милли, целуя его в нос.       Дар расцвел, отбирая ложку и принимаясь за лазанью. — А, кстати, только пуговицу осталось найти для полного счастья, — вспомнил он. — Только напишу Драйзеру, что я жив. Потеряли меня, наверно.