Боженька в бегах

      Милли в самом деле простудился: из носа текло, глаза покраснели, его знобило и температура подскакивала самая противная. Дар, вернувшись со смены, притащил, кажется, пол-аптеки. — Как раз зарплату получил! — сообщил он, растерзав пакет. — Объясни только, как мыть и кормить детей, и болей на здоровье. — Ты хочешь сам этим заняться? — Милли с благодарностью распаковал коробку бумажных салфеток.       Дар наморщил нос: — Придется. Я же, типа, папка?       Мыть и кормить детей у него, в целом, получалось неплохо, благодаря присутствию Милли, конечно. Не считая подгоревшей каши и разлитой на полу ванной воды. Потом, переодевшись и уложив малышню спать, он приволок горячий чай и вручил альфе чашку. Посмотрел в покрасневшие глаза, на распухший нос, и состроил такую жалостливую физиономию, что Милли проникся до глубины души. — Через пять дней Новый год, а ты весь расклеился, — сказал Дар. — И не поцелуешь тебя теперь. — Ну, если в губы, то да…       Милли хлюпнул носом, но улыбнулся. Дар фыркнул: — Ничего, я подожду, когда можно будет в губы. Слушай, Милли, давай распишемся, а?       Милли захлебнулся чаем и закашлялся. — С чего ты вдруг? — спросил он, после того, как омега похлопал его по спине. — Я подумал, что Гене нужен отец. Андрюше — папа. Ну и мне — нормальный мужик. По-моему неплохая идея, как ты считаешь?       Милли, высморкавшись, попытался вспомнить, кто из всех знакомых омег когда-либо предлагал супружество самолично. Пока был только Дар. Маленький, похожий на подростка с манией величия, омега, который, имея ребенка, только сегодня узнал, что нельзя мыть детей гелем для душа. — После праздников распишемся, — согласился Милли. — А метка? — спросил Дар. — Это более серьезный шаг, — вздохнул Милли. — Развестись со мной ты можешь в любой момент, а метка… — … на всю жизнь, — кивнул Дар. — Я знаю. Но ты мне нравишься, почему нет? — А вдруг ты потом встретишь свою настоящую любовь? — Пройду мимо. Я, прежде всего, уважаю сам себя, чтобы не размениваться по мелочам. Знаешь, сколько их таких было, «любовей»? Переживу и еще одну, если так произойдет. Пора мне взрослеть.       Оттянул ворот майки, тряхнул головой и поднял бровь вопросительно. Милли почувствовал, как чашка вибрирует в его руках. Возможно, снова поднялась температура. У него все поднялось при виде пульсирующей тугой артерии под тонкой кожей. — Милли, давай аккуратно, — встретившись с ним взглядом, посчитал необходимым уточнить Дар.       И пискнул, когда клыки протолкнулись в плоть, отчего в голове зазвенело, а потом и вовсе все звуки провалились в вату. Боль была хоть и острой, но приятной, он поднял руки и погладил альфу по каменной от напряжения спине. Трусы уже были — хоть выжимай, так на него нахлынуло возбуждение от этого нового ощущения.       Без одежды он оказался очень быстро, вдавленным в диван и с раздвинутыми ногами. Потом было запредельно кайфово, очень жарко и мокро, и, когда Милли сел, усаживая его на коленях, Дар проговорил: — Что-то не слишком ты похож на больного! — У меня даже такое ощущение, что меня отпустило, — признался тот. — Горло точно болеть перестало.       Удерживая его одной рукой, Милли провел языком по свежей ранке, и от этого зализывания, от того, как соприкасались их тела и как распирал сзади узел, Дар тихонько выдохнул и потерся щекой о щеку альфы. Чувство принадлежности кому-то оказалось на редкость приятным.       Когда Милли, выпив шипучку для закрепления результата, собрался лечь в кровать к заснувшему Дару, Гена вдруг разразился ревом. Дар, подскочив, кинулся к кроватке, глянул на заревевшего следом Андрея и повернулся к недоумевающему Милли. — Все нормально, вроде, — проговорил он. — Что с ними?       При более подробном изучении выяснилось, что в подбородок божененка укусил комарик. Место укуса было немедленно обработано, однако то, что должно было произойти рано или поздно, свершилось: выплеснутой энергии хватило для порождения во дворе у дома торнадо, который высосал песок из песочницы, выдернул лавочки у подъезда и переворачивал после авто на парковке. — Удивительно! — произнес Милли, наблюдая в окно, как оно уносит в сторону аптеки напротив соседский мотоцикл. — Торнадо! В России! В декабре! В минусовую температуру! — Мне конец! — застонал Дар, надавливая на комариный укус и вызывая новый приступ Генкиной истерики. — Из-за этой вавки нас теперь чертов Пожиратель точно найдет! И финиш! Надо валить прямо сейчас! Набери, пожалуйста, Драйзера. Помнится, я им оказал услугу?       Мнение Дара совпало с мнением Драйзера — тот сказал, что однозначно нужно валить. Немедленно. — Пришлю Фауста, будьте готовы через пятнадцать минут! — сказал он.       И действительно, спустя пятнадцать минут во двор, объезжая вывороченные деревья, ворвался яркий фургончик с нарисованным на боках мороженым. Милли, ворча, влез первым, с детьми, а Дар присвистнул: — Ни хрена себе! Нас же всего трое взрослых, нахрена такая бандура? — Трое? — Фауст, поправив козырек бейсболки, хмыкнул. — Вообще-то в городе не должно остаться родственных связей, по крайней мере первое время. А у тебя, помнится, был брат?       Дар подумал, что Бари точно этому не обрадуется.       Бариэс, выползший из кровати, не обрадовался. — То есть мне сейчас надо поднять мужа, одеть ребенка, взять их всех в охапку вместе с кошками, сесть в какую-то колымагу и свинтить в метель непонятно куда? — спросил он. — Это розыгрыш? Признавайся, куда спрятал Пельша? — Какого Пельша? — не понял Дар. — Который выскакивает из кустов и орет, что я стал героем его передачи.       Бари прекрасно понимал, что ему придется это сделать: разбудить мужа, одеть ребенка и собрать кошек. Поэтому он, возмущенно фыркая, прошел на кухню и вернулся с запечатанным ящиком шампанского. — Я так понял, Новый год нам придется вместе отмечать, — произнес он. — Сделаем это как положено: ты жрешь жженую фольгу под бой курантов и распутничаешь, а мы с Лексом тихо-мирно по-семейному ужираемся, пока Милли смотрит за детьми.       Спустя полчаса фургончик уносил боженек, детей, кошек и излеченного горячей омежьей любовью Милли за пределы города.