о пиратах, русалках и сундуках с золотом

***

Страница за страницей, запись за записью: Джисон неспешно пролистывает старый капитанский дневник — единственное, помимо потёртой пиратской треуголки, что у него от отца осталось. День уже давно сменился глубокой ночью, тусклый свет от свечей едва освещал каюту полностью, но его было вполне достаточно, чтобы устроиться за столом и с головой погрузиться в чтение. Джисону спать не хотелось от слова совсем: когда он закрывал глаза, то вновь видел перед собой кошмары. Быть может, это всё от свалившихся на его плечи тяжёлого груза и безмерной ответственности, а, возможно, из-за подступившей к сердцу тревоги, но стоило ему хотя бы попытаться уснуть, как внутри что-то болезненно сжималось, а в голове вырисовывались самые жуткие исходы их путешествия. Джисону было нелегко, и осознание того, что он абсолютно не знал, как они по итогу закончат, давило на него ещё больше. На выцветших страницах отцовского дневника он пытался найти ответы. Ответы на любой из своих вопросов, но главное — как ему быть дальше. Джисон терялся; ему было боязно сделать неверный шаг, не хотелось подводить команду и уж тем более отца — человека, которому он дал обещание во что бы то ни стало добраться до русалочьих тайников и передать сокровища матери. К сожалению, исписанные страницы хранили в себе лишь старые морские легенды да записи предыдущего капитана из его далёкой молодости — всё это Джисон уже читал ранее, ещё тогда, когда хотел разобраться, какие же планы они преследуют в этом опасном приключении. Тихий шорох; Джисон последние страницы переворачивает и видит перед собой вложенное письмо к его матери: видимо, отец так и не успел его отправить, да что уж там — даже дописать не успел, оставляя предложение незаконченным. Джисон читать чужое и личное не привык, но взгляд сам цепляется за текст, и уже через несколько минут он чувствует образовавшийся в горле ком: не от слёз — от тяжести и разрывающего изнутри урагана самых разных чувств и эмоций. Наверное, он никогда в своей жизни не испытает таких любви и привязанности, которые когда-то испытал его отец: чтобы раз и навсегда, чтобы на всё ради другого, даже на смерть. Джисон не смерти боится; он бы с честью отдал жизнь за любого члена теперь уже его команды, но ведь это — совсем другое. Никогда прежде ему ещё не приходилось испытывать того самого нежного и трепетного, но в голове отчего-то отчётливо рисуется образ Ченлэ: так ярко и красочно, но всего лишь на мгновение. — А я ведь так и не извинился, – ладонь касается бумаги — шершаво немного. Джисон устало вздыхает, захлопывает отцовский дневник и откидывается на спинку стула, устремляя взгляд в потолок. Тишина. Несколько минут он даже не шевелится, думает о чём-то своём, невероятно запутанном и давящем, а потом внезапно подрывается с места и спешит покинуть капитанскую каюту: не может больше находиться в четырёх стенах. Сейчас ему необходимо развеяться и вдохнуть свежий воздух полной грудью, в противном случае он рискует быть съеденным собственными опасениями и мыслями. Палуба встречает Джисона прохладным ночным ветром и умиротворённым плеском волн о бока корабля. Небо над ним — такое чистое и бескрайнее; оно своими яркими звёздами внимание к себе тут же притягивает и помогает забыть обо всех проблемах, пускай и на время только. Джисон, кажется, впервые за несколько долгих дней чувствует внутри невероятное спокойствие, и это спокойствие тут же в разы усиливается, стоит ему заметить возле фальшборта Ченлэ. Джисон не отдавал приказ запирать мальчишку: не видел надобности, и причиной тому послужило даже не то, что Ченлэ из-за цепей на ногах попросту сбежать не сможет, или не то, что за ним в любом случае кто-нибудь обязательно присмотрит. Просто Джисон Ченлэ доверял безоговорочно и полностью, и Ченлэ за это платил ему той же монетой. Это образовалось только между ними двумя, и каждый из них ни за что бы эту связь не разрушил. Осторожный шаг вперёд, потом ещё один, прямо к фальшборту. Джисон локтями упирается на деревянную перекладину рядом с Ченлэ и слабую улыбку изо всех сил в себе подавить старается, когда замечает на чужих плечах свой сюртук. Ченлэ из-за неожиданного появления кого-то сбоку вздрагивает и на мгновение теряется, после — облегчённо выдыхает и взгляд вновь переводит за борт: там сейчас всё казалось одной сплошной чёрной гладью. Слабый свет от судовых лапм-свечей едва касался воды, но даже так море к себе притягивало и манило. Они оба молчали: не знали, с чего лучше начать разговор, ведь после того случая в городе они на корабле практически не пересекались. Ченлэ до сих пор чувствовал вину за то, что полез туда, куда лезть не следовало, Джисон же — за то, что отозвался в тот день слишком резко и чересчур грубо. И всё же тишину рано или поздно прервать приходится, и первым её нарушает именно Джисон. — Скучаешь? – он ещё несколько секунд всматривается куда-то в темноту, ловит отражение света от фонарей на водной глади, а после переводит взгляд на Ченлэ, стараясь разглядеть каждую эмоцию на его лице в этот момент как можно внимательнее. Джисон знает: ему не нужно уточнять суть своего вопроса, потому что Ченлэ всегда словно по волшебству понимает, что он имеет в виду. — Оно так близко и одновременно так далеко, – Ченлэ руку вперёд вытягивает, тянется к бескрайнему морю. Вместо воды ладонь хватает воздух, хватает пустоту и вновь на деревянную перекладину опускается. Джисон в чужом взгляде замечает лишь отблеск печали и бесконечное желание вернуться назад, вернуться в море, к себе домой. Интересно, когда их пути неминуемо разойдутся, будет ли Ченлэ скучать по нему так же, как скучает сейчас по такой долгожданной свободе? Джисон никогда не признается, особенно вслух и кому-нибудь лично, но сам он скучать будет даже чуточку больше, чем ему хотелось бы. — Я должен извиниться перед тобой за тот случай, – Джисон разворачивается, спиной прислоняется к фальшборту, опираясь на него тем самым. Ченлэ рядом взгляд с моря переводит прямиком на него и отрицательно мотает головой. — Нет, не должен, я сам виноват в том, что произошло. И вообще, – он сюртук со своих плеч стягивает и робко протягивает его Джисону, — ты не забрал в тот раз. Джисон мягко улыбается, забирает протянутый ему сюртук, но буквально через мгновение вновь накидывает его на чужие плечи. — Всё же оставь себе. Как подарок. Ченлэ хочется возразить и сказать, что такой подарок он принять попросту не может: уж слишком это было бы неправильно. Ченлэ хочется сказать, что подарок этот в скором времени ему и вовсе не понадобится, но Джисон смотрит на него так, что сразу становится ясно: ни о каком отказе и речи быть не может. Тогда Ченлэ выдыхает, цепляется тонкими пальцами за прочную ткань и кутается в подаренный сюртук сильнее, ощущая блаженное тепло. Ещё через несколько секунд он хватается за джисоново запястье и тянет того за собой вниз, на пол, усаживаясь где-то под боком и затылком прислонясь к фальшборту корабля. И между ними вновь на какое-то время повисает молчание. Джисон думает, что рядом с Ченлэ даже молчать уютно: успокаивает необыкновенно. В такие моменты все его дурные мысли каким-то магическим образом испаряются, проблемы улетучиваются, а внутри растекается что-то невероятно тёплое и приятное, приносящее на сердце такую необходимую безмятежность. Джисон не знает, что это за чувство такое и что с ним делать нужно, но зато точно уверен, что рядом с Ченлэ он готов просидеть, кажется, целую вечность и даже больше. Просто Ченлэ для него — его личная тихая гавань. Ладонь аккуратно касается худого плеча; Джисон притягивает Ченлэ к себе ближе, позволяет прилечь к нему на колени и едва заметно улыбается, когда видит на чужом лице замешательство. Впрочем, Ченлэ на ноги не спешит вскакивать, лишь щурит лукаво взгляд и тянется рукой к джисоновым волосам, несильно ероша пушистые пряди. На удивление волосы Джисона оказываются мягкими. — Ты выглядишь уставшим, – голос Ченлэ звучит неимоверно заботливо и тихо, но Джисон всё равно отрицательно мотает головой и как можно быстрее спешит перевести разговор в другое русло: не любит, когда за него переживают и волнуются. — Расскажи что-нибудь, – и следом едва слышное: — пожалуйста. Ченлэ взгляд переводит на ночное небо, пропадает среди бесконечного множества звёзд и задумчиво хмурит к переносице брови. — О море? — О чём угодно, ты только рассказывай. И Ченлэ рассказывает. Рассказывает о любимом и таком родном море, о самых потаённых его сокровищах и наиболее страшных секретах; рассказывает множество легенд, одна из которых чётко отпечатывается где-то на подкорках сознания и оседает глубоко в памяти. Ченлэ рассказывает, что когда-то очень-очень давно одна ведьма прокляла морские воды за то, что её несправедливо судили и сбросили в наказание за борт. Она не умерла — стала прекрасной русалкой, и теперь каждый, кого постигала такая же участь, был поцелован морем и обретал новую жизнь. Единственное, о чём она просила взамен — заманивать в свои сети моряков и утаскивать их на морское дно, оставляя там навеки-вечные. Это была её месть, это была их месть. Джисону эта легенда не показалась какой-то жуткой или пугающей, напротив — она была самой привлекательной из всех, какие ему когда-либо доводилось услышать. Совсем скоро голос Ченлэ начинает усыплять окончательно. Когда Джисон наконец-то поддаётся свалившейся на него усталости и прикрывает глаза, то впервые за долгое время ему ничего не снится.

***

— Эй, Джисон! Джи-сон, – Донхёк имя друга по слогам растягивает и несколько раз ощутимо трясёт его за плечо, заставляя проснуться. Джисон от него сонно отмахивается, старается нащупать поблизости подушку или одеяло, чтобы с головой спрятаться от надоедающего шума, но ладонь находит под собой лишь деревянные доски палубы. Тогда Джисон нехотя открывает глаза, и Донхёк расплывается в победной улыбке. — С каких пор капитан ночует на палубе? — Видимо, с этих, – Джисон тяжело вздыхает, запускает пятерню в волосы на затылке и несильно сжимает пряди длинными пальцами. Всего несколько секунд уходит на то, чтобы осознать происходящее, и ещё столько же на то, чтобы хотя бы попытаться сделать вид не уставшего мученика, ведь кому-кому, а ему свою усталость точно показывать нельзя: сейчас он капитан и не должен ударить лицом в грязь перед командой. Он поднимается на ноги, отряхивает одежду от всевозможной пыли и облокачивается на фальшборт корабля, локтями упираясь на деревянную перекладину. Ченлэ по близости уже не было. Солнце только-только начало показываться из-за горизонта, его первые лучи бликами играли на водной глади. Утренний ветер забавно трепал шевелюру, задувал под рубашку и несильно холодил кожу. Море встречало рассвет. У Джисона на душе — чувство невероятного спокойствия, хотя умом он прекрасно осознавал, что вся та тяжесть до сих пор его не покинула и никуда за ночь не исчезла. Просто… сегодняшним утром ему было чуточку легче. — Сколько ты проспал? – неожиданно спрашивает его Донхёк, и тогда Джисон немного раздражённо цокает языком и закатывает глаза, стараясь заданный ему вопрос проигнорировать. Но, впрочем, когда Донхёк действительно беспокоится и переживает за близких ему людей, то игнорируй или нет — всё без толку. Чаще всего ответы на свои вопросы он получает в любом случае, и Джисон знает это лучше, чем кто-либо другой. — Часа три, наверное, – Джисон безразлично ведёт плечом, мол, не так уж это и важно, выдыхает. Он взгляд от горизонта не отрывает, смотрит на море вдалеке со слабой полуулыбкой. — Хёк, всё в порядке. Я начинаю привыкать к этому. — И всё же три часа — слишком мало для таких непростых дней, Сон, – продолжает свою мысль Донхёк, но Джисон лишь выпрямляется и ладонями опирается на фальшборт, цепляясь пальцами за деревянную перекладину. — Иди-ка буди оставшуюся часть команды, а то уже совсем рассвело. Паруса сами себя не поднимут. И всего через мгновение он скрывается на капитанском мостике. Когда-то в детстве Джисон смотрел на своего отца с нескрываемым восторгом, радостно вещал всем о том, что покорит любое море этого мира и станет самым знаменитым капитаном пиратского судна. Когда же эта должность легла на его плечи, то он в очередной раз убедился: ничего в этой жизни не даётся легко, даже если таковым кажется. Может быть на него давило слишком многое: частые ночные кошмары и непонятная тревога, данное отцу обещание, желание освободить Ченлэ от цепей как можно скорее и это липкое, непонятное чувство внутри, но стоило на его голову свалиться ещё и ответственности за команду, как всё вышеперечисленное многократно усиливалось. И даже если сегодня ему было чуточку легче, даже если на душе было как-то спокойнее, Джисон всё ещё сомневался. А сможет ли он вести за собой команду так же, как это делал его отец? И вообще, где его отец сейчас? Ведь в лучшем случае их корабль можно было нагнать всего лишь за ночь простоя, в худшем… Джисон старался не думать об этом. Внезапный звон цепей откуда-то сбоку все дурные мысли развеивает напрочь. В последнее время Джисон боролся с сомнениями и тревогой, полностью погружаясь в свои новые обязанности и заботы, ведь любая работа обычно помогает людям отвлечься от всего плохого и ненужного. С Ченлэ поговорить в эти дни практически не удавалось: они друг друга как будто бы избегали. Сегодня же Ченлэ приходит к нему сам, тихонько усаживается на пол неподалёку и долгое время попросту молчит, наблюдая за проплывающими над ними облаками. В конце концов, они все проблемы между собой решили этой ночью, поэтому прятаться у себя в каюте было теперь необязательно. А ещё Ченлэ знал: Джисон только кажется сильным, он таким хочет казаться, но любому человеку в трудную минуту нужна поддержка. — Я есть хочу, – Ченлэ разочарованно вздыхает, когда облако над ним не принимает загаданную им форму, и взгляд устремляет на Джисона. Вообще-то, время уже близилось к обеду, большая часть команды уже спустилась в трюм и получала заслуженную порцию отдыха, и только они, кажется, про отдых совсем забыли. Джисон едва заметно хмурит к переносице брови, склоняется ниже к компасу и сверяет правильность поставленного ими курса. Их старая карта осталась у его отца, поэтому все отметки пришлось восстанавливать заново. — Найди Донхёка и пообедай в его компании, если боишься остальных. Я пока что немного занят. Ченлэ на это лишь недовольно теребит пальцами цепь на ногах и с места даже не думает двигаться. — Я буду обедать только в твоей компании. Джисон от услышанного замирает, после — тяжело вздыхает и откладывает компас в сторону, всё своё внимание обращая на Ченлэ. У того во взгляде — доля какой-то невинной хитрости, и Джисон не может скрыть возникшей на лице добродушной улыбки. С момента их первой встречи Ченлэ достаточно изменился, стал вести себя более смело и открыто по отношению к нему, но, кажется, где-то внутри он всегда оставался самым настоящим ребёнком. Да и тем более Джисон знал: если Ченлэ сказал, что будет есть только в его компании, значит так и будет, и ни одна живая душа не заставит его поменять своего решения, в противном случае все принесённые ему плошки с едой окажутся перевёрнутыми. — Это называется шантаж, – Джисон снова вздыхает, на этот раз как-то обречённо и будто бы от безысходности, и тогда Ченлэ, почувствовав вкус победы на языке, растягивает уголки губ в невероятно довольной улыбке и моментально вскакивает на ноги. — Никто и не говорил, что будет легко. Обедать они отправляются вместе.

***

— Можно ли назвать это каннибализмом? – с любопытством спрашивает Донхёк, внимательно наблюдая за тем, как Ченлэ напротив с удовольствием поглощает приготовленную для него рыбу. Они встретились по пути в капитанскую каюту, и ни Ченлэ, ни уж тем более Джисон не были против, чтобы он присоединился к ним во время обеда. Тем более Донхёк за сегодня ещё не уходил на заслуженный перерыв, так что с радостью принял предложение пообедать вместе. — Слушай, а чем ты питаешься, когда у тебя не ноги, а хвост? Джисон по правую сторону от него лениво ковыряет свою порцию и молча наблюдает за происходящим. Он в этот диалог решил не вмешиваться: Ченлэ не выглядел каким-то испуганным или напряжённым, более того, ему, кажется, было весьма комфортно в такой компании. Возможно, он принял Донхёка за какого-то дурачка, а, возможно, был благодарен за помощь в таверне и поэтому чувствовал себя спокойно, но как бы то ни было, а его такие вопросы не смущали и не обижали ни разу. — Людьми питаюсь, – немного погодя отвечает Ченлэ и легонько пожимает плечами. Эта его фраза звучит настолько правдоподобно, что Донхёк от услышанного давится кусочком мяса и от удивления роняет вилку в свою тарелку. Он растерянно смотрит на Ченлэ, после — переводит не менее растерянный взгляд на Джисона, и тогда последний заливается громким смехом, откидываясь назад на спинку стула. — А ты думал они просто так моряков топят? И только в этот самый момент до Донхёка доходит — всё это просто забавная шутка. — Вы, – он осекается, вновь хватает свою вилку, сжимая её меж пальцев, и обводит ею компанию шутников, — теперь я понимаю, почему вы так легко сошлись: вы просто друг друга стоите. Теперь волна смеха накрывает уже Ченлэ. Он смеётся так звонко, так живо и так по-настоящему, что Джисон в этом смехе попросту теряется и тонет. Он видел Ченлэ разного: видел его испуганного и взволнованного, видел его улыбающегося и даже сонного видел, но смеющегося — не видел ещё ни разу. Джисону в этом мгновении хочется раствориться полностью, но прежде, чем кто-либо заметил хоть какую-то перемену в его настроении, дверь в каюту с грохотом распахнулась, и на пороге заявился кто-то из команды. — Капитан, корабль слева по борту! Это «Счастливое избавление», они догнали нас! От этих слов внутри всё мгновенно переворачивается, а всё то вязкое и к себе притягивающее — всего за секунду испаряется. Когда Джисон выбегает на палубу, то видит направляющийся к ним их старенький бриг. Радость мешается с волнением, после — сменяется неожиданно накрывшими его тревогой и ужасом. Джисон выдыхает, цепляется тонкими пальцами за ткань рубашки в районе груди, там, где предположительно располагается сердце, старается себя успокоить хоть как-то. Под рёбрами что-то больно шкрябает, растекается глубоко под кожей чем-то болезненным и жгучим, и в этот момент Джисон понимает: он совсем не знает, какие новости сейчас принесут к ним на корабль. — Готовимся принять их на борт, – твёрдо командует он, и тогда все вокруг мгновенно разбегаются и приступают к своим обязанностям. Джисон ладонь запускает в свои волосы, зачёсывает назад спавшую на глаза чёлку. Нет, ему нельзя сейчас расклеиваться и думать о худшем из вариантов. Уж точно не тогда, когда он вот-вот вновь встретится со своим отцом.