букет ко дню несчастных

ренгоку слепит, словно пламя. яркий, искренний и прямой. гию боится касаться его и в то же время его тянет к нему, как икара — к солнцу. будь гию и правда икаром, он бы сгорел раньше, чем достиг моря. гию жжётся где-то внутри о стебли цветов, он прорастает уважением и каллами*, тонет в белых цветах, жмурит глаза. его собственное солнце улыбается. кёджуро — стремительный и прекрасный, словно пламя. он сам и есть ожившее пламя. гию думает о том, что ему стоило научиться солнцу: это было бы правильней, вернее. кёджуро и есть солнце. солнце, обращённое огнём. странное осознание укладывается внутри приятным ощущением теплоты. на коже гию прорастают мелкие цветы апельсина*, и он не может сломать ни одного стебля и цветка. он выдыхает и улыбается самому себе, неловко и с глухим отчаянием. он ощущает себя опалённым икаром, что подобрался к солнцу слишком близко. гию влюблён в солнце, в огонь и горит в нём заживо. чужая ладонь горячая и широкая. кёджуро улыбается светло и прямо. кёджуро не догадывается, потому что для него нужно говорить словами через рот о своих чувствах, а гию не умеет. — ты мне нравишься, кёджуро-сан, — слова выходят сами собой, оказываются случайно брошенными, как такие же случайно выпавшие мелкие цветки апельсина из рукавов хаори. ренгоку смотрит на гию, и тому неловко от осознания и глупости ситуации. кёджуро садится на корточки, подбирает осторожно цветы и после встаёт, вводя гию в замешательство. кёджуро показывает ему цветы и тот задирает голову, чтобы случайно столкнуться носами и губами. это так по-детски глупо и абсолютно правильно. гию неловко улыбается, ощущает, как в груди распускается что-то иное. в груди у него распускается персональное солнце. кёджуро улыбается в ответ и гию больше не чувствует себя опалённым икаром. лишь благословлённым чужим огнём, в котором не сгорать, а лишь греться.