Барон Бриджит

Вечером Натаниэль по скайпу общался с Бражником, обсуждая случившееся сегодня нападение и грядущие планы — в ремонте Камня Павлина наметилась небольшая проблема. В рецепте Вууду было сказано, что починенную брошь следует скрепить в жаре небесного огня. В этом деле им помогла Эмили — заглянув через плечо мужа, она помахала Нейту и предположила, что речь идёт о метеоритах. Только вот, откуда им взяться в Париже? С половину минуты напряжённых размышлений, Нейт спросил: — Не будет ли вскоре интересных астрономических явлений? Габриэль что-то запечатал на клавиатуре, после кивнул: — Ориониды, поток метеоров. Пик наблюдается за пару часов до полуночи, поздновато, но если привлечь мэра, то можно устроить школьную экскурсию, пригласив на лекцию знаменитого астронома… — … и совместить её с фотосессией вашего сына. Тогда и экскурсия состоится, и Хлоя на месте будет. А она не то, что астронома — весь гороскоп до акумы довести может. Кто будет уговаривать отца, я или вы? Мужчина задумался, после чего ответил: — Лучше я, у тебя ещё не настолько устойчивое положение, да и Хлоя может тебе в пику не поехать, даже с учётом Адриана. Вскользь замечу об этом на приёме, попросив помощи в выбивании разрешения на проведение сьёмки. — Хорошо, тогда я предложу экскурсию в колледже через анонимный ящик для предложений. Если всё сделать так, то даже Хлоя против не будет. Намекну на срочность, на наличие согласия от родителей, поэтому народу будет поменьше. — Какие вы у меня молодцы, — Эмили поцеловала мужа в щеку, от чего взгляд Габриэля моментально расфокусировался. — Нейт, что с покупками? — Мама выглядит просто шикарно, — вспомнив купленные по совету Адриана вещи, что Микаэлла примеряла половину вечера, совершенно честно ответил художник. — От моего наряда она тоже в восторге, сказала, что я буду выглядеть даже лучше, чем Хлоя. Эмили подмигнула ему, ещё раз поцеловала мужа и попрощалась за них обоих, сказав, что им пора. Нейт со смехом желает им доброй ночи, выключая скайп, после чего, потянувшись всем телом, снова склоняется над столом, придвинув лупу и инструменты. Хорошо хоть, что заготовки можно было получить от ювелиров, но вот собирать нужно было самому, в строгой последовательности с нужными компонентами. Щепоть истёртой кости рыбы-джинна, прах небесной трезвости, мёд танцующего муравья… Вууду смеялся, поясняя, что на самом деле означают столь высокопарные названия, говоря, что древние были теми ещё параноиками. Как будто мало того, что сами реагенты нужно полжизни собирать, ещё и шифруют! На деле же всё было даже логично — порошок из костей щуки для клея и тёртая бирюза для эмали поверх. Мёд, кстати, даже не шифровали, но его Габриэль и доставал дольше всего. К сегодняшнему дню он окончательно очистил брошь от коррозии и собрал три из четырёх недостающих хвостов, как в реальности, так и в призрачном зрении. И то, что Натаниэль успел за это время узнать, говорило о том, что Маги действительно были великими мастерами и редкими умельцами. Потому что-то, что он делал сам, было простейшей починкой, у Камня Павлина даже ядро не было повреждено, только внешние энергетические каналы перекорёжены, из-за чего те присасывались порой к владельцу талисмана. Оставался один хвост, сборка и закрепление, до дня предполагаемого метеритного дождя он должен успеть даже без спешки. А значит, он имеет полное право отдохнуть. Натаниэль устроился на кровати и выглянул в окно. Две висящие прямо над его окном звезды задорно мигнули изумрудом, невольно напомнив сразу несколько дорогих ему людей. Ну что сказать? Он просто обожал зеленоглазых…

***

Адриан аккуратно пробирался сквозь толпу подальше от шумного голоса Хлои. Буржуа сегодня была великолепна и несносна, судя по её словам, довёл её брат. Чем обычно мирный Натаниэль мог довести её до такого, Агрест предпочитал вовсе не думать, он уже понял, что представители семьи Куртцберг способны удивлять. Особенно после встречи со старшим поколением, в лице не только Микаэллы, но и её брата Дениела. — Можешь перестать пятиться. Хлоя ни за что не сунется в угол, что я облюбовал себе, — послышалось сзади, и Адриан сначала облегченно выдохнул, только после этого повернувшись. Он даже не понял, что, точнее, кого сначала увидел. Зато стало ясно, почему так ярилась Хлоя. У Куртцберга дела на приеме шли неожиданно хорошо. Мать блистала, заново охмуряя отца, и Нейт даже не сомневался, что вечер они закончат в одной из гостевой спален (судя по взгляду Эмили — та уже подыскивал подходящую, поближе к залу). Хлоя дулась на него ещё с лимузина, на котором они приехали, увидев, во что он одет, и выражала своё недовольство как можно громче, даже не понимая, что это её не красит. Сам художник, по-быстрому поздоровавшись с четой Агрест, затерялся в толпе, быстро найдя среди приглашённых своего редактора, и поговорил с ним о возможности введения ещё одной серии комиксов, сразу сказав, что она будет полностью законченной, а саму печать они будут обсуждать только полностью написав сценарий. Редактор, подумав, сказал, что уточнит у главного и позвонит на днях, сообщить о его решении, но в принципе, это возможно, после чего художник распрощался, удалившись в угол где было меньше людей и шума, на ходу взяв с одного из подносов бокал. Натаниэля, особенно помня его вид в школе, узнать было трудно — костюм и причёска прибавляли ему как минимум лет пять, а гордый разворот плеч вместо сутулости — десяток дюймов к росту. Натаниэль стоял прямо, но расслабленно, держа в одной руке бокал, а другой придерживая перекинутый через плечо пиджак, настолько небрежно, но элегантно, что Адриан начал сомневаться, кто из них модель. Ключевым элементом его тёмно-фиолетового костюма-тройки был жилет — удлинённого кроя, сточенный на фигуре настолько точно, что казался корсетом, делая тонкую талию визуально ещё уже. Фиолетовый оттенок был чуть светлее, чем основной, почти аметистовый, и на нём сверкающей змеёй выделялась серебряная нить гипнотического узора. Ворот скреплял серебристый галстук-пласторн с уже лиловой нитью. Черная, матово-муаровая ткань рубашки выделяла белизну кожи и яркие оттенки волос и глаз. Когда Натаниэль поднял руку выше, делая глоток, Адриан заметил, как с манжет на него скалятся двусторонние запонки из скреплённых цепочкой металлических черепов. Художник таким же внимательным взглядом прошёлся по его костюму и улыбнулся. — Узнаю любимый мамин стиль. Отец долго ругался? Избавляясь от последних крох нервозности, Адриан искренне рассмеялся, отвечая: — Он онемел от шока. Но, маме понравилось, а он просто не смог ей отказать. Насколько при всей креативности костюм Натаниэля был классическим, настолько от классики был далёк образ Адриана. Рубашку с коротким, до середины плеча, рукавом видеть на нём было привычно, но не такого, насыщенно-хризолитового цвета, из-за которого глаза казались ещё ярче. Пиджака у Адриана вовсе не было, но жилет был — укороченный, едва достающий до нижней границы ребер, черный, с узором в узкий ромб, пересечение которых украшали тёмно-зелёные рисунки кошачьих лапок. Брюки-дудочки были белые, и наоборот — с сильно заниженной талией на грани приличия, но даже эту грань сводил на нет широкий ремень с золотыми шипами и в том же стиле напульсники. Зато ноги в этих брюках были потрясающими и то, из чего они растут — тоже, как про себя отметил Натаниэль. Галстук был, но боло, из золотистой цепочки с брошкой в виде чёрной хитрой кошачьей морды с зелёными глазами. Натаниэль вздохнул, тихо осведомляясь: — Моя добралась до магазина фанатского хэнд-мейда? Адриан вздохнул в ответ: — А моя сказала, что мы обязаны поддерживать начинающих дизайнеров. — Как хорошо, что единственный фотограф здесь моя мать, и то, без камеры. А то Париж бы захлестнула очередная волна фанатской любви к тебе. — Уже. И хорошо, что брюки настолько узкие, что я не смог из них выпрыгнуть, когда меня увидела Хлоя. Парни обменялись взглядами, проверяя, чей комментарий точнее и острее, после чего улыбнулись, признавая ничью, и рассмеялись. Когда смех отзвучал, Адриан потупился и сказал: — Знаешь… твоя мама сказала, что мы в детстве дружили, а ведь я этого даже не помню… Да и в школе как-то не сложилось. Почему? Нейт в задумчивости сделал глоток, после чего сказал: — Дети склонны быстро забывать то, что их травмирует. Когда мы с мамой улетали, ты был зол, очень, и плакал тоже громко — я запомнил и это тоже, думал ещё, как у человека может быть столько слёз. Так что ничего удивительного, что ты меня забыл. А когда ты появился в школе, то я решил не нагнетать — тебе и Хлои хватало, чтобы чувствовать себя неловко. Когда ты с жевачкой возился, я хотел было помочь, но не успел, Маринетт уже зашла в класс, а дальше… Художник грустно улыбнулся. — А дальше ты подружился с Нино и остальными и я решил, что оно того не стоит. Ты был счастлив уже из-за того, что отец разрешил тебе ходить в школу, и как-либо дразнить его тем, что ты подружился с сыном женщины, с которой у него очень сложные отношения, не стоит. Да и время было не то, начали появляться акумы, и я быстро стал одним из них. Натаниэль сказал правду. Большую её часть, логичную и взвешенную. Ту часть, что состояла из его собственной обиды и робости, из нежелания ещё сильнее привлекать к себе гнев Хлои, он опустил, потому что она была слишком очевидной. И Адриан это тоже понимал, но не осуждал за молчание, наоборот, потупился сам. Неподалёку послышался голос Хлои, разыскивающей Адриана, и Нейт схватил одноклассника за руку, выводя из задумчивости. — Пошли. Там она нас точно искать не станет, да и покажу кое-что. Первые несколько поворотов Адриан ещё удивлялся, откуда Натаниэль знает расположение комнат, но вспомнив, что здесь он не впервые, успокоился, покорно позволяя вести себя за руку. Хватка у художника была цепкой, а сама ладонь — горячей до румянца на щеках. Он быстро понял, куда вёл его Нейт, но вот зачем им понадобилась библиотека — не знал. А Натаниэль в это время, скинув пиджак в кресло у камина, начал осматривать книжные шкафы, точнее, их основания. — Что ты делаешь? — Ищу метки от зубов. Они были такими глубокими, что даже под лаком наверняка можно различить. Ага! Помоги-ка! — он остановился у одного из придвинутых к стене шкафов, пытаясь его отодвинуть. Вдвоём им это вскоре удалось, и Натаниэль подсветил заднюю часть телефоном. — Так и знал, что твой отец слишком сильно любит, чтобы это стереть… На задней панели шкафа, внизу, были рисунки — детские, непонятно даже, чем нарисованные, но всё ещё яркие. Не смотря на общую схематичность, талант художника проявился и здесь, потому что Адриан с лёгкостью опознал всех персонажей. Но ещё он опознал почерк, уже уверенный, почти каллиграфический, который позднее так пригодился ему при изучении китайских иероглифов. — Мама, папа, Горилла, — последний был без подписи, но фигура его была максимально звероподобной. — Натали… — У неё цветной росчерк, обозначавший окрашенную прядь, был почти лиловым, и Адриан припомнил, что раньше она действительно красила её в другой оттенок. Вместо имени были инициалы, свитые воедино, очень похожие на символ нотабене. Адриан вчитался в подпись под третьей из взрослых фигурок, что стояли друг с другом, держась за руки. — Мама-Мика. Я называл твою маму мамой-Микой, — поднимая воспоминание из подсознания, пробормотал Адриан. Натаниэль кивнул, улыбаясь, и удобнее перехватывая телефон: — Ага. А я за тобой подхватил, и она целый год пыталась меня от этого отучить, — свет дрогнул, и Адриан перевёл взгляд вниз, на две последние фигурки. Одну, рыжую, так и не дорисовали, туловище на середине ушло в росчерк, видимо, потому что художника прервали, поймав на горячем. И пусть она была не дорисована, но в огненных волосах Адриан явственно различил чёрточки разноцветных ромашек, вроде той, что была в руке его собственной нарисованной копии. — Этот шкаф, — припомнил Агрест, — раньше стоял в моей комнате, отделяя детскую зону от учебной. Ты как-то вцепился в него зубами, так не хотел уходить от меня, отсюда и следы. А нарисовал это всё ты, в день вашего отъезда, а я подписал, чтобы… — … чтобы не забыть, — закончил за него Натаниэль. — Когда за мной пришли, взрослые увидели это, и ты впал в истерику и чуть его не свалил. Видимо, твой отец решил его убрать от греха подальше, но так и не выкинул и не отмыл, просто спрятал среди других в библиотеке, куда тебе ещё хода не было. От Натаниэля идёт тепло, одно его присутствие согревает, но Адриан бледен, словно его только что вытащили изо льда. Ему даже хуже, чем когда Леди не пришла на подготовленную им встречу. Потому что Нейт — рассветное зарево. Люди встречают рассветы, любуются ими, даже зная, что они бывают каждый день, нужно только встать пораньше и встретить его. Зарево же и вовсе редко кто наблюдает. Нет, не так — редко кто замечает, не смотря на всю его яркость и красоту. Натаниэль всегда был рядом, близко, но Адриан попросту не обращал на него внимания. В детстве — любовался, как мог, но вырос, просыпаться стал позже, пока окончательно не забыл эту алую дымку-сияние. Он не раз оправдывал Хлою тем, что она его давний друг, но сам же забыл своего самого первого и самого верного. Адриану стыдно, а ещё — он сам на себя обижен за то, что посмел забыть Нейта, тем самым обидев его. Натаниэль — зарево, чистый и искренний до боли, но невесомый в ощущениях. Агрест вспоминает, как кто-то называл художника скрытным и замкнутым. И понимает сейчас, что это не так. Нейт просто не навязывает свое общество другим, хоть и сам желает чужого, и если мысли, точнее, идеи свои он действительно скрывает (и то, до той поры, пока не превратит их в жизнь, потому что не любит показывать недоделанные работы), но стоит его только спросить — как он ответит, а то и скажет ответ до того, как он будет задан. «Останься», — почему-то звучит в его голове воспоминание другой его жизни, и Адриан на секунду завидует Коту Нуару. Его-то Нейт удержал рядом с собой, пусть и ненадолго. А значит, чтобы больше его не потерять, Адриану самому придётся постараться, быть с Натаниэлем рядом. Приняв такое решение, Адриан кивнул и повернулся к Натаниэлю. Тот уже, высунув от усердия кончик языка, присел на корточки, вплотную устроился у панели. — Что ты делаешь?! — Ну не могу же я это оставить так! Раз мы снова здесь, то стоит обновить памятку! — улыбается Нейт, изредка скашивая на него взгляд, делая над детскими рисунками наброски. Правой, не глядя, вытаскивает из бокового кармана жилета ещё один карандаш. Вскоре задняя панель шкафа искрашена полностью быстрыми портретами каждого из них, с двойными подписями — одной детской, другой, более полной, взрослой, но схожей с первой. Адриан осматривает все рисунки, про себя довольно кивая, чуть ли не мурлыкая. Да, теперь всё правильно. И в этот раз он точно не забудет.

***

Два квами влетают в пустую комнату Адриана, и только спустя минуту подозрительных взглядов кивают друг-другу, здороваясь: — Плагг, — кратко говорит Вууду. — Дикий, — в тон ему отвечает квами разрушения, и лоа улыбается, тут же расслабляясь: — Ой, ну кто бы говорил! Когда кое-кто уничтожил динозавров, даже моего аспекта не было! — Мне что, это целую вечность припоминать будут? — ворчит Плагг, складывая лапы на груди. Вууду смеётся, перекувыркнувшись в воздухе. — Как минимум, ещё пару десятков циклов, — щерит зубы квами Черепа, но тут же становится серьёзным, щурит слепые глаза: — У меня есть к тебе дело, ты же знаешь, зачем я здесь? Так вот… От предложения лоа у Плагга встаёт дыбом шерсть, однако, он всё-таки соглашается, понимая, что нет другого выбора. Поэтому, единственное, что он себе позволяет, это задать Вууду напоследок вопрос: — Почему ты это делаешь? — То, что мы не можем произнести имена своих владельцев, не означает, что мы не осознаём, кем они являются. Не только сами по себе, но и друг-другу.

***

Ночью Адриану снится Натаниэль. Сначала маленький, таким, какой он был в детстве, сон позволяет ему вспомнить, но он очень быстро становится тем, кого Адриан встретил сегодня. Руки, состоящие из костей, и собственные, но в когтистых перчатках Нуара, вплетают ему в волосы сомкнутые, одичало-зелёные бутоны, на обратном пути мимолётно касаясь лица, гладя его, а Натаниэль, словно в полусне, тянется к рукам, отзываясь на прикосновения всем телом. У него под полусомкнутыми веками и кожей в жилках разлита иранская бирюза, камень счастливых и влюбленных, и Адриан понимает, что влюбляется сам. А руки всё вплетают и вплетаю бутоны, всё смелее и смелей. Гладят скулы и челюсть, переносицу и веки, касаются губ… Бутоны набираются от них смелости, оживают, распускаясь и окаймляя голову прекраснейшим терновым венцом из лиловых роз… Плагг смотрит на вздрогнувшего от боли сквозь сон, словно уколовшегося об один из шипов, Адриана, молясь на то, что он всё сделал правильно.