Сияние души

— Он жив. Слышишь меня? В глазах Чонгука, который вовсю таращится на Хосока, наконец, появляется осознанность. К телу возвращается былая твердость, но Чон старший все равно не спешит его отпускать, побаиваясь очередного срыва. — Жив? — едва шевеля губами, переспрашивает Гук. Он сейчас больше всего боится быть обманутым, и догадки о том, что Хосок сказал это намеренно, чтобы просто успокоить его прямо сейчас, настырно селятся в голове, не позволяя верить заветным словам, — Как? Залегшая меж бровей морщинка на чужом лице разглаживается и Хосок отстраняется на пару сантиметров. — Я вытащил его, — уже более спокойно сообщает он, а в голове до сих пор образы прошлой ночи: едкий дым, окрашен огненно красным, и неживой, как тогда почудилось, Юнги. Хосок не думал ни о чем, когда вытаскивал его из квартиры. Из-за дыма ничего не было видно, но сработало какое-то внутреннее чутье. Он даже не знает, как тогда умудрился выломать запертую дверь, учуяв признаки пожара. Мин дышал, но в сознание приходить отказывался, не реагируя ни на какие попытки Хосока привести его в чувства. Только когда послышался звук сирены, тот слабым голосом приказал (именно приказал) увести его подальше, даже не открыв глаза. И Хосоку пришлось взять на себя такую ответственность. Наверное, оставить Юнги без помощи медиков было самой глупой идеей в жизни, но в связи с последними событиями и сомнительным прошлым спасаемого, Чон послушался и забрал его к себе домой. — Юнги в порядке, об этом можешь не беспокоиться. Хосок не спал всю ночь, вытаскивая парня из странного коматозного состояния. Он с диким волнением следил за каждым слабым вдохом и отсчитывал секунды между выдохами, готовясь в любую секунду перейти к крайним мерам в виде вызова скорой помощи или же самостоятельной реанимации. Но пока дело обходилось только холодными компрессами и отпаиванием водой — больше он ничего не решался предпринимать. И вот, через несколько бесконечно долгих и мучительных часов, Мин начал оживать. Он прямо во сне высказал пару ласковых (Чон надеялся, что они предназначались не ему), и это вызвало неуместную толику нервного смеха у спасителя. Наконец, самые сложные минуты остались позади. Юнги открыл глаза, обвел комнату затуманенным взглядом и, остановившись на бледном от переживаний лице Хосока, опять выдал приказным тоном: никому ни слова о том, что он здесь. Никому, значит, никому. Даже Чонгуку. Но Хосок сдался, стоило увидеть переполненное болью и скорби лицо. Теперь он здесь, стоит, заглядывая в темные беспокойные глаза, и нарушает данное обещание. Гук молчит несколько бесконечно долгих секунд, не сводя изумленного взгляда, а затем роняет голову на чужое плечо. На него накатывает такая волна облегчения, что опять хочется плакать, но уже совсем по другому поводу. Юнги жив. Эти слова настолько желанные, что в них боязно поверить. Они ложатся на израненное сердце, словно заживляющая чудодейственная мазь, избавляя от жуткой боли, которой довелось здорово хлебнуть, и возвращают свет в омраченную горем душу. Хосок мягко улыбается и обнимает в ответ. Так, будто не было между ними того неприятного разговора вчера, будто Гук не говорил тех гадостей, касающихся Тэхёна. В его объятиях успокоение и поддержка. Чон по-настоящему удивительный человек: теплый, надежный, заботливый. Под его крылом безопасно и легко. Словами не передать, как Чонгук ему благодарен за спасение друга, и как жалеет о вчерашнем разговоре. У воспитателя очень редкое в наше время фантастическое умение разглядеть свет в кромешной тьме, что буквально спасает людям жизни. — Ты хоть не сильно пострадал? — Гук вовремя вспоминает о царапинах на руках воспитателя, и ссадине на лице. Наверняка последствия вчерашнего героического поступка. Он отстраняется, вытирая парочку прорвавшихся слезинок, и смотрит на Хосока с ответным беспокойством, желая отплатить хотя бы такой мелочью, как забота. — Ерунда. Я даже не сразу заметил, — уставший взгляд приобретает привычную теплоту и излучает добро. На губах легкая улыбка, но все это не способно скрыть жуткое истощение и внутреннюю тревогу. Чон переживает, по нему видно. — Ты мне расскажешь, что там случилось? Потому что я даже не знаю что думать… — в горле всё ещё стоит ком, но говорить уже немного легче. Вокруг будто все посветлело, даже стены больницы не кажутся такими пугающими. — Конечно, — кивает Хосок, — только сперва пообещай, что никто об это не узнает, а особенно о том, — хватка на плече крепчает, взгляд серьезнеет — что Юнги живой. — Почему? — Чонгук недоумевает. Внутри вдруг опять становится тревожно. — Он сам попросил. Он вопросительно изгибает бровь и замечает, как Хосок мешкает. — Тот пожар не случайность, — все-таки признается он, поразмыслив немного. Стоит ли говорить о том, что поведал Юнги? Можно ли Чонгуку доверить чужой секрет? Наверное, можно, раз тот носит звание лучшего друга — Его хотели убить. И пока преступник не найден, Юнги в опасности. — Что? — на лице искреннее изумление, — То есть... — Гуки, не спрашивай, пожалуйста, — почти умоляет Хосок, — это не моя тайна. Но я уверен, что Юнги обязательно тебе все объяснит, как только поправится. Он и так нарушил обещание, поэтому следующая порция пары ласковых прилетит уже точно в его адрес. Но прямо сейчас, видя словно вернувшегося из мертвых Чонгука, он не жалеет о содеянном. — Где он? — лицо младшего резко меняется. В голове появляется совсем бредовая мысль о том, что Хосок, возможно, хочет скрыть местонахождение его друга. Он не знает, откуда эта дурацкая паранойя, но ведь ничто не мешало прилежному воспитателю скрывать все эти годы преступника-психопата? — Где Юнги-хен? — повторяет более напористо, видя секундное обескураживание Хосока. — Говори сейчас же! Его эмоциональный фон расшатан достаточно, чтобы взрываться от любой мелочи. Только это вовсе не мелочь. Юнги ни за что бы с ним так не поступил, утаив о том, что жив, потому что это было бы очень жестоко. Хосок немного теряется от резкой перемены тона, но все-таки отвечает. — У меня дома. — Назови адрес! — Чонгук... — воспитатель выглядит так, будто на его плечи ложится неподъемный груз, придавливающий к земле. Будто тон, с которым произносит слова Чонгук, имеет прямое физическое воздействие. — Адрес! — Район Джун-донг, — это действительно не тайна Хосока, но скрывать местонахождение Юнги от Чонгука, который весь извелся в переживаниях, тоже неправильно. Хосок и не надеялся, что он, услышав правду, сразу успокоится и не будет требовать встречи. — По правой стороне от исторического музея будет четырехэтажное здание. Как только найдешь — набери, я тебя сориентирую. Хосок старается не думать о том, как теперь на него будет смотреть Юнги. Понятное дело, с презрением. И от этого совсем чуточку ноет внутри. Чонгук долго смотрит на воспитателя, словно ищет подвох, но Хосок не похож на того, кто будет обманывать в такой ситуации. Именно поэтому в следующее мгновение Гук срывается с места и чуть ли не бежит к выходу. Он и сам не знает, почему так себя ведет и откуда взялась эта непонятная злоба. Ощущение бурлящей внутри ярости затмевает даже светлую мысль о том, что Юнги все-таки живой, как и мечтал последние самые жуткие часы в своей жизни Гук. Покидая стены больницы, он думает лишь о том, что все люди алчные и никому нельзя доверять. Нужно отдать должное одному бездомному парнишке и сказать спасибо за такой горький опыт. Тэхён многому научил, перевернув мир Чонгука с ног на голову. На улице сильный мороз. Люди снуют туда-сюда в спешке, пытаясь побыстрее укрыться от колючего ледяного ветра. Погода вновь меняется, и вновь не в лучшую сторону. Стянутую от недавних слез кожу лица неприятно обвевает, но Чонгук не обращает на это никакого внимания. Ему вообще сейчас не до комфорта. Возле автострады, где собрался ловить такси, он останавливается и едва сдерживается, чтобы не долбануть ногой мусорный бак, стоящий неподалеку. Внутри все ещё бушуют эмоции, но этот ураган потихоньку угасает, встречая зимнюю прохладу, и до разума медленно доносится еще одно важное осознание — Чонгук снова наступает на те же грабли, ведь... Хосок не виноват. Более того, Гук ему обязан за спасение Юнги — это то, о чем никак нельзя забывать. И спустя еще несколько мгновений, Чонгук готов долбануть уже себя за такие противоречивые мысли. В последнее время он сам не свой: расклеился, разучился здраво мыслить, превратился в размазню. Он совсем потерялся и не понимает, как поступить правильно. Но если сбежит прямо сейчас, список сожалений пополнится ещё на один пункт. На него медленно, но уверенно надвигается то самое знакомое чувство вины и стыда, более присущее самому себе, нежели злость, от которых нельзя убежать так же легко, как от Хосока. Это то, что будет преследовать еще очень долго, если Чонгук сейчас не вернется и не извинится. Он всего лишь попросит прощение для успокоения собственной совести, и навсегда попрощается. Участвовать в этой истории больше не хочется. Пусть Хосок, Лиён и Тэхён остаются позади, а у него своя жизнь и свои проблемы. В конце концов, его друг в опасности и нужно поскорее с этим справиться, иначе Гук не переживет еще одну весть о смерти Мина. Нужно лишь сделать шаг назад, попросить прощение и проститься. Но. Чонгук и вправду размазня, раз ощущает сожаление после того, как так усиленно себя настраивал на хладнокровие. Он ожидал увидеть Хосока расстроенным, вернувшись назад в больницу, но никак не ждал, что это будет так невыносимо. Он так и застревает у выхода на лестничную площадку, не в силах сдвинуться с места, ибо смотреть на слезы едва не самого сильного человека на своей памяти становится практически невозможно. Хоть Чонгук знает его всего-ничего, но железное мнение успело сформироваться, ведь возможности проявить себя у Хосока было хоть отбавляй. И он проявил. Воспитатель стоит возле палаты Лиён и роняет горькие слезы, беззвучно содрогаясь. Он всеми силами пытается успокоиться, упорно вытирая каждую новую слезу мягким рукавом кардигана, поверх которого накинут больничный халат, но тщетно. А входить в таком состоянии не решается, потому что Лиён нужна стойкая опора и надежная защита, а никак не слезы. Господи, Чонгук даже не соизволил спросить, что случилось. Он не хотел быть мудаком, но последнее время поступал именно так. Уже ни в чем нет уверенности, он просто замер и наблюдает. Хосока действительно жалко. До такой степени, что ноги сами несут к нему. Никому неизвестно настолько сильно дарящий поддержку человек нуждается в ней же. И пройти мимо нельзя никак, ибо это уже не успокоение собственной совести, а искреннее желание помочь. Стоит подойти достаточно близко, чтобы тот заметил, как дверь палаты открывается и появляется голова Намджуна. Все говорит о том, что он собирался искать именно Хосока, и не совсем ожидал увидеть того у двери — видно по удивленному и одновременно облегченному взгляду. — Воспитатель Чон! — и недоговаривает, так как из палаты внезапно слышится слабый голос девочки. — Чонгук? — Лиён сонная и слабая, но упорно поднимается с постели, завидев знакомую фигуру в коридоре. Именно о ее пробуждении и хотел сообщить Намджун, ведь справиться с преступником — раз плюнуть, а как вести себя с пережившим стресс ребенком — без понятия. Паника. Поэтому найти Хосока, что попросил с ней посидеть, было жизненно необходимо. Хосок бросается к Лиён, забыв о своей боли, дабы успокоить и предотвратить попытки встать, что очень нелегко, когда сам весь на нервах, но подопечная будто не видит ничего, кроме Чонгука, и упрямо вырывается из чужой хватки. А тот, к кому обращаются, и вовсе теряется, замерев в прежней позе. — Гуки! — отчаянно зовет младшая Ким, не обращая внимание на взволнованного воспитателя, который умоляет успокоиться, — Тэ-Тэ с тобой? Пожалуйста, позови его сюда. Доверчивые детские глаза застают врасплох. Чонгук видит в них застывший страх: Лиён боится услышать правду, о которой и сама догадывается — видно ведь, но все равно цепляется за последнюю надежду, ибо что ещё остается? Гук не спешит отвечать, ведь сказанное, без сомнений, расстроит. Также не решается признаться, что он именно на той стороне, где все против Тэхёна. Решение это давно принятое и вряд ли изменится в ближайшее будущее. Разве что случится что-нибудь сверхъестественное, способное объяснить его странное поведение (а может вовсе не странное, а обычное?). — Прости, Лиён, он не со мной, — сочувствует обречённо, не решаясь входить в палату. Молчание, в такт которому Лиён не сводит глаз с Гука, утопая в каких- то своих воспоминаниях, затягивается. Чонгук тоже не может отвести взгляд. Внезапно возникает стойкое ощущение, что перед ним вовсе не тринадцатилетняя девочка, а вполне взрослый зрелый человек. Наружу выходит весь тот мрак, что так долго прятался внутри от чужих взглядов. Одному богу известно, столько повидали эти глаза, сколько хлебнули горя и сколько приложили сил, чтобы сохранить то детское веселье и озорство, присущее ровесникам из полноценных счастливых семей. Лиён удивительная. Она неимоверно сильная и стойкая, умеющая ценить то, что есть, способная отыскать радость в мелочах. И сейчас она пытается быть сильной, сдерживая слёзы. — Его забрали... — внезапно говорит она и по бледному изможденному лицу начинают скатываться крупные слезы. — Они напали на Тэхёна, избили и забрали. Я ничего не смогла сделать, — голос напряжен, дрожит. А смысл сказанного вызывает мурашки. Хосок растеряно смотрит на Лиён, а затем на Гука. Видно, что он сам слышит это впервые. — Куда забрали? Кто? — в изумлении обнимает подопечную за худые плечи. Он пытается говорить спокойно, но дрожь в голосе выдает жуткое волнение. — Не знаю, — мотает головой младшая. — Я видела их впервые. — Её сняли с поезда, — говорит негромко Чонгуку Намджун. Он лично присутствовал, когда поступил вызов, — стюард сообщил, что девочка была напугана и просила о помощи взрослых. Ким посадил ее прямо во время отправки. Свидетели уверяют что видели, как на молодого мужчину напали трое, а затем утащили его куда-то. Чонгук молчит, переваривая информацию. Кто напал? Куда забрали? Удары сердца отдаются в глотке, стоит представить жуткую картину. Вся эта история настолько непонятна, что голова пухнет. Но желание откреститься от всего ещё тлеет внутри, вот только... Лиён. Он чувствует, что не может бросить девочку в беде, ведь та просит о помощи именно его. Не Хосока, не Намджуна, ни кого-нибудь другого. — Тэ-тэ в беде... — давит по больному, усугубляя ситуацию. Совесть не выдерживает, сердце тоже. Чонгук на грани. Ведь не может предать, когда на него так рассчитывают. Он переступает порог — как в реальности, так и ментально, руша все выстроенные преграды, и обнимает девочку. Разве можно иначе? Если все существо тянется в желании помочь и успокоить. Лиён видит в нем поддержку, и это придает немало сил, заставляет поверить в того хорошего Чонгука, что однажды вернулся в Итэвон и спас бездомного мальчишку, позаботился, подарил тепло и уют, не прося ничего взамен. Неважно, что Тэхён приставил к его сердцу дуло пистолета — это на его совести. А совесть Чонгука — уже другая история. Мозг словно идет на перезагрузку. Стены рушатся. И хоть сам того еще не понял, уже думает над тем, с чего начать поиски. А Лиён, будто ощущая, немного успокаивается, не давая истерике затуманить разум. Она повидала многое в этой жизни, но все равно сохранила ту добрую наивность и не утратила веру в людей. Она верит Чонгуку. — Я обязательно его найду, обещаю, — и это вовсе не пустые слова. Чонгук никогда не бросал слов на ветер, — Только ты должна мне помочь. Секундное помешательство? Нет. Скорее очень долго вынашиваемое решение, со всеми сомнениями и войнами противоречивых мыслей. Намджун закрывает дверь в палату и достает блокнот с ручкой, дабы записывать информацию, которую собирается рассказать Лиён. У него есть неплохой смартфон, на котором можно включить диктофон, но полицейский предпочитает по старинке. Он делает заметки, внося в процессе некоторые собственные мысли, те, что самые первые и самые ясные, пока голова свежая. Лиён излагает все подробности, стараясь не упустить ни малейшей детали. Хоть очень сильно переживает, старается держаться. Неизвестность пугает, но рядом те, кто обязательно помогут. Картина вырисовывается весьма неутешительная и рождает все больше вопросов, нежели ответов. Лиён вспоминает, как Тэхён неожиданно оказался в доме ее приемных родителей, буквально стащил сестру с кровати, тепло одел, на скорую руку собрал рюкзак и спешно покинул дом, ничего толком не объяснив. Всем взрослым в палате становится ясно, что девочка не знает о том, как именно попал в дом Тэхён и каким именно образом заставил родителей отдать приемную дочь. Они куда-то бежали. Очень долго добирались, будто прячась ото всех. Тэхен ничего не говорил, пребывая в непривычном для Лиён нервозном состоянии, а она боялась спрашивать. Стало внезапно очень страшно. Ночь выдалась тяжелой для обоих. Уже возле железнодорожного вокзала Тэхён остановился и внезапно крепко обнял сестру, заверив, что все будет хорошо, что он не даст её в обиду. Но девочка почему-то не поверила. И вскоре настигло плохое. Тэхён засуетился с тройной силой, как только на улице посветлело и на платформе появились люди. Он вроде как хотел купить билеты, но резко передумал и затолкал сестренку в поезд, который уже отправлялся. Но сам Тэхён не зашел следом. Когда Лиён это поняла, было слишком поздно — дверь закрылась. Ким улыбался с жуткой печалью и махал сестре рукой с влагой на глазах, а потом… Лиён делает глубокий вдох. Воспоминания очень болезненные, на них уходят последние силы. — Трое мужчин… Тэ-Тэ будто знал… Один из них подбежал и сильно ударил его, — горло давит все сильнее, говорить труднее, — Потом двое других начали избивать его прямо на земле. Он даже не сопротивлялся. — новая порция горьких слёз прорывает слабую оборону. — Когда они его подняли, он уже не... Хосок сглатывает и отворачивается к окну. Намджун внимательно следит за ребёнком, делая какие-то свои выводы. — Дальше я не видела, потому что поезд тронулся. — под завершение Лиён уже не сдерживает слёзы. На этом все, рассказ окончен. Чонгук быстро смахивает наваждение и обнимает девочку крепко-крепко. — Я верну тебе Тэхёна, ты мне веришь? — внезапно для себя говорит он и заставляет посмотреть в глаза. — Веришь? Лиён робко кивает, позабыв на секунду об подступившей истерике. Глаза красные, переполнены печалью. В них больно смотреть. — Тэхён сильный, ты сама это знаешь. И я знаю. — сюсюкаться и врать, дабы успокоить, нет смысла. Лиён давно не маленькая и не глупая, сама прекрасно всё понимает. — И ты тоже должна быть сильной, иначе не сможешь задушить его в объятиях при встрече. Чонгук улыбается, излучая уверенность, и Лиён заражается этим чувством. Она обнимает в ответ так крепко, насколько способна. — Уже скоро сможешь обнять и его. Лиён сильная девочка, но кто сказал, что она в одиночку должна преодолевать проблемы? Пока есть ответственные старшие, она должна оставаться ребёнком. Хосок поворачивается с покрасневшими глазами и благодарно кивает, помогая Лиён лечь обратно, когда Гук отстраняется. Вошедшая медсестра негодует от количества посетителей и просит всех разойтись, готовя шприц с лекарством. Покидая светлую палату, Чонгук оборачивается и ощущает непреодолимое желание забрать Лиён — это еще одна причина, по которой хочется поскорее найти Тэхёна. Он с решимостью направляется к выходу, не желая терять больше ни секунды, но Джун останавливает на полпути, хватая за локоть и уводя от лишних глаз. — Это насчет прошлого Ким Тэхёна, — поясняет он, и оба сворачивают на лестничную площадку, где людей поменьше. Гук весь во внимании. — Отправленная анонимом информация на него очень помогла, но там все туманно. — Конкретнее? Намджун впервые выглядит неуверенно, и Чонгука это немного удивляет. И пугает, наверное, тоже. — Хосок ведь рассказал тебе свою версию произошедшего, да? — Тебе, как вижу, тоже, — соглашается Гук. В проницательности Намджуна он не сомневался никогда, скрывать что-то бессмысленно. — Это правда? — Пока что весомых доказательств нет, но все указывает именно на то, что Тэхён не убивал мать. — А как же его дело? Чонгук не видел досье собственными глазами, но прекрасно помнит к каким выводам пришел Юнги, прислав два сообщения перед тем, как Тэхён достал пистолет. — Там только первоначальные сведения, то есть, собранная свежая информация, не проанализированная и не оснащенная уликами. Чонгук усиленно напрягает мозг. — Убийство матери мог совершить его отец, спровоцировав у сына состояние аффекта, которое подтолкнуло на ответное убийство. Чонгук хмурится еще больше от услышанного термина. — Правильно ли я понимаю, что состояние аффекта расценивается как смягчающее обстоятельство? — Правильно, Чонгук. — полицейский удовлетворен выводом. — Тэхёна могут оправдать? — Могут, если делом заняться всерьез. Чонгук открывает рот и сразу же закрывает. Он не вправе просить о таком… — Я уже над этим хлопочу, — вместо этого говорит Намджун. — Правда? — Чонгук удивлен. Внутри разгорается надежда. — Правда. Но сначала мы должны найти Тэхёна, а уж потом разбираться с остальным. — Да, — подхватывает Гук. — У меня есть парочка предположений, можно съездить прямо сейчас. Настрой боевой, подмога рядом, а Юнги… подождёт. Пускай помучается пару часиков в одиночестве за то, что посмел скрыть от лучшего друга свою… живучесть? — Нет, Чонгук, — осаживает Намджун, — «Мы» — это я и другие полицейские, а ты едешь домой и ждешь вестей, — а встречая ответное непонимание, объясняет, — Пожар, помнишь? Чёрт. Намджун слишком проницательный, а Чонгук полный идиот, раз забылся. Он должен скорбеть, чтобы ни в коем случае не спалиться. Рано или поздно все всё узнают, но до того времени Юнги сможет скрыться как от полиции, так и от недоброжелателей. Конечно, есть и другая сторона Чонгука, которая хочет все рассказать Намджуну, видя его желание помочь, попросить совета — все-таки не чужие люди, но в таком случае Юнги светит тюрьма. — Конечно, — Гук мрачнеет от своих же мыслей, и это очень кстати в данной ситуации. — Только одного не понимаю, — мысли перевешивают в сторону того же Тэхёна. — Почему Хосок не рассказал то же самое на допросе после того, как Тэхён похитил сестру? Он ведь знал его историю с самого начала. — Я спрашивал у него то же самое, — Намджун прислоняется спиной к стене и скрещивает руки. — Он был уверен, что никто даже разбираться не будет — поставят клеймо убийцы и упекут за решетку пожизненно, когда найдут. Знал ведь, что кто-то убрал информацию из базы, и боялся светить. Надеялся, что всё обойдется и Ким одумается и вернется. Люди часто делают ошибки в стрессовой ситуации, — подытоживает полицейский и Гук молча соглашается. В ином случае Тэхён бы не убил отца, а Юнги не ступил на скользкую дорожку. — Возможно ли, что именно Хосок причастен к исчезновению этой самой информации? — Чонгук вспоминает растерянный взгляд воспитателя, когда обвинил в том же. — Вряд ли, — Намджун поджимает губы, — Хосок не блещет навыками хакера, я это уже проверил, а подобная услуга в рядах преступников очень не дешевая. Не думаю, что у простого воспитателя нашлась бы такая сумма. Это мог сделать кто-то другой, но больше близких у Кимов нет, поэтому придется изрядно попотеть, чтобы выяснить. — Почему он так поступил? — наконец, самый важный и сложный вопрос, на который, увы, нет ответа. Конечно же, речь о Техёне. — Это я тоже попытаюсь выяснить. У Намджуна есть кое-какие зацепки и предположения по поводу этого, благодаря показаниям Хосока. Он хорошо изучил характер мужчины и нашел нужный подход, в результате которого тот выложил всё, как на блюдечке. Достаточно было просто подойти, посочувствовать и пообещать помощь. Уверенности, что во всей этой истории замешано третье лицо (пока неизвестное), сомнений не оставалось. Намджун чувствовал, что ответ перед носом, но последний узел в клубке никак не хотел распутываться. Найти нужную нить, дернув за которую, дело раскрылось бы, пока не получалось. — Езжай домой и поспи, выглядишь хреновато, — опять этот изучающий взгляд. Актер из Чонгука так себе, так что лучше послушаться и ускользнуть от проницательных глаз, пока не растрепал о Юнги языком тела (или как там ещё считывают информацию сыщики). — А ты? — Буду продолжать искать Тэхёна. В связи с последними событиями, он у нас теперь жертва. Именно о поисках и хотел услышать Чонгук. — Спасибо, хён. Ты не представляешь, как я ценю в тебе чувство справедливости. Ты самый лучший коп!       Намджун кривится. — Ну или комиссар. — Уже лучше, — мягко улыбается мужчина, — Надеюсь, когда-то я тоже смогу оценить в тебе то же самое. Гук не сразу понимает, к чему последние слова. Он так воодушевлен поддержкой, что смысл сказанного доходит позже. Неужели Намджун подозревает, что дело Юнги пахнет керосином? И взгляд у него такой… двусмысленный. Цепкий. Проницательный. Но больше полицейский ничего не говорит. Даже если подозревает — а уверенности в этом все больше — то почему-то молчит. Помогает? Ждет, когда Гук сам к нему обратится? В любом случае проверять не хочется. Чонгук кланяется на прощание и сбегает. Совет вернуться домой и хорошо отдохнуть пролетает мимо ушей. Сначала к Юнги. Все-таки нужно убедиться, что с драгоценным хёном все в порядке, и подробнее расспросить о человеке, который заплатил за удаление информации о Тэхёне. Возможно, он вспомнит какие-то детали и это даст зелёный свет в продвижении дела. Чонгук не сыщик, но чувствует, что заказчик из прошлого Тэхёна может быть связан с последними событиями. Если нет, придется снова искать Кима на удачу. На лестнице он совершенно случайно сталкивается с молодой парой в сопровождении полицейского, которые выглядят, мягко говоря, подавлено. Вроде бы ничего примечательного, ведь на этом этаже детское отделение — много опечаленных родителей, но садясь в такси, запоздало понимает, что это были, скорее всего, те самые приемные родители Лиён. Злятся ли они на Тэхёна? Ненавидят ли его? Почему-то очень сильно хочется узнать...