Бесчувственный Чурбан

Неделя, последовавшая за библиотекой, превратилась в какой-то лихорадочный сон. Гермиона Грейнджер, всегда гордившаяся своим самоконтролем и рациональным складом ума, обнаружила, что больше не способна связно мыслить. Она путала ингредиенты на Зельях. Она забыла сдать эссе по Трансфигурации — она, которая никогда ничего не забывала. Она дважды прошла мимо нужного кабинета и очнулась только в конце коридора, не понимая, как там оказалась. Малфой тоже был сам не свой. Он стал резче. Огрызался на Забини, который всего лишь спросил, который час. Швырнул учебником в стену в гостиной Слизерина, когда Нотт заметил, что у него дрожат руки. А однажды, проходя мимо Гермионы в коридоре, он вдруг остановился — резко, как вкопанный, — развернулся и пошёл в противоположном направлении, хотя явно направлялся в Большой зал. Свидетелем этой сцены стал Невилл Лонгботтом, который потом рассказывал Полумне, что у Малфоя было такое лицо, «будто он увидел привидение и одновременно сам хотел им стать». — Они оба сходят с ума, — констатировала Полумна, сидя в гостиной Гриффиндора с чашкой остывшего какао и глядя на Джинни своими светлыми, чуть рассеянными глазами. — Это уже не смешно. От них идёт такой сильный магический резонанс, что мои серьги вибрируют. Джинни, знавшая Полумну достаточно давно, чтобы не спрашивать про серьги, просто кивнула: — Я пыталась поговорить с ней. Она сказала, что всё в порядке. Потом извинилась. Потом вдруг начала плакать, сказала, что она «самая большая дура в Хогвартсе», и заперлась в ванной. — Может, она и есть дура, — задумчиво произнесла Полумна. — Но дура счастливая. Просто она пока этого не знает. — Мы ничего не можем сделать, — вздохнула Джинни, отставляя чашку. — Пока они сами не поймут, мы бессильны. — Понимание — это такая странная вещь, — Полумна посмотрела куда-то в окно, где сгущались сумерки. — Иногда оно приходит не тогда, когда ты смотришь на человека, а когда ты смотришь на пустой стул, где он сидел. Но это тоже понимание. Просто другое. Джинни промолчала. Она давно усвоила: если Полумна говорит загадками, в этих загадках почти всегда спрятана истина. А Гермиона тем временем лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Она только что вернулась из ванной, где проплакала полчаса, сама не понимая почему. Вернее, понимала, но отказывалась это признавать. Она вспоминала сегодняшний урок Зельеварения. Он сидел через два стола, и она чувствовала его присутствие затылком, спиной, каждым позвонком. Она ни разу не обернулась. А когда Слизнорт объявил, что они будут работать в парах, у неё внутри всё оборвалось. Слизнорт, по своему обыкновению, начал распределять пары по алфавиту, и она вдруг поняла, что её фамилия идёт сразу после фамилии Макмиллана, а значит, её партнёром будет... Но Слизнорт, к счастью или к несчастью, отвлёкся на что-то и махнул рукой: «Работайте с теми, с кем сидите». Гермиона выдохнула. Малфой, сидевший через два стола, тоже, кажется, выдохнул. Она заметила это краем глаза. Или ей показалось. «Показалось, — сказала она себе в подушку. — Всё показалось». А в подземельях Слизерина Драко Малфой сидел в кресле у камина и смотрел в огонь. Он не спал уже вторую ночь. Забини, который делил с ним комнату, делал вид, что спит, но на самом деле наблюдал за другом сквозь полуопущенные ресницы. Он видел, как Драко то встаёт, то садится, то ходит из угла в угол. Видел, как он закрывает лицо руками и сидит так подолгу, не шевелясь. Блейз Забини был не из тех, кто лезет в душу. Но на следующее утро, когда Драко особенно резко ответил на какое-то замечание Пэнси Паркинсон, он не выдержал. — Малфой, — сказал он, когда они остались вдвоём после завтрака. — Я скажу один раз и больше не буду. Если тебе есть что сказать Грейнджер — скажи. Потому что ты уже который день похож на человека, которого пытают Круциатусом, и мне, честно говоря, надоело прикрывать тебя перед остальными. Драко побелел. — Я не понимаю, о чём ты, — сказал он ледяным тоном. — Понимаешь, — спокойно возразил Забини. — Просто боишься. Но я тебя предупредил. И вышел, оставив Драко одного. Драко смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как внутри что-то закипает. Не на Забини — на себя. Забини был прав. Он боялся. Боялся так, как не боялся даже тогда, когда Тёмный Лорд вызывал его к себе в кабинет. Боялся, что если он откроет рот, если сделает хоть один шаг навстречу, она посмотрит на него с отвращением. Засмеётся. Или, что ещё хуже, промолчит. И он молчал. А Гермиона тем временем сидела в библиотеке и смотрела на пустой стул напротив. Тот самый стул, на котором он сидел несколько дней назад. Она приходила сюда каждый вечер. Она говорила себе, что работает над эссе. Но на самом деле она ждала. Ждала, что он снова придёт. Возьмёт книгу. Сядет напротив. Спросит что-нибудь — неважно что. Но он не приходил. «Так даже лучше, — говорила она себе. — Меньше поводов для глупых фантазий». Но легче от этого не становилось. Хогвартс жил своей жизнью. Уроки шли своим чередом. Студенты влюблялись, ссорились, сдавали экзамены. А двое — гриффиндорка и слизеринец — ходили по одним коридорам, дышали одним воздухом и разрывали себя изнутри, убеждённые, что их чувства — самая невозможная вещь на свете. Джинни, глядя на подругу, качала головой и молчала. Она уже сказала всё, что могла, и боялась сказать больше — потому что Гермиона в любую минуту могла взорваться. Она уже взрывалась. Кричала, что всё это бред, что Малфой смотрит на неё с презрением, что Джинни ничего не понимает, что она сама ничего не понимает и что она больше не хочет об этом говорить. А через час извинялась, чуть не плача. Забини, глядя на Драко, тоже молчал. Он видел, как друг балансирует на грани срыва, и понимал, что одно неосторожное слово может столкнуть его в пропасть. Они были похожи на двух оголённых проводов под напряжением: сойдутся — ударит током. Но и порознь не могли. Весь Хогвартс, казалось, затаил дыхание. Даже портреты перестали сплетничать, когда эти двое оказывались в одном коридоре. Даже Пивз однажды воздержался от шутки, увидев, как Малфой, бледный, с тёмными кругами под глазами, проходит мимо Грейнджер, и оба замирают на долю секунды, прежде чем разойтись в разные стороны. Что-то назревало. Что-то должно было случиться.