Бесчувственный Чурбан

Событие, которое всё изменило, произошло в четверг. На улице лил холодный октябрьский дождь, и учеников седьмого курса отправили на практическое занятие по Травологии в теплицу номер четыре — самую старую и самую дальнюю. Ветер срывал последние листья с Запретного леса, а небо было такого оттенка серого, какой бывает только в середине осени. Профессор Спраут поручила студентам пересадку мандрагор-подростков — задача требовала осторожности, сосредоточенности и наушников. Гермиона работала молча, погружённая в свои мысли. Джинни стояла рядом, но не заговаривала. Слизеринцы расположились на противоположной стороне теплицы, и среди них — Малфой. Гермиона запретила себе смотреть в ту сторону. Она очень старалась. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Один из когтевранцев — молоденький пятикурсник, помогавший профессору Спраут, — споткнулся о корень разросшейся ядовитой тентакулы. Горшок с тентакулой качнулся на полке, потерял равновесие и полетел вниз. Прямо над тем местом, где работала Гермиона. Она не заметила. Она стояла спиной. Малфой заметил. Никто не понял, как он оказался рядом так быстро. Он просто сорвался с места — без палочки, без раздумий, — пересёк теплицу в три шага и закрыл её собой. Горшок разбился о его плечо. Щупальца тентакулы хлестнули по его спине, оставляя багровые полосы, но Гермиона даже не вздрогнула — только от неожиданности, когда он вдруг оказался рядом, прижав её к столу. — Малфой! — ахнула профессор Спраут. — Мистер Малфой, вы… — В порядке, — процедил он, отстраняясь от Гермионы. — Тентакула не ядовита в октябре. Я знал, на что шёл. — Вы должны немедленно пойти в больничное крыло! — Это просто царапины, — повторил он с нажимом. И, не глядя на Гермиону, добавил: — Повезло, что я помню материал четвёртого курса. В отличие от некоторых. И ушёл. Просто развернулся и ушёл, не дожидаясь конца занятия. Слизеринцы переглядывались. Забини смотрел вслед другу с выражением, которое можно было принять за гордость. Профессор Спраут, опомнившись, отправила когтевранца-пятикурсника отрабатывать наказание и велела всем продолжать работу. А Гермиона стояла, вцепившись в край стола, и не могла пошевелиться. Он бросился под тентакулу. Ради неё. Не думая — то есть, может быть, и думая, потому что он знал, что она не ядовита в этом месяце, он помнил это с четвёртого курса, но он всё равно бросился. Он мог ошибиться. Он мог перепутать месяц. В конце концов, это просто рефлекс — закрыть собой человека от удара. Разве это рефлекс для того, кто называл тебя грязнокровкой шесть лет? — Гермиона, — тихо позвала Джинни. — Ты как? — Ничего, — ответила она деревянным голосом. — Я в порядке. — Он спас тебя. — Он просто оказался рядом. — Гермиона, он пересёк всю теплицу. Он стоял на другом конце. — Он знал, что тентакула не ядовита. Он сам это сказал. — А если бы она была ядовита? Ты думаешь, он бы не прыгнул? Гермиона подняла глаза. В них стояли слёзы — не благодарности, не облегчения, а самой настоящей паники. — Я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю. Почему он это сделал? Зачем ему это? Джинни и Полумна нашли её вечером в гостиной Гриффиндора. Она сидела на подоконнике, глядя в темноту, и даже не обернулась на их шаги. — Он спас меня, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Он знал, что тентакула безопасна. Но он всё равно прыгнул. Зачем? Чтобы потом сказать, что я не знаю материала? Это глупо. Это нелогично. Это… — Это поступок человека, которому ты небезразлична, — тихо сказала Полумна. — Когда человеку кто-то небезразличен, он не думает о логике. Даже если он знает, что опасности нет, он всё равно хочет быть тем, кто примет удар. — Но я ему безразлична! — Гермиона резко обернулась. — Он всегда смотрел сквозь меня! Он называл меня грязнокровкой! Он… — Он изменился, — перебила Джинни, присаживаясь рядом и беря её за руки. — Ты сама это видела. Он читает книги без названий. Он отвечает за тебя на Трансфигурации. Он помнит запахи, связанные с тобой. Он ждёт тебя в библиотеке. Он закрыл тебя собой. Что ещё должно случиться, чтобы ты поверила? — Я не знаю! — Гермиона вырвала руки. — Может, он просто… может, это всё совпадения! Может, он сам не понимает, что делает! — А может, — спокойно сказала Полумна, — ты единственная, кто не понимает. Гермиона замерла. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась — беззвучно, только плечи вздрагивали. — Я не могу, — прошептала она сквозь слёзы. — Я не могу в это поверить. Потому что если я поверю, а это окажется неправдой, я не переживу. Понимаете? Я лучше буду думать, что мне всё показалось, чем… Она не договорила. Джинни обняла её, прижала к себе и не отпускала, пока рыдания не стихли. А в подземельях Слизерина Драко Малфой сидел без рубашки, пока мадам Помфри обрабатывала его спину. Царапины были неглубокими, но длинными — три багровых полосы через всю спину. Он морщился, но молчал. Забини стоял у дверей, скрестив руки. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — спросил он, когда мадам Помфри ушла. — Спас Грейнджер от горшка, — Драко пожал плечами и тут же поморщился от боли. — Ничего особенного. Тентакула была не ядовита, я знал это. Просто не хотел, чтобы она порезалась осколками. — Ты пересёк теплицу за две секунды. Ты закрыл её собой. На глазах у всей школы. Осколки могли попасть тебе в лицо, между прочим. — Не попали же. — Драко, — Забини впервые за долгое время назвал его по имени. — Ты понимаешь, что теперь каждый, у кого есть глаза, знает? — Знает что? — Что ты влюблён в неё. И знаешь, что самое смешное? Она, кажется, единственная, кто этого ещё не понял. Драко ничего не ответил. Он натянул рубашку, застегнул манжеты и только потом произнёс — ровно, спокойно, без вызова: — Это ничего не меняет. Я не собираюсь ей ничего говорить. И не собираюсь ничего менять. Просто… пусть с ней всё будет в порядке. Этого достаточно. Забини покачал головой, но промолчал. Он знал: спорить бесполезно. Драко Малфой, который без колебаний закрыл собой гриффиндорскую грязнокровку — зная, что опасности нет, но всё равно не желая, чтобы хоть один осколок коснулся её, — всё ещё не верил, что достоин даже её взгляда. А Гермиона, засыпая в ту ночь, думала о том, как его плечи сомкнулись над ней, заслоняя от удара. Как он даже не посмотрел на неё потом. Как ушёл, не оборачиваясь. И она повторяла про себя, как молитву: «Показалось. Он просто помнил материал. Он просто не хотел, чтобы кто-то пострадал. Ничего личного». Но впервые за долгое время это слово не приносило успокоения.