Через трещины в нас проникает свет

Этой ночью он подрывается на кровати и шумно дышит, в голове всё ещё крутятся картинки из плохого сна. Америка. Счастливый Чимин, известный танцор Пак Чимин, который решил остаться жить на другом континенте. С другими людьми, с другим парнем, оставив Юнги позади. Так глупо, но эти страхи — то, чего на самом деле боится Юнги. Остаться одному в этом городе. Да, раньше он так и жил, вот только тогда он не знал, какого быть с Чимином. Всегда лучше, когда ты не знаешь. И когда ты пробуешь запретный сладкий плод... Как от него потом отказаться? Загадка. Постель пустая в два часа после полуночи. Чимин ещё не ложился? Из гостиной доносятся какие-то шорохи, и Юнги сползает с кровати, чтобы проверить. Последнее, что он ожидает там застать, это танцующего Чимина. — Разминка в два часа ночи? — О, хён, прости. Разбудил? Хосок прислал мне видео с хореографией. Ну, с её частью. — Ясно, — сердце Юнги неприятно скрепит. — Тогда... не буду отвлекать, что ли. — Да я уже закончил. Сейчас в душ и к тебе, — Чимин почти пролетает мимо него, целуя в щеку. Юнги слабо улыбается, а затем падает на диван и осматривается вокруг. На столике стоит ноутбук, бумаги Юнги сдвинуты аккуратной стопкой на край. Где-то там среди них есть одна незаконченная песня, над которой Юнги бьется уже неделю или около того. Но мысли об Америке убили всё вдохновение. Он писал её о Чимине, по правде говоря. Не то, чтобы для него, но о нём. И она станет одной из песен, которые останутся лежать где-то в шкафу, далеко на полке, но близко к сердцу. Юнги возвращается в постель и просто пялит в потолок. Сна ни в одном глазу, в мыслях вертится эта чертова Америка. А они с Чимином даже не обсуждали эту ситуацию. Будут ли? Ведь нельзя просто взять и уехать в другую страну на месяц. Или даже на семь. Не так это работает в отношениях. Но Юнги боится поднимать эту тему, он просто не вывезет её. Даже если надо. Боже, он просто противоречит сам себе. За своими мыслями Юнги не замечает, как Чимин осторожно ложится возле него и смотрит пристально. Взгляд старшего всё ещё направлен в потолок, страшные и раздирающие сердце мысли продолжают вертеться в голове вместе в воспоминаниями о кошмаре. Чимин ласково касается пальцами щеки своего парня, заставляя того вернуться в реальность. — Ты очень глубоко ушёл в себя. Я же вижу, что тебя что-то тревожит. — Америка, — резко выдаёт Юнги, и он не знает, что делать с этим. Просто сказал. А дальше, как получится. Чимин кусает нижнюю губу пару секунд, а затем устраивается прямо на груди своего хёна, принимаясь нежно гладить его по выпирающим ключицам. — Я думал об этом, — тихо начинает он, заставляя старшего задержать дыхание. — Мы поедем туда через семь дней. На три недели, и это не месяц, даже меньше. Если мы не выиграем, то просто вернёмся сюда, и всё пойдёт своим чередом. А если выиграем... Вероятность мала. Очень. Там люди со всего мира, трудно будет взять первое место. — Но если это случится? — Если это случится... Я не откажусь от стажировки, как и Хосок. Тогда нам придётся нелегко. — Спасибо, я-то не догадывался, — ядовито отвечает Юнги, за что Чимин бьёт его ладошкой по груди. — Не надо так. Я буду приезжать. Я обязательно приеду, обещаю. Конечно, я не смогу летать туда-сюда несколько раз в месяц, но я не брошу тебя здесь надолго. Хорошо? Мы справимся. Если мы оба будем бороться за наши отношения, всё будет хорошо. Я не хочу тебя терять. Камень на груди Юнги становится чуть легче, но полностью не исчезает. По крайней мере, они будут видеться и не пройдёт семи месяцев без единой встречи. — Мы договорились? — уточняет Чимин, не дождавшись ответа от Юнги. — Да. Полагаю, что да. — Поговори со мной, если это тяжело. Потому что я тебя понимаю. Правда, понимаю. Мне тоже будет трудно. Несмотря на обстановку и, вероятно, большую занятость, я тоже буду скучать по тебе как сумасшедший. Я уже привык к... нам. Вот так, в твоей кровати. В твоей квартире. Ко всему этому. И к твоему угрюмому личику, конечно, — с улыбкой добавляет последнее Чимин и перемещает руку с груди на щёку хёна. — Оно всё равно милое в своём роде. — Я бы поспорил, но ты прав, оно правда угрюмое. — Хён, — вздыхает Чимин и забирается на его бёдра, чтобы чётко видеть лицо напротив. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Мы же договорились, что ничего не скрываем друг от друга. — Ты знаешь, что я не люблю все эти... разговоры. — Знаю. Поэтому я и пытаюсь вытянуть их из тебя. Я не настолько хорош в чтении мыслей. — Я не хочу говорить об этом. Мне некомфортно, — устало отвечает Юнги, отводя взгляд. — Да и говорить не о чем. Ты всё уже сказал. Чимин хмурится, пытаясь поймать глаза своего хёна в ловушку. Но это бесполезно. Если Юнги что-то не хочет делать, заставить его очень тяжело. — Всё будет хорошо. — Да, с шестнадцатью-то часами разницей. — Мы справимся. Заканчивай со своим пессимизмом, пожалуйста. Он не помогает. — Это реализм. Благодаря нему голова трезвая и мыслишь объективно. Нет всеми любимого тумана счастья. — Нет, Юнги, ты пессимист. — Будешь со мной спорить? — Да, если я вижу, что ты ошибаешься. В тебе реализма одна миллионная, наверное. Не больше. — В тебе столько же. Ты оптимист до мозга костей. Вот у тебя сознание действительно в тумане. Причём розовом. — Прекрати, — просит Чимин. — Прекращу, если ты перестанешь смотреть на нашу ситуацию в таком свете. — Твоя позиция расстраивает. — Да что ты? — притворно удивляется Юнги. — Жизнь вообще штука вредная, расстраивать — её второе имя. Что, все ещё хочешь поговорить про Америку? — Так, закрыли тему. Ложимся спать? Уже поздно, — Чимин откровенно устал, тяжелые заявления Юнги на ночь – это последнее, что он хотел получить. Нельзя было что ли до утра подождать с этим разговором? — Тебе бы перестраиваться на другой режим. В Лос-Анджелесе сейчас уже позднее утро, — усмехается Юнги, а затем каменеет, когда Чимин слезает с него. — Ты куда? А младший уже просто не выдерживает. Нервы у него совсем не железные, он не может, как Юнги, просто усмехнуться и послать. Чимин больше падок на эмоции, чем Юнги. — Домой, — прохладно отвечает Чимин, забирая из шкафа свои уличные вещи. — Я не хочу больше разговаривать с тобой. — Да ладно тебе. — Не «ладно»! Ты такой... Тебе совершенно плевать на чувства других, даже на мои. Ты думаешь, что я радуюсь тому, что, наконец, сваливаю от тебя? Нет, — Чимин отвечает сам себе и поспешно переодевается. — Ты расстроен. Ты очень расстроен, я знаю, но я тоже, Юнги! Это и меня выворачивает наизнанку, но я знаю, что если буду мыслить как ты, я просто повешусь в этой дерьмовой, по твоим словам, Америке. А я этого не хочу. Неужели так сложно просто поддержать меня, как это пытаюсь делать я? Почему нельзя просто сказать, что всё будет хорошо? Я хочу приложить все усилия, чтобы мы справились. Но ты до тошноты эгоистичный, ты думаешь только о своей безопасности. Главное, чтобы тебе одному было хорошо, один хочешь переварить свою тоску и боль. Но на моё состояние тебе, очевидно, плевать, ведь я еду в Америку, я должен быть до безумия счастлив, зачем мне думать о каком-то там Юнги, действительно! Ты настолько недооцениваешь мои чувства? Ты о них задумывался хоть раз? Прошло много времени с тех пор, как я просто симпатизировал тебе, как странному парню, который смотрит на всех своим особенно тяжёлым взглядом и пишет глубокую лирику. Я... Чимин замолкает, чтобы не сказать лишнего в порыве злости. Не так должно прозвучать его первое признание. — Я хочу проветрить голову. Не ходи за мной. Иначе я наговорю лишнего, о чём могу пожалеть позже. Тебе это, вероятно, знакомо. Юнги слышит хлопок входной двери и кричит в чиминову подушку на второй половине кровати. Сколько раз он ещё будет всё портить? Каждая секунда вместе драгоценна, время бежит, словно песок сквозь пальцы. Его всё меньше, а Юнги словно трясёт этот сосуд, мечтая высыпать весь песок сразу. Как перестроить себя так, чтобы стать лучше? Он хочет говорить о своих чувствах без страха, усмирить рвущийся наружу сарказм, изменить свой характер и показать, что, вообще-то, ему не всё равно. Он просто по-другому не умеет. Пытается, но не получается. Где-то в Сеуле, далеко от квартиры Юнги, в четыре часа под утро Ким Тэхён подрывается в постели от телефонного звонка. И ещё больше его удивляет имя абонента. — Минни? Что-то случилось? — хрипло спрашивает Тэ, продирая глаза от крепкого сна. — Я могу приехать? — тут даже просыпаться не надо, он чувствует, насколько плох Чимин, прямо по его голосу — тяжелому, едва слышному и проплаканному. — Конечно. Где ты сейчас? — Не знаю. Я гулял и забрёл куда-то. Я доеду на такси. — Естественно на такси. Ты разве... Не у Юнги-хёна? Чимин шумно дышит в трубку, и Тэ всё слышит без слов. — Прости. Ничего не говори, просто приезжай. Чай? — Чего-нибудь покрепче. — Будет сделано. Пока Юнги, чередуя глотки чая с написанием строчек на бумаге, старался пережить эту ночь, Чимин на квартире у Тэхёна пил соджу и говорил о том, как дерьмово поступил Юнги и он сам, наверное, тоже. Все накосячили. Теперь страдали.

***

— Дай ему трубку, — рычит Юнги на Хосока, нервно накручивая круги по студии. — Он не хочет говорить с тобой. И я его понимаю. Остыньте оба, потом разберётесь. — У нас нет этого ебучего времени, Хосок. — Даже если я протяну ему телефон, он не возьмёт. Хоть ты голос сорви. — Тогда... Скажи, что мне безумно жаль. И я хочу извиниться. И что у нас и так мало времени, мы не можем тратить его на ссоры, не сейчас. — Передам. Но ты, конечно, скотина полная, Юн. — Я знаю, не нужно мне напоминать об этом двадцать раз на дню. Юнги отключается и падает на диван, раздраженно откидывая телефон в сторону. Без Чимина он чувствует себя выпотрошенным. Уставшим. Время у них и так поджимает, осталось меньше недели. Они не могут просто... быть порознь всё это время. Им же самим от этого хуже. Вечером этого дня, спасибо всем богам, Чимин приходит домой к старшему. Он появляется на пороге со скрещенными руками на груди и взглядом «я жажду услышать все возможные извинения из твоих уст и попробуй забыть хоть одно». Юнги приглашает его в комнату и садится возле него на пол. Как-то так вышло, что им удобно, когда один сидит на диване, а второй на полу. Это ощущается даже как-то... Интимно, что ли. Так даже не падкому на признания в чувствах Юнги открываться легче. — Прости меня. То, что я говорил прошлой ночью, было эгоистично. И своими словами я ранил тебя, за что ненавижу себя. Я не хотел, чтобы так всё сложилось. Я просто... Не хочу делать тебе ещё хуже своими переживаниями. — Но у тебя нет выбора. Всё происходящее ударяет по нам обоим. И я хочу выслушать твою боль. Это нормально, я не осужу тебя за неё. Никогда. — Я знаю. Но это... Так устроен мой мозг. Прости. — Ничего. И такое тоже бывает, — Чимин едва заметно улыбается на то, как Юнги упирается лбом в его колено. — Всё хорошо? — Сейчас? Да. — Давай переживать эту боль вместе. Пожалуйста? Я сегодня место себе не находил. Ещё и с Тэхеном всю ночь не спали... Ужасный день. — Ты был у него? — Да, после того, как ушёл. Тяжёлая выдалась ночка. — И не говори. Чимин сползает на пол, чтобы крепко обнять парня. Он ластится к его щеке своей и, наконец, спокойно выдыхает. У них осталось так мало времени, и Чимин не хочет терять больше ни секунды. — Хосок предложил забить на репетиции до нашего отъезда. Даже не знаю, хорошо это или нет. Мне нечем будет занять себя, пока ты на работе. — К чёрту работу. Я возьму пару дней за свой счёт. — А так можно? — Мне плевать, веришь? — Юнги выпрямляется, бережно обхватывает подбородок младшего пальцами и целует его. До дрожи в руках, коленях, во всём теле. Чимин отвечает, крепко цепляясь за бёдра Юнги. Всё у них получится, правда? Никакая Америка не сможет растоптать их. Юнги не позволит. Не для того они столько мучались.

***

Последняя ночь перед вылетом. И они оба не в порядке. Юнги максимально старается пометить Чимина, оставляя на его коже себя, отпечатки своих губ и всего тела. Настроение скачет, как сердце в грудной клетке: также быстро и криво. Чимин под ним такой потрясающий: растрёпанные волосы, пылающие щёки и покусанные губы. В тёмных глазах плещется грёбаный океан, но для Юнги это целая жизнь. Они прикрыты, то и дело закатываясь от нового толчка, Юнги хочет утонуть в них, в этом чёрном океане, его засасывает, и он готов умереть. Короткие ногти царапают его спину, больно, но это ничего. Юнги уже не знает, как по-другому. Боль стала его лучшей подругой, она всегда рядом, даже когда всё хорошо. Она часто сплетается с Счастьем. Они как родственные души, идеальны друг для друга, по отдельности почти не существуют. Оно и хорошо, наверное. Юнги ловит красные губы Чимина своими, насилует их зубами и языком, пытается причинить боль, чтобы выплеснуть её из себя, там с достатком. Но у Чимина и своей не мало, ему всё равно, он отвечает тем же. Кусается, царапается и здесь же ласкает. От этой перемены у обоих кружится голова. Чимин переворачивает хёна на спину, забирается на него сам и заполняет себя им. Максимально. Руки, ноги — всё вместе, сплетается, кружится и обнимает. Ломает, разбивает, склеивает. Их отношения похожи на американские горки, но никто не жалуется. Ни за что. Чимин склоняется над Юнги, а затем выгибает спину и опирается о его бёдра. Дышит загнанно, ловит вспышки под веками и наслаждается мёртвой хваткой на своей талии. Он не сдерживает себя, стонет громко, чтобы Юнги знал, как ему хорошо. Юнги знает — чувствует. Ему также. Сердце хочет вырваться из груди навстречу второму, слиться в одно и биться для двоих. Сладко, очень, но это то, что они чувствуют. Любовь как аттракцион. Выбивает весь воздух, дарит все возможные эмоции. Самая лучшая карусель, самые страшные повороты, подъёмы и падения. Но все они ведут лишь к одному. Наслаждению. Чимин ловит взгляд Юнги и улыбается, пропуская удар их общего сердца. Юнги думает, что все его влюблённости были полным дерьмом по сравнению с этим. Чимин даже не влюблялся никогда, он не знает, с чем сравнивать, да и не хочет. Юнги для него больше, чем достаточно. — Хён... — Мин садится и притягивает Чимина к себе максимально близко. Целует его шею, на которой почти нет живого места, ловит сладкую дрожь и громкие стоны, думает, что умирает от счастья и разрывается от боли одновременно. Переходит ниже, кусает тонкую кожу на ключицах, трясётся от напряжения во всём теле. Это их второй раз за ночь, до сих пор не отпускает. Мокрые, уставшие, но такие влюблённые. До бесконечности. Юнги доводит Чимина до края, ловит кайф от стонов на грани с криком и отпускает себя следом. Они так и сидят, не двигаются и дышат друг другом. Влажные ладони скользят по таким же спинам, свет приглушен, с улиц проникают звуки города, Юнги чувствует, что момент именно тот. Он подбирается ближе к уху Чимина и совсем тихо говорит слова любви. Вокруг ничего не меняется, но одновременно всё взрывается. Для самого Юнги и для Чимина, который даже дышать перестаёт. Вместо этого он кусает губы, а Юнги чувствует, как на его плечо по капле изливается океан. Хватка Чимина крепнет, он не двигается и позволяет себе выйти за берега вместе со словами. Он тоже любит. Больше, чем когда-либо мог себе представить. Сон к ним не приходит. Долгие часы они просто лежат вместе, наслаждаясь близостью друг друга. Разговаривают о каких-то пустяках и не только. Плюсы их недолгих отношений в том, что есть ещё множество вещей, которыми можно поделиться. Воспоминания, тайны, личные мысли и дальше по списку. Чимин любит открываться Юнги, ещё больше обожает, когда происходит обратное. Каждое откровение Юнги Чимин бережно хранит в сердце, окутывая нежностью и любовью. Когда они каким-то образом переходят на работу Юнги в студии, тот подрывается с кровати и идёт к рабочему столу. Там в ящиках он ковыряется несколько минут, игнорируя вопросы со стороны Чимина. Находит нужное, небрежно натягивает своё бельё, жестом показывает парню сделать то же самое и с чем-то небольшим и жёлтым уходит в гостиную. Чимин застаёт Юнги за синтезатором. В его руках конверт солнечного цвета. Яркий простой и без надписей. — Открой, — Чимин так и делает. Внутри лист. С нотами. Словами. Песня. «Serendipity». «Для Чимина». — Для меня..? — Для тебя, — подтверждает Юнги. — Споёшь мне? Я не приму отказа. Чимин читает текст и не может дышать. В этом весь Юнги. Это он, в каждом слове, в каждой ноте. Если не можете прочитать его самого, возьмите его музыку. Прочитайте. Здесь всё, как на ладони. По-крайней мере, для Чимина. — Юнги... — Ради меня. И Чимин поёт. Песня буквально о них. Он чувствует в этих словах их любовь. В каждой ноте, что тянет Чимин и играет Юнги, их история. «Я волнуюсь, мне очень страшно, Судьба нам всегда завидовала. Так же, как и ты я тоже боюсь. Когда ты видишь меня, когда ты прикасаешься ко мне» «Вселенная движется для нас, без всяких противоречий. Наше с тобой счастье давно с нами, потому что ты любишь меня, и я люблю тебя.» Просто позволь мне любить тебя. Вот так. Без изысков, без пафосных речей и литературных оборотов. Юнги говорит прямо и понятно. Даже не говорит — пишет. В его словах его жизнь. Чимин ломается где-то посередине. Его голос дрожит, слёзы скользят по щекам, и петь дальше просто невозможно. Он опускает листок вниз и закидывает голову назад, чтобы успокоиться. Но ничего не выходит, потому что в его руках, на губах, уже в чёртовом нестабильном сердце песня о них. Песня «для Чимина». Как такое вообще можно воспринимать спокойно? Юнги перестаёт играть, обращает внимание на младшего и тянет его к себе. Обнимает за бёдра и утыкается лицом куда-то в живот, чуть выше. — Прости, не думал, что ты так расчувствуешься, — говорит Юнги, Чимин на это влажно усмехается и бьёт его по светлой макушке. — Дурак. Она просто потрясающая. Мне очень нравится. Спасибо. Никакие слова не смогут передать мою благодарность. За всё, не только за песню. — Мне этого достаточно. Твоего голоса достаточно. — Только его? — дразнится Чимин, за что получает легкий укус. — Тебя мне никогда не достаточно, если честно. — Я знаю. Мне тоже. Юнги выпрямляется, а Чимин пользуется этой возможностью и нежно целует его, обхватывая пальцами впалые щёки. Всё у них хорошо. Не может быть иначе.

***

Первая неделя проходит... Нормально? Ладно, возможно, Юнги считает, прошло восемь дней, пока он в порядке. Скучает только сильно. По ночам обнимает подушку, надевает свои футболки, которые пропитались запахом Чимина. Но сдохнуть не хочет. В Лос-Анджелесе классно, говорит тот. Очень жарко и солнечно. Ярко. Хосок особенно вписывается туда. Они оба уже немного разговаривают на английском, чем не устают хвастаться всем своим друзьям. Джун решил, что они с Джином летят туда на пару дней, чтобы погулять немного и сходить на финал масштабного конкурса танцев. Юнги им немного завидует, если он позволит себе такую роскошь, ему не на что будет жить. Буквально. Он в шутку просит привести магнитик, а они отвечают, что привезут Чимина. Возможно. Честно? Юнги этого очень ждёт. Неправильно так думать, подло. Ведь он вместе с Хосоком на пару мечтает об этой стажировке уже не один месяц. Это всё началось задолго до того, как Юнги появился в его жизни. Не то, чтобы это значило его меньшую значимость, но... — Хён! Почему ты ещё не спишь? — возмущается яркий Чимин на фоне голубых занавесок. — Мне стоит уйти? — смеётся Юнги. — Не хочешь поговорить со мной? — Ай, ты же знаешь, что хочу, — Чимин закатывает глаза и перемещается по комнате, пытаясь найти удобное положение для себя и планшета. В итоге он ставит его в ноги кровати, а сам по-турецки устраивается где-то посередине. — Так почему не спишь? Юнги отъезжает на стуле в сторону — за его спиной кипа бумажек, второй ноутбук, собственность студии, и работающий синтезатор. — Работа. — В час ночи? — Мне никто не запрещает. Надо же как-то убивать время. Пишу музыку. Если что, мне за это ещё и платят. — Хорошо ты устроился, конечно. — Я и не спорю. Оба смеются, продолжая жадно разглядывать себя на экранах напротив. — Ты так загорел, — отмечает Юнги, — мне страшно, что будет через пару недель. — Приедет к тебе шоколадка, — счастливо отвечает Чимин. Всё решилось уже давно: независимо от исхода конкурса, Чимин вместе с Кимами приезжает на пару дней обратно в Сеул. Чтобы побыть с друзьями. И Юнги. Это обязательно. — Мы с Хосоком буквально позавчера были на пляже. Вот откуда такой цвет. Нравится? — Очень. — Мне тоже, — Чимин проводит по открытым в футболке рукам и довольно улыбается. Юнги напрягается, чувствуя волны возбуждения внизу живота. Боже, он не трогал это тело целых восемь дней. Рекорд пока что. — А где, кстати, Хосок? — Да только что на пробежку ушёл. Я проснулся вместе с ним и подумал, что ты, вероятно не спишь. И оказался прав. Вот и решил поговорить с тобой немного. Соскучился по твоему лицу. Удивительно, что не хмурому сейчас. — Легко поправимо. — Не надо! — восклицает Чимин. — Я люблю твоё счастливое лицо. Хмурое, конечно, тоже, но не так сильно. — Что ж, спасибо, полагаю, — усмехаются Юнги. — Какая же ты задница, Юнги. — Эй! Никакого уважения к старшим у тебя нет, Пак Чимин. — Ох, прости меня, хён, — шепчет Чимин, и это либо Юнги уже поехал, либо с наушниками что-то, но его голос прозвучал настолько сексуально, что у Юнги невольно внизу дёргается кое-что важное. — Обязательно приму любое твоё наказание. — Чимин-а. Что ты делаешь? — Я? Совершенно ничего, — невинно отвечает Чимин и тут же потягивается, отчего его футболка задирается совсем чуть-чуть, но этого больше, чем достаточно. Его бы можно было назвать ангелом, только Юнги уже выучил его приёмчики соблазнения. — Хотя... — Я слушаю, — Юнги откидывается на спинку стула и не отрывает глаз от экрана. — Я уже так давно не видел тебя... Я соскучился. А ещё Хосока не будет в номере целый час, возможно, и больше. И твой голос в наушниках звучит так приятно... Я даже слышу твоё шумное дыхание. Прямо как дома. От этих слов Юнги чувствует знакомое ощущение тепла и счастья, которое появляется, когда Чимин рядом. От его присутствия, на самом деле, всегда по-разному. И сейчас от этих чувств веет ещё и неприкрытой сексуальностью, от которой Юнги никак не может избавиться. — Ты хочешь того, что я думаю, ты хочешь? — на всякий случай уточняет Юнги. — А что ты думаешь, я хочу? — дразнит Чимин, а затем стягивает с себя футболку. Юнги не сдерживает довольно вздоха, на что младший реагирует довольной улыбкой. — О, да. — Чимин-а... — Ты разве не хочешь немного расслабиться? Я так скучаю по твоим рукам. Ты всегда так крепко обнимаешь меня, буквально до синяков на бёдрах. После ночи перед отлетом они сходили целую неделю. Только-только прошли. И каждый раз, видя их в зеркале, я с ума сходил. До сих пор схожу... — Ты сумасшедший... — Я знаю, — Чимин хихикает, на мгновение разряжая обстановку, но тут же возвращается в состояние соблазнителя. Он подвигает планшет ближе, поправляя чехол-подставку, а сам отползает назад и опирается на большую подушку. Юнги задерживает дыхание, когда Чимин разводит ноги, согнув их в коленях. Господи, этот парень сводит с ума своей сексуальностью даже через экран ноутбука. — Ты соскучился по мне, хён? — Ты даже не представляешь, Чимин. — О, я представляю. Докажешь мне? Потому что я собираюсь показать тебе, насколько я соскучился. Никогда бы не подумал, что буду возбуждаться от одного твоего голоса. Чимин, бесстыжее создание, опускает руку на свой член и принимается гладить себя через чёрное белье. Юнги пытается сжечь его своим взглядом, но тут же переводит его на лицо Чимина, который определенно пребывает сейчас в наслаждении. — Я бы хотел соблазнить тебя каким-нибудь грязным сюжетом, сказать, что мне приснился необычный сон. Но, похоже, мне придётся импровизировать. Хотя нет, есть у меня одна мысль. Когда мы с Хосоком были на пляже, — Чимин продолжает гладить себя, но теперь он смотрит на экран планшета, не отрывая взгляда от изображения напряженного Юнги, — там на песке лежала парочка. Боже, они совсем потеряли стыд. Время было позднее, часов девять или десять вечера. И они практически трахались там. От грязного языка Чимина у Юнги сильнее заколотилось сердце. Ему приходится расстегнуть ремень вместе с ширинкой, потому что джинсы неприятно начинают давить на член. Чимин на его действия за кадром улыбается и кивает, призывая не сдерживать себя. — Естественно, мы с Хосоком, как люди приличные, ушли подальше. Но на мгновение я задумался над тем, что, вероятно, это довольно романтично. И безусловно сексуально. Заняться сексом на пляже... Я бы хотел сделать это с тобой. — Боже, Чимин... — Закрой глаза. Представь. Уютный тёплый вечер. Закат, никого вокруг. Только ты и я. Мы бы пили с тобой вино. Ну, я бы пил вино, а ты бы взял виски, потому что вино ты терпеть не можешь. Слегка пьяные, влюблённые... Чтобы ты сделал со мной? Юнги, пожалуйста... Старшего ведёт от этого голоса. Он не сдерживается, смотрит на экран и буквально хочет кончить от такого Чимина. Спутанные рыжие волосы, приоткрытые губы и наслаждение, так ярко выраженное на лице. Его рука всё ещё на белье, Чимин отчаянно сжимает себя через плотную ткань боксеров и стонет что-то похожее на имя своего хёна. Пиздец. Юнги прокашливается и начинает вести эту игру: — Я бы определенно накрыл нас ещё одним пледом, потому что ты полный извращенец делать это просто так, Пак Чимин. И я люблю в тебе это. Ладно. Боже, эм... Я бы начал с твоей шеи. Ты знаешь, я обожаю оставлять на ней засосы. — И я так скучаю по этому, ты не представляешь. Хочу ощутить твои губы на своей шее, — свободной рукой Чимин касается шеи и хнычет, потому что это не то. Губы хёна ощущаются иначе. Но он берет себя в руки и представляет рядом Юнги, его прикосновения и его яркий запах сигарет, цитрусового геля для душа и одеколона. — Боже, что ты делаешь... Я даже сосредоточиться на словах не могу, когда ты так себя ведёшь. — Тебе придётся. Потому что если ты хочешь, чтобы я кончил здесь, тебе придётся постараться, хён. Ему придётся постараться. Да, он так и сделает. Юнги приподнимается на стуле, дрожащими руками стягивает джинсы с бельём вниз. — Ты не любишь, когда я растягиваю тебя слишком долго и медленно. Но я бы всё равно делал по-своему, потому что в моих руках ты распадаешься на частицы. Я только сильнее возбуждаю тебя этими действиями. Ты так сладко и высоко стонешь, ещё и извиваешься в моих руках, словно змея- — Твои пальцы... Твои музыкальные пальцы, они сводят меня с ума. — Чимин... — Юнги стонет, видя, как тот избавляется от собственного белья и вытаскивает из-под подушки тюбик смазки. — Что ты... Откуда- — Вчера Хосок уходил развлекаться с кем-то. А я думал о тебе. Пожалуйста, продолжай. Можно ли влюбляться с каждым днём всё больше? — Я бы так долго и осторожно растягивал тебя, ты всегда растворяешься, когда я делаю это. А потом устаёшь и перехватываешь инициативу. Седлаешь меня и... Матерь божья, Чимин... Как можно сохранить свой рассудок, когда на экране любимый всем сердцем человек растягивает, блять, себя пальцами и стонет твоё имя? Вот и Юнги не знает. Он дрочит себе под столом в грёбаной студии и смотрит на то, как его парень за хуеву тучу километров, но прямо здесь, такой открытый и возбуждённый, ласкает себя всевозможными способами. Охуеть просто. — Хён, — Чимин стонет от того, как возбуждающе звучит голос Юнги у него в ушах. Он почти рядом, уже не так тяжело представить на себе его руки и тёплое дыхание. — Ты так хорошо чувствуешься внутри меня... Возможно, Чимину потом будет за это стыдно. Очень стыдно. Он будет смущаться над подколами Юнги, вероятно, из этой истории у них выльется не один потрясающий секс, но это всё потом. Сейчас Чимин отчаянно пытается найти в себе ту самую точку, которую всегда так потрясающе стимулирует Юнги. Он тяжело дышит и подаётся вперёд всем телом, пытаясь получить больше. Мин не может отвести взгляд от этого произведения искусства. Он поглощает картинку перед собой, впитывает в подкорку, чтобы следующее время дрочить на это в душе и не только. — Хочу чувствовать твои руки на себе. Везде. То, как крепко ты держишь меня на себе, подмахиваешь мне и с такой мощью толкаешься в меня... — Блядь, Чимин... — Знаю. Просто наслаждайся. О, Юнги наслаждается. Возбуждение нехило так захлестнуло его. И всё из-за потрясающего Пак Чимина. Который так потрясающе трогает себя, облизывает свои блядские губы и стонет прямо в уши. Благослови Боже тех, кто придумал наушники. И видеосвязь. — Мне кажется, я вытрахаю весь здравый смысл из тебя, когда ты приедешь домой. Ты, чёртов соблазнитель... — Боже, хочу, чтобы ты вытрахал из меня весь здравый смысл, — повторяет Чимин с придыханием. — Тебе нравится то, что ты видишь перед собой, хён? Нравится? — Да, прелестный. Очень. Разведи свои ножки для меня пошире. Юнги тут же жалеет о своих словах, потому что растяжка у Чимина отменная, он может и не такое. С громким стоном Чимин сжимает свой член, дразнит головку, и будь проклято это чёткое изображение, потому что Юнги видит всё просто прекрасно. Спина Чимина прогибается, он практически встаёт на лопатки, не переставая ласкать себя резкими и жесткими движениями. Нет никакого ритма, он отчаянно пытается найти его, но руки его не слушаются, отчего Чимин (не)довольно стонет, облизывая свои вишнёвые пухлые губы. Юнги не понимает, как до сих пор не кончил от этого зрелища. — Хён, я так близко... Скажи мне что-нибудь, пожалуйста... Мне нужен твой голос... Откуда идут следующие слова Юнги в душе не ебёт, он просто говорит это, не успевая удивиться себе: — Знаешь, в тебе бы замечательно смотрелся сейчас какой-нибудь дилдо. Рыжий, прямо под твои волосы, — Чимин стонет так громко, что у Юнги закладывает уши. — Ты бы хотел поразвлекаться с этим, правда? Я вижу, что да. — Ты... Господи. Ты бы трахнул меня им, да? Я хочу этого. Стоит мне только представить... Хён... Кончишь со мной? Пожалуйста... — Ты бы так жадно принимал его в себя, желая меня заместо этой бездушной игрушки. Но то, как она будет растягивать тебя изнутри и подготавливать ко мне... Чимин мешает вздох со стоном и кончает себе на живот, пачкая вместе с ним пальцы. Сперма долетает до его груди, сверкая каплями на вспотевшей коже. Чимин дышит тяжело, он бросает взгляд прямо в камеру, отчего уже не сдерживается Юнги и следует за ним в кулак. Вот же... Дерьмо. Прекрасное и самое потрясающее дерьмо. — Чимин-а, — хрипит Юнги, — ты просто превзошёл себя. — Понравилось? — Безумно.