Обстоятельства непреодолимой силы

В одном из баров Мордвиги-Прайм

      Тавкрийские Врата… Ну, мы с юга атаковали, со стороны Тавкрии, вот и Врата – Тавкрийские. Вы сейчас, небось, ждёте крутой истории. Со стрельбой, взрывами, как мы бросились в пролом? Извиняйте, братки. Не было ниче такого. Но у меня есть кое-что получше для вас.       Помните, я говорил, как в Кантаврисе кардинала в плен взяли? Господин капитан, храни его Император, умудрился обменять его на эшелон оружия! Такое себе, конечно, оружие – местное… Ну, может видели у стариков короткостволы трофейные – вот они. Накоротке сойдет, но точность вообще не годится. Ну и Горгонов с десяток было, но их вы уж точно не видали. Последний уж не помню, когда сожгли. Лет десять назад?       А? У кого обменял? Это, братья, самое смешное. У тирренцев. Важная шишка был тот кардинал для всех верующих Скутума. Ну, вот они его и выкупили. А потом… ха-ха! Был, короче, такой город-улей на Терре – Троя. Мля, и этого не знаете? Ну, неудивительно.       Ох, братишки, налейте мне выпить. С сухим горлом такое и не расскажешь.

Кантаврис, задолго до событий в Тиррене

      Игельхунд накрыл мозг кардинала новым тонким пластековым сводом – старый, родной свод мешал уместить в черепной коробке нужные импланты – экранирующая оболочка серьёзно влияла на размер. Поколебавшись, медикус отложил кость, покрытую окровавленным лысым скальпом, на отдельный поднос. Выбрасывать кусок духовного лидера целой планеты в мусорку было как-то… богохульно, что ли. Одна из многосуставных конечностей нависшего над операционным столом медицинского сервитора метнулась к голове Иерафона. Застрекотал хирургический степлер, с влажным хрустом скрепив части черепа миниатюрными скобами. Вторая конечность под контролем ассистента распылила сверху рельефный слой серо-розовой синткожи. Третья, угловатая ладонь с усеянными иглами пальцами, пробежалась по искусственной лысине, прокрасила поверхность в естественный цвет, проставила старческие пигментные пятна. Линзы и микрокогитаторы в аугметических глазах Игельхунда ритмично защёлкали в поисках недочетов и отличий от оригинала.       – Итак? – нетерпение Георга Хокберга, следящего за операцией из-за стекла, отчётливо слышалось даже через трескучие динамики.       – Весьма похоже, – ответил Игельхунд, выдержав солидную паузу.       – Включайте же его!       Медикус в очередной раз сверился с показателями на планшете. Пробежался взглядом по данным имплантов, проверил целостность информации. По кивку ассистент запустил протокол реанимации. Химический коктейль лекарств и стимуляторов по прозрачным трубкам устремился в кровеносную систему кардинала. Выдержало бы сердце.       С надтреснутым хрипом Вальфур Иерафон пришёл в себя, дёрнулся на столе так, что едва не порвал удерживающие его ремни. Взгляд воспалённых глаз заметался по безликим маскам хирургов, скосился влево, сфокусировался на Георге Хокберге:       – Богохульник! Грязный еретик! Безбожная тварь! Император в мудрости своей уже уготовил твоей чёрной душе…       Игельхунд удовлетворенно кивнул и переключил режим работы имплантов, перетащил ползунок на стопроцентное значение. Кардинал, не меняя интонации, продолжил:       – Принеси же гнев Его на головы грешников и иномирян! Стань пылающим мечом в руке всеблагого Императора и очисти Скутум!

Выдержка из мемуаров инквизитора Галлекса

      Единственное слово, которым я могу описать наш провал с кардиналом Вальфуром Иерафоном – катастрофа. Чудовищная ошибка, которая стоила жизни тысячам невинных граждан Империума. В своё оправдание скажу, что мы провели минимальный набор необходимых проверок на месте и дополнительные тесты по прибытии в Тиррену, но, чёрт возьми, мне не следовало оставлять его на попечение епископа! Я знал историю этих людей, я знал об их влиятельности, я знал об их специфических личных качествах, и я знал о неспокойной обстановке в городе. О чём я не мог знать – так это о скрытом безумии и вероломстве кардинала.       Впрочем, как инквизитор, я не имел права не подозревать того, в чьих руках сосредоточена власть, в этом заключается вся суть моего долга перед Императором. Тяжесть ошибки давит на мои плечи непомерным грузом многие годы.

Тиррена

      Корней, десятник-вигил Тавкрийского округа Тиррены, проснулся от настойчивого писка будильника. Не разлепив до конца веки, вслепую мягко нажал на кнопку, чтобы не будить супругу. Аккуратно вылез из-под тонкого одеяла, потянулся, встал. Замер. Опытное ухо силовика наконец-то уловило звук, не дававший покоя в предутренней дреме. Где-то далеко, через три, а может и все четыре жилых хаба стрекотали выстрелы. Корней зажмурил глаза до пляшущих разноцветных звёзд. Сон окончательно его покинул, а вместо него пришли воспоминания вчерашнего дня.       Силовик зашёл в крохотный санузел, помочился, ополоснул руки, умылся, немного постоял перед зеркалом. С той стороны на него смотрело лицо живого покойника. Круги под глазами своей чернотой могли поспорить с обсидианом темной половины губернаторского дворца. Корней скривился, сунул бритую голову под струю ржавой воды. То, что происходит сегодня, началось не вчера. Он выключил воду. Начало этому положили Ангелы Смерти, казнившие Лидиару Сардис.       Он вышел из санузла, на цыпочках прокрался на кухню, пару минут простоял перед холодильником. От одной мысли о еде желудок перевернуло так, что он едва не бросился назад к унитазу. Пресветлый Император, нет, всё началось с Оремуса Кора и его Пламени. Силовик бросил краткий испуганный взгляд на образ Повелителя Человечества на дверце холодильника. А может, происходящее было предначертано изначально, как говорил вчера кардинал? Корней вернулся в спальню к шкафу. Пора собираться.       Носки, штаны. Металлизированные вставки на коленях давно истёрлись. Шов через всю левую штанину, которым супруга залатала порез, оставленный фанатиком на прошлой неделе, расползался из-за дешевых некачественных ниток. Шов на ноге, оставленный штатным медикусом, расползался также и немилосердно болел. Корней попытался вспомнить день, когда его жизни ничего не угрожало. По всему выходило, что день такой был ещё при правлении Лидиары. После – патрули, погромы, аресты, бунты, больше погромов, больше бунтов. При Лидиаре в Тиррене жилось паршиво, после… Корней вздохнул. Дни сливались в сплошной кровавый поток, и только слова и дела святых братьев из церковных дружин Оремуса Кора удерживали вигилов на ногах. В круговороте страха и насилия Корней истинно увидел Пламя Императора, как и большинство его сослуживцев.       Ремень с тяжелой бляхой. Рубашка с армированными вставками. На левой половине груди красовалась аккуратно выжженная дырка. Старая рубаха совсем поизносилась, а на складе интендант под его размеры подобрал только такую – с трупа. Ангелы Смерти пришли как освободители, но всё стало только хуже. Проповедники с каждым днем чествовали Астартес всё меньше, и народ легко принимал это. Каждый горожанин представлял десантников благородными, светлыми существами, но Стальные Исповедники оказались совершенно иными. Иными даже для самой человеческой природы, чуждыми. Механические машины для убийства внушали не сакральный, угодный Императору страх, а самый настоящий животный ужас.       Разгрузка, тяжёлые сапоги, наплечники, нагрудник. Двуглавый орёл, намалёванный чёрной краской на груди, почти стёрся из-за активного использования обмундирования. Бесконечные беспорядки, чёрная усталость, чудовищные Ангелы Смерти, засевшие в Шпилях – всё это перегружало Корнея так, что уже не хотелось жить. Глухое возмущение, сидевшее где-то глубоко при власти Лидиары, отныне громко заявляло о себе, разом напоминало обо всём плохом, что есть в Тиррене – скотские условия жизни, отвратительные и дефицитные пищевые пайки, чудовищно роскошная жизнь богатеев, преступность. Корней знал – это ощущают все: его сослуживцы, бойцы церковных дружин, легионеры СПО, бандиты, подульевые общины, корпоративные безопасники, обычные граждане. Для взрыва не хватало лишь искры.       Шлем. Корней покрутил в руках гребенчатый шлем и отложил в сторону. Искрой стала вчерашняя речь кардинала Вальфура Иерафона, светоча Имперской Церкви на Скутуме, живого святого, спасшегося из разрушенного Кантавриса. Он сказал, что Пламя Императора движется к Тиррене. Пламя, которое прижжёт все раны этого проклятого города, выжжет всю грязь, что не смог выжечь Оремус Кор, очистит фундамент для новых стен. Единственное, о чём святой человек попросил свою паству – помочь этому Пламени в меру своих жалких сил. Облачиться в белое. Открыть ворота. Убить слугу Ангелов Смерти, упорствующего в слепоте. Может быть, даже убить самого Ангела Смерти, потерявшего образ, дарованный ему Императором. Так сказал кардинал Вальфур Иерафон, и его слова упали на благодатную почву.       Корней надел на голову белый колпак, который он сделал из наволочки вчерашним вечером, в последний раз посмотрел на спящую жену и вышел из квартиры.

В одном из баров Мордвиги-Прайм

      Ну и вот, значит. Воевать нам не пришлось. Серьёзно. Ну, в смысле врата перед нами открылись сами. Розы нам не кидали, конечно, врать я вам, братцы, не буду. Я-то уж никогда не вру, тем более вам.       Ребята, значит, надоумленные кардиналом, Тавкрийские врата захватили, дождались, как мы подойдем – да и отворили. Эх, всегда б так...

Тавкрийские врата

      Сержант Гарток взревел от ярости, когда увидел очередную толпу воинственных кретинов-фанатиков, ринувшуюся к его позиции по усыпанной трупами магистрали. Он вскинул болтер и принялся методично отстреливать мелких ублюдков одного за другим. Отдача мерно била в плечо, мало-помалу наполняя болью весь мир Ангела Смерти. Болела наскоро заштопанная рваная рана, едва не лишившая его руки. Снова началось кровотечение, и Гарток при желании буквально мог расслышать, как с каждым рывком болтера хлюпает от влаги поддоспешник. Болела приживающаяся аугметика на месте оторванной нижней челюсти, а новые адамантиевые зубы до крови царапали обрубок языка. Болело обожжённое кислотным паром третье лёгкое, с каждым прерывистым вздохом выбивая слезу из неаугментированного глаза. Но больше всего болела бессмертная душа сержанта. Циничное предательство неблагодарных людишек нанесло Ангелу Смерти самую страшную, самую обидную рану.       Болт снёс вопящую башку мужику с вырезанными поперек груди цитатами епископа Оремуса Кора. И этим людям Стальные Исповедники протянули руки!       Легионер с замазанными белой краской знаками различия развалился пополам.       Этих людей Стальные Исповедники спасли от бессмысленной тирании!       Ульевый бандит закрутился на месте после скользящего попадания в плечо, но второй выстрел обратил отребье в кровавый пар.       Этих людей Стальные Исповедники защищали ценой своих жизней!       Силовик, сменивший гребенчатый шлем на белый колпак, вскинул стаббер, пуля оцарапала наплечник Гартока, болт лишил стрелка грудной клетки.       Эти люди внимают слову обезумевшего кардинала, отрицающего все усилия капитула!       Церковный дружинник развернулся, собираясь бежать, и болт поразил его в спину.       И эти люди пытаются штурмовать врата, вверенные ему, сержанту Гартоку! Штурмовать, чтобы открыть их для выродков, атакующих из Пустошей?! Сержант последним болтом в обойме прикончил последнего удирающего подонка и снова издал рёв ярости и скорби.       – Господин… – слабый дрожащий голос откуда-то сзади отвлёк Гартока от горьких мыслей.       Десантник резко повернул голову, сжал зубы от нового приступа боли в плече и зарычал от очередной судороги в челюсти. Бледный комендант Тавкрийских врат втянул голову в плечи.       – Господин… – у человека не хватило духу смотреть в окровавленный лик Ангела Смерти, и он принялся изучать носки своих сапог. – Бронетехника из Пустошей…       – Так командуй своими людьми, комендант! – взревел Гарток. Он искренне надеялся, что искалеченный рот издает именно те звуки, что должен.       – Да, господин! – коменданта словно ветром сдуло.       Гарток подошёл к парапету, и набирающий силу самум обжёг воспаленное лицо. Облачко пыли на горизонте росло на глазах. Час-полтора, и презренные наёмники будут у его, Гартока, врат. Пусть большинство боевых братьев увязли в кровавом безумии религиозного бунта. Пусть гарнизон врат частью разбежался, а частью убит. И пусть у него под началом лишь неполное отделение израненных десантников. Пусть. Он, сержант Гарток, эти ворота просто так не отдаст.

Недалеко от Тавкрийских врат

      Шестилапый затянулся в последний раз и бросил окурок под гусеницы несущейся по каменистой земле "Химеры", прищурился, пару минут понаблюдал за приближающимися стенами Тиррены. Над кольцом хаотичной внешней застройки улья то тут, то там поднимались столпы чёрного дыма. Шестилапый выругался и закурил очередную сигарету, седьмую за последний час. Он был не в духе. На погибшем "Неустрашимом-I" хранилась вся кантаврисская добыча его роты. Бойцы минувшей ночью порывались шерстить обломки в поисках хоть чего-то уцелевшего, но лейтенант запретил эту дурость – куски корабля раскидало по всей сраной пустыне. Кроме седьмой пострадала ещё Пятая рота – там, говорят, вообще дело дошло до подстрекательства к бунту. Врут или нет, но Шестилапый видел утром пару висельников в расположении Пятой. Короче говоря, лейтенант и вся его рота пребывали в отвратительном расположении духа, каждый похоронил в песках самое дорогое. Нет ничего хуже, чем идти в бой в поганом настроении, но выбора не было – Седьмая традиционно штурмовала укрепления в первой волне.       Взвыло, и впереди, метрах в десяти перед "Леман Руссом", взметнулся фонтан песка и грязи. Случайный осколок звонко стукнул об усиленную лобовую броню "Химеры" Шестилапого, сантиметров на сорок ниже командирского люка. Лейтенант опустил на глаза защитные очки и раскурил очередную сигарету. Спустя одно мучительно растянувшееся мгновение на бронированный кулак Седьмой обрушился огненный дождь. Очевидно, на стенах всё ещё оставались боеспособные солдаты, а это значит… Впервые за сегодняшнее утро потрескавшиеся губы наёмника расплылись в улыбке.       – Василиски, – прохрипел лейтенант на командной частоте роты.       В Седьмой когдато был сержант, учёный до отвращения. Как же его? Неважно. Умер от пьянства. Он рассказывал, что василисками на древней Терре звали королей. А король – это как маленький Император. А где маленький, там и большой же, верно? Вот и получалось, что артиллерия – это буквально воля Императора. Шестилапый улыбнулся ещё шире, но зашипел от внезапной боли, когда треснула обветренная губа. Он слизнул кровь и вновь ухмыльнулся. Мысль про длань Императора, стирающую любые укрепления по его слову, уж больно нравилась.       Далеко позади глухо грохнуло. По правде, Шестилапый не расслышал залпа за ревом моторов и взрывов, скорее почувствовал вибрацию, пронзившую красно-серую землю пустыни. В предвкушении лейтенант забыл обо всем, и сигарета выпала изо рта.       Внешняя, она же Новая, стена, частью которой были Тавкрийские врата – продукт архитектуры тех времен, когда Скутум давно и прочно скрылся за вихрями тысячелетнего варп-шторма. Несмотря на все сложности и опасности, Тиррена развивалась, и со временем мощное кольцо высоких стен, возведенное умелыми имперскими строителями, стало жать городу-улью. Постройки росли снаружи, как грибы после дождя. Бюрократы и не думали контролировать хаотичную застройку, и впервые схватились за голову, когда дикие кочевники из пустоши начали атаковать незащищенные ничем здания. В короткий срок безумные нагромождения стройматериалов окружили стеной – хлипкой, относительно невысокой, но все же обломавшей зубы ордам технодикарей. Эдикт тогдашнего губернатора запретил возводить новые здания за чертой оборонительных сооружений, отчего кольцо внешней застройки обзавелось многочисленными уровнями и подуровнями и окончательно превратилось в архитектурный ад.       Впрочем, сейчас Тавкрийские врата превратились в филиал ада буквального. Громоподобная смерть с небес смяла немногочисленные и слабые пустотные щиты, уничтожила турели, обратила ненадежные укрепления в прах и смешала кости защитников со стёртыми в пыль кирпичами. Артиллерия пробила относительно неширокий, но чертовски приятный пролом, который всем своим видом приглашал Свободный Отряд к разграблению Тиррены.       – Боже–Император, вот это кайф, – прошептал Шестилапый и раскурил очередную сигарету.

Руины Тавкрийских врат

      Две руны показателей жизнедеятельности из восьми мигнули красным цветом и тут же погасли. Гарток глухо выругался и сверился с собственными жизненными показателями. Коленный сустав аугметической ноги перестал функционировать, второе сердце повреждено. Где-то на границе сознания капитан Уннвердт приказывал стоять насмерть. Сержант с раздражением приглушил командный канал связи. Бессмысленно. Он и так не планировал отступать.       – Отделение, ко мне! – рявкнул Гарток, спихнул с поврежденной ноги обломок парапета и осмотрелся. Боевые братья медленно выбирались из-под обломков, словно поднимающиеся из могил мертвецы. Из-за плотной камнебетонной взвеси трудно было разглядеть хоть что-то – не помогал даже умный визор шлема. Впрочем, им это на руку. Пока пустынный ветер разгонит пыль, они успеют укрепиться среди обломков.       Любой имперский военный сказал бы, что оборонять пролом в укреплениях всемером против целой армии – безумие. Любому имперскому военному Гарток рассмеялся бы в лицо. У них был мельтаган, лазерная пушка, целая прорва бронебойных и осколочных гранат и позиция, где любой неосторожный пехотинец переломает ноги, а танк проедет с большим трудом. Покуда не кончатся боеприпасы, здесь они переживут любой артобстрел и отобьют любой штурм никчемных смертных. Сержант разметил огневую карту для боевых братьев, подобрал под себя неисправную ногу и прислушался к приближающемуся реву прометиевых двигателей.       Пусть приходят.       Из плотного облака каменной пыли вылетел болт и ударил Шестилапого в грудь. Если бы не толстая керамитовая кираса, разрывной снаряд разнёс бы грудную клетку. Если бы не укрепленный горжет, осколки посекли бы шею, и он истек бы кровью в считанные секунды. Если бы не амортизирующий поддоспешник, импульс удара превратил бы его внутренности в кашу. Если бы не аугментированный позвоночник, удар о край командирского люка переломил бы его пополам. Но – Шестилапый вознёс краткую благодарственную молитву Императору и всем Его святым, ответственным за защитную экипировку – лейтенант отделался лишь тем, что с воплем свалился вниз, в командное отделение химеры.       – Горим, сдавай назад!       – "Ярость" подбита, порвали гусеницу, дьявол!       – Не вижу, откуда стреляют!       – А-а-а!       – "Линия смерти" подбита! Покидаем танк!       – Застрял!       Взволнованные – на самом деле чертовски испуганные – вопли заполнили канал роты. Шестилапый выматерился и, рыча от боли в груди, подполз к воксу, отпихнул побледневшего радиста:       – Сдаём назад, парни! Отходим на две сотни метров! – Шестилапого разобрал грудной кашель, и он отпустил микрофон. – Варп!       Тактический когитатор послушно выдал отчет: три "Леман Русса" и одна "Химера" с десантом потеряны. Два танка сгорели вместе с экипажем, третий экипаж перебили при эвакуации, пехота подорвалась на растяжках. Шестилапый снова выругался, цветисто и долго, с чувством перебирая самые заковыристые слова. Высказав миру всё, что было на душе, лейтенант вновь взялся за микрофон:       – Что это, бля, было?       – Их там немного, господин лейтенант, – ответил сержант Нант, командир "Месива". Опытный командир, хороший танк. – Мельтаган и лазпушка. Откуда стреляли – не понял.       Ещё пара экипажей робко подтвердила слова Нанта. Шестилапый глубоко вдохнул и сосчитал про себя от одного до десяти. Мельтаган и лазпушка останавливают танковое наступление Седьмой – ну охренеть! Сосчитал в обратную сторону – от десяти до одного. Выдохнул.       – Господа, по графику мы должны уже двигаться по южной городской магистрали, но мы просираем все сроки, – Шестилапый понял, что в зубах нет тлеющей сигареты и сделал короткую паузу, чтобы это исправить. – Из-за, cyка, одной лазпушки и одного мельтагана!       Аугметическая глотка дала сбой из-за крика, и последняя пара слов прозвучала как хруст сминаемой металлической банки. Шестилапый пару раз раздраженно стукнул костяшкой пальца по тому месту, где у него раньше был кадык, и продолжил:       – "Искоренители", закидайте эту сраную гору щебня снарядами так, чтоб ублюдки пожалели, что там спрятались. Выполнять.       – Да, господин лейтенант.       – Клиге, Порко, Лот, Зальц, – Шестилапый перечислил имена командиров четырех "Гибельных волков". – Залейте там всё к хренам своим дерьмом ядрёным.       – Есть, господин лейтенант!       Шестилапый торопился. Термоядерные снаряды "Искоренителей" чудно вышибают врагов из любых щелей, а токсичный газ "Гибельных волков" превратит в бульон вообще любого окопавшегося подонка, но токсины и радиация аукнутся и самим наступающим наемникам. Лейтенант ощутил небольшой укол совести, но легко проигнорировал его – такому как он, нужно что-то большее, чем просто укол. В конце концов, его даже болтер не взял.       Сквозь респиратор пробивался резкий химический запах. Это означало, что дыхательный фильтр – а вместе с ним и сам Гарток – доживает последние минуты. Потом всеразъедающая кислота хлынет в лёгкие сержанта и обратит сперва его внутренности, а потом и всё остальное в кровавую жижу.       Десантник зацепился за борт всё ещё чадящего "Гибельного волка", подтянулся ближе. И без того поврежденную аугметическую ногу окончательно оторвало взрывом ещё в начале обстрела. В трещину в сабатоне на другой ноге минут двадцать назад проник токсичный газ, и при каждом движении сержант слышал под броней бульканье субстанции, бывшей некогда его плотью. Кислота пока что добралась лишь до колена, но имела хорошие шансы прикончить его до того, как сломается фильтр. Боли он не чувствовал, но прекрасно понимал, сколько крови теряет каждую секунду.       Сквозь тугую пелену серо-жёлтого тумана Гартог наконец услышал шум двигателей, лязг гусениц. Кто бы ни командовал штурмом, он явно не подумал, что наёмникам и самим придется пересекать зараженную область. Пехотинец здесь не пройдёт, значит, вперед отправится техника без прикрытия. Глупость, но наёмники уверены, что он уже мёртв. По-хорошему, они даже правы. Гарток перехватил мельтаган, снятый с тела павшего брата. Сколько они уже сожгли техники? К своему стыду он понял, что не может назвать точную цифру. Точно больше единицы на брата.       Лязг гусениц становился все ближе. "Химера", судя по всему. Что ж, какой бы ни была цифра – сейчас она увеличится в последний раз.

Выдержка из мемуаров инквизитора Галлекса

      То, что началось, как религиозный бунт, уже к полудню превратилось в бесконечный кошмарный поток насилия. Брат шёл на брата, сын на отца – Тиррену захлестнуло безумие, равного которому я не видел ни до, ни после, а учитывая мой род деятельности – это о чём-то да говорит.       Чтобы проиллюстировать, насколько отчаянным было положение, скажу, что магистр Галостар был вынужден отправить на улицы почти всех боевых братьев – неуправляемая обезумевшая толпа буквально уничтожала собственный город. Под угрозой оказались многочисленные мануфакторумы, чьи рабочие громили ненавистные цеха, линии электропередач, офисы корпораций, продуктовые склады, куда отчаянно рвались оголодавшие за время кризиса жители нижних уровней. В атмосфере всеобщего помешательства многие решили, что нет момента лучше для сведения старых счетов с соседями. Несколько сотен боевых братьев шагнули на улицы, заполненные миллионами разъярённых жителей, и растворились на несколько часов, пока анархия не достигла пика, а после пошла на спад, когда пресыщенные пролитой кровью горожане наконец поняли, что творят.       Это решение, принятое магистром в первую очередь ради блага подданных Императора, сильно сыграло на руку наймитам Георга Хокберга, в ином случае не имевших и тени шанса на успех в открытом бою с Ангелами Смерти.

Внешнее кольцо застройки

      Вилхелм привалился к стене, с трудом подавил приступ тошноты. Он видывал всякие городские погромы: старое-доброе разграбление, религиозные волнения, голодные бунты, однажды видел даже восстание какого-то еретического культа. Да Боже-Император, чего только стоила бойня в Тавкрии! Но такого дерьма, как здесь, Вилхелм точно ещё не видал. Создавалось впечатление, что каждый, буквально каждый житель Тиррены, начиная от лысых младенцев и заканчивая древними старцами, вышел на улицу с ножом, чтоб пырнуть кого-нибудь за свои убеждения. Его отделение уже столкнулось с религиозными фанатиками, с бандитами, с вылезшей невесть откуда бандой мутантов, с верными легионерами, взбунтовавшимися легионерами, легионерами-дезертирами, силовиками и просто непонятными психопатами. Каждый стрелял в каждого, и когда казалось, что перестрелка кончилась, из подворотни высовывалось дуло очередного древнего ружья.       О, а эти подворотни! От одной мысли о перекрученных закоулках желудок Вилхелма сдался и изверг скудный утренний завтрак на грязный тротуар. Не было ни карт, ни ориентиров, ни внутренней логики застройки. Наёмники вошли в переплетения улочек и будто попали в другой мир, не подчиняющийся законам материальной вселенной. Седьмая здорово увязла у бастиона Старой Стены, защищающего основную магистраль, и несколько рот – Четвёртая, Пятая и Шестая – получили приказ обойти укрепления. Ходы-переходы давно изрыли Старую Стену Тиррены так, что всем казалось, обойти бастион – раз плюнуть, но в итоге наёмники увязли в многочасовом кровавом безумии. Каждая подворотня, каждое окно, каждая щель и канализационный слив таили в себе смерть.       Сержант снял с пояса флягу, сделал большой глоток, прополоскал рот. Поколебавшись, закинул в рот таблетку успокоительного. Язык онемел, сердце прекратило свои попытки вырваться из грудной клетки. Вилхелм сунул бусину вокса назад в ухо.       – Тут нет прохода!       – Нужно подкрепление!       – Где вы находитесь?       – Мы… бля…       – Это чё, арбитры?! Мы арбитров убили?!       – Это силовики, ёпта…       – А какая разница?!       – Окружены. Повторяю: окружены…       – Мы вошли в тоннель, а вышли, cyка, в том же месте, где вошли!       – Не город, а жопа, мужики.       – Свои! Свои, дурень!       Клацая аугметической ногой, подошел капрал Гряк:       – Нашли вход в коллектор, сэр, – глаза капрала лихорадочно блестели. – Вроде на север ведёт.       Вилхелм вздохнул и с трудом поднялся на ноги, опираясь на пробивное ружьё. Он искренне надеялся, что коллектор приведёт их к цели – даже если у цели их ждут все Стальные Исповедники, какие только есть в Тиррене.

Старая стена, Тавкрийский бастион

      Бастион оказался крепким орешком. Из-за особенностей застройки Длань Императора здесь оказалась бесполезна. Разбить ворота издалека тоже не представлялось возможным – магистраль входила в бастион под углом, и адамантиевые створки не поддавались обстрелу издалека. Подойти в упор и выжечь из мельт тоже не получалось – две огромные термические пушки под бронеколпаками наверху укрепления выжигали всё, что приближалось к вратам ближе, чем на сотню метров. Пара десятков расплавленных остовов уже украшали собой камнебетон магистрали.       Короче говоря, Седьмая крепко встряла под неприступной крепостью. Четвёртая, Пятая и Шестая увязли в непроходимых трущобах. Время утекало сквозь пальцы, Свободный Отряд с каждой минутой простоя терял преимущество. Это ожидаемо доводило капитана Хокберга до белого каления, и если Нере, Дейви и Шай – лейтенанты остальных задействованных рот – затерялись где-то в переплетениях улиц со своими людьми, то Шестилапый был вот он, здесь. Соответственно, всё дерьмо лилось в его уши.       Сначала он получил разнос от Децимоса. Шестерёнка был в ярости из-за потерь в технике во время штурма Новой Стены. Потом его отчитала Мурцатто, так как он сорвал все сроки наступления. Потом на него наорал лично капитан, раздраконенный нытьём Мурцатто.       Запиликал коммуникатор. Шестилапый взглянул, кто вызывает. Децимос. По второму кругу пошли.       Лейтенант раскурил новую сигарету, вздохнул. Бросил долгий взгляд на очередную волну бронетехники, идущую в атаку. Коммуникатор все пиликал и пиликал, ввинчиваясь писклявым сигналом прямо в мозг. Шестилапый выругался. Придется выслушивать.

Внешнее кольцо застройки

      Окрестности коллектора выглядели заброшенными. Да и неудивительно – воняло здесь так, что без респираторов наёмникам пришлось бы туго. Что-то заставило Вилхелма остановиться. Он пропустил вперед бойцов и задержался у входа в коллектор. На потрескавшемся, заросшем плесенью камнебетонном кольце отчетливо виднелся след окровавленной ладони, стёртый вбок. Сержант озадаченно хмыкнул и поспешил внутрь, проталкиваясь среди бойцов к голове колонны.       Внутри было грязно, чудовищно воняло и капало за шиворот. Труба петляла и кружилась по внутренностям города, и Вилхелм начал всерьёз беспокоиться, что это очередная пустышка. Сейчас они покружат в этой вонючей тьме, изгваздаются в дерьме и плесени, кто-нибудь переломает ноги на очередном особенно крутом спуске или подъеме, а потом они вновь выйдут в проклятые трущобы. Повезёт, если не в лапы агрессивной толпы, грабящей магазины. Но чем дальше отделение продвигалось, тем меньше Вилхелма волновала возможность вернуться. Он буквально кожей ощущал, как густеет тьма. Ярко-белые лучи фонарей сужались, превращаясь в узкие копья света, практически не рассеивающие мрак. Шаги бойцов звучали глухо, словно сквозь слой ваты. Разговоры затихали. Каждый ощущал здесь нечто неправильное.       Никак не шел из головы тот кровавый отпечаток. Выглядело так, будто кого-то насильно тянули в коллектор, а он отчаянно цеплялся за край. Выглядело так, будто следовать за этим кем-то определенно не стоило. У Вилхелма задёргался глаз. Многочасовое, изнурительное, абсолютно безумное сражение в трущобах давало о себе знать. Сначала он видит знаки в кровавых пятнах, теперь его разбирает нервный тик. Вилхелм подавил желание закинуться второй таблеткой успокоительного.       – А-ха-ха-ха-а-а-а! – по коллектору пронесся сумасшедший смех.       Вилхелм аж присел. Идущий следом боец уткнулся ему в спину.       – Чёй-та там, босс? Кто ржёт? – Вилхелм обернулся. Это был Виталий. На тупой роже тавкрийца отражалось недоумение.       Вилхелм хотел бы ответить, да не мог – слова застряли в глотке. Напряжение последних часов помножилось на травмирующие воспоминания с вокзала в Тавкрии и навалилось на плечи сержанта так, что не вздохнуть. Испуганный шепот за спиной ясно сообщил сержанту, что он не одинок в своем страхе. Негромкий хохоток раздался откуда-то сверху, и Вилхелм с воплем дёрнулся назад. Позади раздалась короткая очередь, болезненно ударившая по ушам и глазам. Посыпалась камнебетонная крошка. Паника в беспокойном говоре солдат нарастала. Тавкрию помнили все.       – От… от-ставить стрельбу! – крикнул Вилхелм.       – Господин сержант, мы должны вернуться!       Дрожащей рукой Вилхелм приподнял респиратор. В нос ударили запахи сырого мяса, затхлой сырости и дерьма. Если б его не вырвало раньше, то его определенно вырвало бы сейчас. Он вытащил из поясной сумки блистер с успокоительным, выдавил таблетку. Уронил на пол из-за дрожи в пальцах.       – Господин сержант!       – Тихо! Сейчас.       Он достал вторую таблетку, отправил в рот. Подумал мгновение и добавил ещё одну. Вечером будет болеть желудок. Таблетки растворились на языке, и страх отступил. Нет, эмоции никуда не ушли, но серьёзно притупились. Осталась только накопившаяся усталость и влажные ладони.       Тварь опять расхохоталась. Почему-то Вилхелм хотел думать, что смеется именно какая-то тварь. Не идиот-шутник или коллективная галлюцинация, а хтоническое чудовище, питающееся человеческим страхом.       – Вперёд! – эхо от команды заметало под низким сводом.       – Но!       – Вперёд, я сказал! – Вилхелм повернулся к бойцам, сгрёб стоящего рядом Виталия за плечи. – Смотрите, зеленый новобранец, а страху ноль! С него пример берите. Ща посмотрим, кто там веселый такой дохера.       Виталий что-то неразборчиво, но одобрительно проворчал.       Отделение двинулось дальше по петляющей камнебетонной кишке. Солдаты все так же вздрагивали от каждого шороха, но железная уверенность Вилхелма делала и их шаги тверже.       Спустя какое-то время они вышли в просторный круглый зал, выложенный зелёным кирпичом. Два тоннеля тянулись в разные стороны. В левом Вилхелм краем глаза заметил чьё-то бледное лицо, но когда повернулся, чтобы рассмотреть яснее, лицо исчезло. Сержант оглядел своих людей. Несколько десятков бледных солдат нервно переминались с ноги на ногу. Трясущиеся пальцы, искусанные губы. Боже-Император, Вилхелм готов был поспорить, что выглядит не лучше.       – Помогите мне, пожалуйста, – из левого тоннеля донесся тонкий детский голосок.       Наёмники синхронно повернулись к источнику звука. Лучи фонарей единым ярким пятном уткнулись во мрак круглого отверстия, но не смогли рассеять его, а лишь выхватили неясную детскую фигурку в платье.       – Ты чего там делаешь, малышка? – Гряк, стоявший ближе всех, потянулся было к ребенку.       Взвизгнул луч лазера, прошивший голову ребёнка насквозь. Девочка упала навзничь. Гряк встал как вкопанный. На лице капрала отразилась смесь ужаса и отвращения, когда он повернулся к Вилхелму, держащему взведенное пробивное ружьё. Шокированный наёмник хотел было что-то сказать, но едва он открыл рот, тело девочки начало меняться, разрастаться, бугриться. Удлиняющиеся конечности потянулись к Гряку, снова раздался тот же хохот.       Наёмники дали волю своему ужасу. Простое правило пехоты: если что-то угрожает твоей жизни, а приказа отступать не было – стреляй. Зажми спусковой крючок и не отпускай, пока ствол не раскалится добела. Несколько новобранцев-тавкрийцев дернулись, заметались. Пара попала под дружественный огонь, пара бросилась по коллектору назад. Остальные же решетили мерзкую тварь лазерными лучами до тех пор, пока от неё не остался комок обугленной плоти. Орали от ужаса, конечно, до хрипоты. Ветераны орали громче всех.       Когда спусковой крючок отпустил даже самый напуганный солдат, Вилхелм с опаской подошел к дымящейся груде мяса. Аккуратно потыкал её цепным мечом, готовый в любой момент отскочить. Признаков жизни не обнаружил.       – Ты, Гряк, башкой-то подумай – откуда здесь ребёнку взяться? Фильмов ужасов не смотрел? – произнес сержант. Из тоннеля послышался далекий вой, очень похожий на характерный звук стрельбы термических пушек. – Кажется, нам туда.       Когда грязное, вонючее и бледное отделение Вилхелма ворвалось в бастион, легионеры СПО так перепугались, что никто даже не поднял оружия. Сержант лично отнял у центуриона его роскошный шлем с алым гребнем, поднялся на самый верх и помахал головным убором атакующим танкистам, уже попрощавшимся с жизнями. Красивый жест, разумеется, продублировали сообщением по воксу во избежание недопонимания.       Гигантские адамантиевые створки с гроподобным скрипом отворились, впуская внутрь бесконечную колонну техники и пехоты компании. Наёмники проникли в древний город-улей. Битва за Тиррену началась.