Исцели меня

      Нечто обвивало его шею словно гибкая узловатая лоза, затягиваясь тугой петлёй сзади, под кромкой волос. Пальцы цеплялись за удавку, силясь оттянуть её хоть немного в сторону, чтобы пропустить такой желанный глоток воздуха.       Он, чёрт возьми, задыхался, бесполезно скребя ногтями по коже и чему-то крепкому, что так усиленно его душило. И, кажется, двигалось вниз по телу, выпуская шипы, оставляя за собой белеющие полосы и алые борозды; ощупывая, за что бы ещё ухватиться, какую часть тела обвить столь же смертельными объятиями. Всюду мельтешили яркие пятна, цветные круги, и взрывались несуществующие звёзды.       Сознание уже почти покинуло свой измученный остов, когда луч яркого солнечного света, ослепивший даже сквозь веки, заставил «лозу» съёжиться и отползти в сторону, подобно побегу дьявольских силков под воздействием Люмус Солем. Хриплый жадный вдох обжёг лёгкие.       Распахнув глаза и резко подскочив на месте, он не сразу осознал, что мир вокруг безопасен и тих. Что все ужасы, вся самая страшная и невыносимая боль уже прожиты и остались позади.       На полке мерно тикали часы.       Просто сон. Очередной из нелепых кошмаров о смерти, о бессилии что-либо противопоставить агонии; об абсолютной тишине и столь же абсолютном одиночестве. Ни заклинания, ни зелья не могут избавить от груза памяти, от игры воображения в ассоциации. Остаётся лишь сокращать часы отдыха, начиная день всё раньше, заканчивая — всё позже.       Просто пытаться жить.

***

      Несмотря на то что Нора стала средоточием всех Уизли и их близкого круга, большая семья редко собиралась к завтраку в своём полном на сегодняшний день составе. Люди сменяли друг друга по мере пробуждения и достигнутого чувства сытости, не задерживаясь в кухне дольше необходимого, и расходились по всей немаленькой территории, прилегающей к дому, или отправлялись по своим делам в Лондон.       Своим принципам и вкусам изменили не только Билл и Флёр, согласившись некоторое время пожить рядом с Молли, а не в собственном гнёздышке молодожёнов, чтобы оказать посильную поддержку, но и Чарли, променявший заботу об осиротевшем новорожденном длиннороге на длительный отпуск по семейным обстоятельствам. Перси тоже занял одну из комнат, пусть и появлялся в поле зрения только к ужину, после работы, и в свободные выходные дни — министерство не смогло оправиться от нанесённого ущерба также быстро, как, например, Косая Аллея.       Если случалась беда, личные интересы для Уизли отходили на второй план. Родня превыше всего, хотя не каждый из них умел правильно это выразить. Пожалуй, главная черта, за которую Гарри уважал этих людей: сплочённость и соборность без потери индивидуальности.       Конечно, никто не заменит Джорджу близнеца. Не заполнит ту пустоту, какая, судя по всему, преследовала его и днём, и ночью, вечной печатью серости отражаясь в тусклых глазах. Ни одна из невесток не отвлечёт Молли от утраты пусть и взрослого, пусть и взбалмошного, но любимого сына. Это одна из потерь, с которой вряд ли удастся смириться. Тем не менее они справлялись, вместе, объединяя усилия и разделяя скорбь. В своём замкнутом кругу взаимной поддержки, где любой готов участливо подставить плечо и подменить в делах, если становилось совсем невмоготу.       Мёртвые оставались в их сердцах. Невидимками и отголосками воспоминаний бродили по знакомым местам и чудились за любым углом. Но живые утирали друг другу слёзы и шептали простые, такие нужные слова.       История продолжалась.       Впервые за последние месяцы у Гарри, в очередной раз проснувшегося ни свет ни заря, не предвиделось никаких срочных дел. Он никуда не торопился — ни на территорию Хогвартса, ни в магический Лондон, ни в Министерство, так что решил просто до последнего оставаться в столовой, наблюдая за домашними, снова и снова доливая себе порцию горячего чая. Напиток слегка отдавал чабрецом, мятой, пустырником и, вероятно, ромашкой. Этим летом здесь заваривали только такой сбор.       Снаружи Молли колдовала над какими-то растениями, затянувшими весь подоконник, едва слышно напевая мелодию, что-то из новых хитов магического радиовещания, себе под нос. Она совсем недавно, всего несколько дней назад, вновь позволила себе вторить музыке.       — Фред всегда считал, что я ужасно пою, — говорила она, вытирая краем рукава непрошенные слёзы. — Просто отвратительно.       И всё равно фальшиво бормотала незатейливые слова.       Из другого окна было видно, как снуёт от пристройки к дому Артур, перетаскивая какие-то маггловские инструменты. Билл с интересом рассматривал чужую коллекцию, пока его жена совершала утреннюю прогулку по саду. Скрипели половицы верхних этажей под ногами постояльцев. Гарри прислушивался, присматривался, но не чувствовал себя… дома. Словно что-то мешало ему влиться в этот нескончаемый поток людей, встроиться в их жизнь. В какой-то момент даже проскочила мысль, что, вопреки усталости, он не рад свободному дню.       По утрам она была всё такая же, как и много лет назад: заспанная и слегка вялая, с копной ещё не уложенных рыжих волос, пахнущих чем-то домашним и будто фруктово-цветочным, немного потерянная «никто не видел мой свитер». Джинни прошла к высокому стеллажу с посудой, выбрала одну из огромных кружек с нелепым изображением книззла, после чего осмотрела панкейки, привычно выбирая себе самые красивые из оставшихся. Тарелку довольно экономно украсила кленовым сиропом.       — Доброе утро, — пробормотала она. — Рада, что ты здесь.       — Доброе, — отозвался Гарри.       Заняв место по левую руку, девушка зарылась носом в основание его шеи. Руки обхватили чужой торс в подобии объятия, чуть прохладные пальцы заползли под край растянутой домашней футболки в поисках тепла. От прикосновения по спине поползли неприятные мурашки, но Гарри заставил себя не отстраняться. Отвечать на подобие ласки не было желания.       — Как спалось? — спросила Джинни, разламывая вилкой бисквит.       — Как обычно, — делиться подробностями кошмара тоже не хотелось. — Снилось что-нибудь?       — Ты знаешь, что мне снится, — она повела плечом. — То одно, то другое. И немного квиддича.       За последний месяц это был, пожалуй, самый длинный их диалог. В большинстве случаев удавалось разве что переброситься приветствиями или пожеланиями доброй ночи, и то не каждый день. Они оба вечно где-то пропадали. Слишком много дел.       — Рон обмолвился, что вы вернётесь в Хогвартс, — дождавшись утвердительного кивка, она хмыкнула. — Почему не сказал?       — Не был уверен — всё происходит так быстро. Извини.       — А с Герм вы это обсуждали. Даже с мамой. Со всеми, кроме меня, — она обтёрла губы салфеткой. — В следующий раз, пожалуйста, говори мне о таких важных вещах. Это же наше будущее.       Утвердительного ответа, как и новых извинений, Джинни не ждала, просто высказала просьбу и дала знать о своём недовольстве. Но, даже если бы потребовалось, Гарри бы не смог пообещать. Если честно признаться хотя бы самому себе, то просто вылетело из головы, что ему необходимо с кем-то обсуждать свои решения. Кроме непосредственных боевых товарищей.       На самом деле, не впервые пришлось задуматься о том, что в их отношениях что-то неправильно. Мысль витала вокруг уже довольно давно. Если сравнивать то, что было между ними год назад, и то, что происходило сейчас… Раньше всё было гораздо проще.       Наивная мечта, сладкая влюблённость придавала сил и подпитывала в сложные моменты. Чувство, что где-то тебя ждут, — ценный ресурс для военного времени. К тому же, что скрывать, Гарри всегда тянулся к этому: к чужой любви и привязанности, если она проходила проверку временем и честностью — если ценили его самого, а не идеализированную фигуру Мальчика, Который Выжил. К близости, зависимости и возможности идентифицировать себя через окружающих людей. Задумываться, чем вызвана такая особенность восприятия и чем может отличаться от чужого, особенно не приходилось.       Джинни была всегда. Рядом, но всё-таки на незначительном отдалении. Девушка-мечта, единовременно желанная и недоступная, за которой шлейфом вились идеализированные фантазии и цветочный аромат. Она олицетворяла собой размытую идею о правильной семье, общности и домашнем уюте. О счастливом будущем.       Но стоило изображению обрести чёткость…       Конечно, она думала, что с окончанием войны всё окажется до боли простым и предсказуемым: летняя свадьба вдогонку старшим братьям, счастливая семейная жизнь в новом мире, малозначимые проблемы с выбором карьеры… Подумаешь, ещё не закончила Хогвартс. Подумаешь, типичные проблемы Героев. Столько лет ожидания и надежд, что уж мелкие неурядицы вполне решаемы. Но этим летом абсолютно всё, что касалось личных взаимоотношений, шло наперекосяк.       Они оба были зависимы от этой привязанности, каждый по-своему. Но Гарри, в отличие от пассии, не имел ни малейшего понятия, что с оной делать в дальнейшем. Бесхитростная подпитывающая влюблённость пошла рябью, как только стрессовые условия отступили и потребность в поддержке подобной мотивацией сошла на нет. В игру вступила реальная необходимость проводить больше времени вместе. Не грезить о любви, не изображать влюблённых, но быть возлюбленными. Гарри растерялся, в чём долгое время боялся признаться даже себе.       — Скучаешь о полётах? — решил он перевести тему.       — Самую малость, — она отпила несколько глотков из кружки. — Что насчёт осени? Планируешь вернуться в команду?       — И отобрать у грифов отличного ловца? О, Мерлин, нет. Ты прекрасно справляешься.       — Жаль. Нет, в смысле, я рада, что тебе нравится, как я летаю. Но играть вместе было бы замечательно, — взгляд, направленный в сторону сада за окном, был печален. — Когда-то я об этом мечтала — всегда быть с тобой вместе на поле. Тот год был… классный.       На самом деле, скучать по полётам он перестал ещё где-то в лесной чаще, когда ставил палатку, а Гермиона мучилась с защитным куполом. Кажется, именно тогда он последний раз поднял глаза к небу с мыслью, что невозможность подняться на метле и пролететь высоко над кронами деревьев удручает.       Разговор как-то не клеился, а Джинни уже покончила с завтраком и отошла к мойке, чтобы сполоснуть использованную посуду. Даже сейчас, глядя на эту девушку, на её волосы, фигуру, движения рук, Гарри думал не о том, как она привлекательна, попросту признавая этот факт, но о том, как тяжело будет избегать игры в любовь, когда они снова окажутся в школе, предоставленные сами себе. Так неправильно. Так не должно быть. Вспомнилось, как когда-то давно похожие размышления уже наводили тоску.       Однажды на каникулах они допоздна засиделись у камина в гостиной, облюбовав самое удачное место на продавленном диванчике. Обстановка и долгожданное уединение располагали к романтической атмосфере, так что почти привычные ласковые объятия не стали неожиданностью. Но потом Джинни, вместо того чтобы привычно устроиться на чужом плече, начала предпринимать более активные действия, лезть с не то чтобы робкими поцелуями, и шёпотом просила остаться этой ночью в одной постели до самого утра.       На место абстрактного желания чужой близости, знакомого любому подростку, пришло чувство, что всё происходящее в корне неправильно: Гарри ощущал смятение вместо смущения; панический страх, а не лёгкую неуверенность. Слова любви, которые он так часто выводил пером, царапали глотку, чужеродные и лживые. Было так просто желать образ, но абсолютно невыносимо хотеть реального человека.       Первой реакцией была почти что необходимость вежливо отстранить Джинни. И он не слишком хорошо помнил, насколько обходительно выразил желание проводить ночи наедине с самим собой. Кажется, сославшись на кошмары и головную боль, что, в принципе, не являлось ложью.       — Всё-таки ты права, нам надо поговорить. О будущем. О нас, — выдохнул он. — Мне жаль, что я избегал этого разговора.       Джинни замерла, не донеся тарелку до полки над головой. Не поворачиваясь, она сцепила зубы и зажмурилась на несколько секунд.       — Не хочу, — наигранно уверенно бросила она через плечо. ֫— Подозреваю, что обсуждать будем не состав Гарпий на следующий сезон. А иные догадки о предмете разговора мне совсем не нравятся.       Она ведь никогда не была глупой девушкой, верно? Талантливая, сильная и проницательная. Седьмой ребёнок в большой семье — Джинни довольно часто предугадывала чужие эмоции и мотивы до того, как они будут озвучены. Впрочем, возможно, это женская черта семейства Уизли.       — И всё же. Ты же понимаешь…       — Не понимаю, — прошептала она. — И не хочу. Не заставляй меня этого делать. Слушать то, что я слышать не готова. Не сейчас, Гарри.       Другой вопрос, что при всей прозорливости даже самые сообразительные иногда жаждут обманываться больше, чем смотреть правде в глаза.       — Джинни, я больше не хочу притворяться, что всё в порядке, — он вцепился пальцами в стол, словно ища опоры и поддержки, прежде чем сказать то, что должен. — Мне жаль, что так выходит, но я правда не могу.       Девичья рука дрогнула и раздался тихий звон — тарелка упала на столешницу, но никто не обратил внимания, цела ли она. Когда девушка повернулась и подняла взгляд, полный невысказанных обид, надежд и какой-то отчаянной ярости сопротивляться, Гарри осознал, что в любом случае причинит боль. Молчание, как и любое другое решение, не принесёт им обоим ничего хорошего, только ещё больше самообмана и нелепых надежд.       — Ты мне не чужая, ты же это знаешь? — Разговаривать о чём-то важном, вот так, на всю кухню, через разделявший их стол, было неуютно, но ноги будто бы налились свинцом и отказывались подчиняться. — Мы ведь оба чувствуем и понимаем, что не получается. Что так нельзя.       — Можно! — перебила она. — Если ты сейчас просто пойдёшь по своим делам. Или сходишь со мной прогуляться по Косой Аллее. Или выберешь что-то ещё, кроме этого дурацкого разговора, — она поднесла дрожащую руку лицу и нервно начала водить ногтем по сухой коже на губах. — Столько лет было можно, а теперь — нельзя?.. С чего вдруг.       — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь, — осторожно начал он, подбирая слова. — Ты прекрасная девушка. Но… — «я тебя не люблю» вырвалось неразборчивым хрипом, потому что тоже не было правдой. — Нам нужно расстаться.       А его так долго учили не лгать.       — Ты мне ничего не обещал, я знаю, — выдохнула Джинни. — Знаю, мы не разговаривали об этом, — с каждым словом она говорила всё громче, пока почти не начала кричать. — Но мне казалось, что всё и без слов ясно, разве нет? Что просто нужно немного времени — и я готова подождать!       Гарри хотел сказать. Хоть что-нибудь. Но, как и во многих случаях до этого, ему говорить было нечего. Правильных слов просто не существовало. И если он начал этот диалог от усталости, по стечению обстоятельств, то плотину терпения Джинни прорвали чистые и незамутнённые сомнениями эмоции, давно вынашиваемая обида.       — Ты всё время торчал в Хогвартсе, в Мунго у Снейпа, в Министерстве у Кингсли, где угодно, но не со мной. И ладно бы ты встретил кого-то, как было с этой Чанг! Я бы промолчала! Я бы отошла в сторону и промолчала, Гарри, потому что… Потому что я тебя люблю!       — Прости...       — Но ты не смеешь так делать! Не смеешь всем своим видом показывать, что я тебе не нужна, избегать меня, а потом говорить, что мы не чужие! Ты не имеешь права просто отстранять меня со словами «ты — это не то, что мне нужно». После всего, что говорил, снова оставлять меня… Вот так!       Она плакала. И желание накрыть глаза ладонью, чтобы не видеть этого, было также сильно, как и стремление стереть с её миловидного лица эти чёртовы слёзы. Он ничего не сделал. Не поднялся с места, не отвернулся и не попытался утешить. Вообще ничего. Просто сидел там, ощущая себя мудаком.       — И ты ведь поцеловал меня тогда! Писал, что любишь, что всё будет хорошо! И я ждала, столько времени ждала, была готова подождать ещё, а теперь ты говоришь, что возвращаешься в школу, но нам «надо расстаться!» Я не понимаю, я не хочу понимать!       На крик сбежались все, кто был поблизости, и, даже осознавая, что сейчас внимание и утешение требуются не ему, Гарри ощутил себя призраком: Гермиона держала Джинни за руки, что-то шепча; Молли нежно гладила дочь по волосам, теперь ещё более растрёпанным; Артур и Рон, замершие в дверном проёме, всем своим видом олицетворяли непонимание. И все они смотрели на Джинни.       Волна ненависти к себе не была неожиданной. Ведь большую часть жизни он стремился обрести семью, любимого человека, спокойствие и стабильность, которые эта девушка так легко дарила. Именно ради этого шла ожесточенная борьба с любым злом, способным отобрать то, что стало дорого — чтобы, ничего не боясь, однажды засыпать в одной постели, прислушиваясь к чужим дыханию и сердцебиению. Чтобы трепетно обнимать и вместе мечтать.       Просто с Джинни не получалось.       Просто он вспоминал о ней только по чужой наводке.       В глубине души, под слоем всех этих уродливых сомнений, Гарри понимал, что принимает правильное решение. Лучше отступить и разобраться с собственным внутренним миром сейчас, чем выяснить спустя несколько лет, что долгое время обманывал близкого человека. Обманывал и себя тоже. Чем каждый раз дёргаться, избегая прикосновений и относясь к близости, как к вынужденной плате за принятие.       Осознавая, что Джинни — не та, кто ему нужен, он всё ещё отчасти надеялся, что, быть может, в разлуке желанные эмоции вернутся. Надеялся, что вся проблема в войне, травмах и страхе.       Гарри подошёл ближе, испепеляемый яростными и непонимающими взглядами нескольких пар глаз. Окружающие словно только сейчас заметили его присутствие.       — Я тоже не понимаю, Джинни. И мне очень жаль. Вини во всём меня, если хочешь.       Неизвестно зачем протянутую ладонь, это вышло рефлекторно, она отклонила хлёстким ударом. И, вполне вероятно, была права. Имела полное право.       — Дин был в десять раз лучше, чем ты! — в сердцах прошипела она.       Максимально спокойно кивнув, Гарри развернулся и покинул кухню, стараясь не думать о том, как отреагируют остальные на их размолвку. Противным червём страх быть отвергнутым этими людьми уже принялся грызть нутро. Возможно, Джинни действительно была права, и Томас куда больше подходил ей.       До ночи в его спальню по одному успели наведаться Рон, Гермиона, Молли и даже Флёр. С уговорами подумать и не принимать поспешных решений. С утешениями. Даже с попытками давить и манипулировать. Лишь последняя смогла облечь в слова всё то, что он долгое время чувствовал:       — Она тебе — названная сест'а, а не невеста. Ты всегда её любил. П'осто иначе. И, на самом деле, она тоже это понимает. Но ст’ах заставляет её делать ’лупости. Ст’ах всегда заставляет нас делать 'лупости, ‘Арри.       Трудно отпустить детские идеализированные грёзы, стремлению к реализации которых посвящаешь много лет. Всего лишь один маленький кирпичик, составляющий повседневную реальность, но уже без него одного складывается ощущение, будто почва уходит из-под ног.       — Вы поми'итесь. — Флёр по-своему истолковывает чужое молчание. — Не сразу, но поми'итесь. Всё будет хо'ошо.       В это так сильно хочется верить... Настолько сильно, что этой ночью его даже не посещают кошмары.