Исцели меня

      Сославшись на плохое самочувствие и недосып, что в принципе правда, просто не вся, вечером пятницы Гарри уединился в личных комнатах, чтобы провести всю ночь до рассвета в обнимку с белым эмалированным другом. В какой-то момент першение в горле, преследовавшее его ещё с кабинета Снейпа, сменилось неприятной резью, а воздух при дыхании начал выходить с глухим едва различимым свистом. Словно где-то сквозила не залатанная щель.       Согнувшись в три погибели на каменной плитке, Поттер заходился кашлем. Как и в прошлый раз дело дошло до рвоты: крови было больше, хотя оттенок её и казался светлее.       Спустя пару часов мучений процесс стал скорее нудным и утомительным, нежели болезненным: в минуты спокойствия затянуть свежие раны помогала настойка бадьяна, за ней снова следовали рвотные позывы, а прочищать дыхательные пути помогало невербальное Анапнео. Бадьян, рвота, Анапнео, и так по кругу. Даже боль притупилась.       Гарри даже успел подумать, что сможет достаточно долго справляться с симптомами, не привлекая внимания, если дело ограничится только этим. Но неожиданное онемение руки немного умерило его энтузиазм и вернуло к реальности: из того места, где совсем недавно довелось обрезать небольшой росток, торчавший из-под кожи, теперь росли два чуть потоньше. И, как вены, просвечивали тёмные разрастающиеся корни.       — Будь что будет… Рискнём, — сам себе сказал Гарри, когда приступ сошёл на нет, и попытался применить что-нибудь из чар трансфигурации к наглому растению.       Но розы поддаваться не желали: не обращались ни во что из придуманного, даже потенциально опасного, хотя юноша был достаточно уверен в своих силах и правильности применения заклинаний. Растительности было абсолютно плевать, что ей тут никто не рад.       «Попробовать стоило», — разочаровано подумал он.       Проспать удалось всего пару часов: едва макушка коснулась подушки, Поттер отключился, позабыв погасить свечу на прикроватном столике. Во сне он бродил по заброшенному саду, полному диких роз, чёрных и белых, разросшихся до невероятных размеров. Он срезал их светящимся магическим секатором («Интересно, существуют ли такие?»), а те вырастали снова и снова, выше и гуще. С каждой минутой острые шипы удлинялись, превращаясь в опасные колья, пока не загнали его в угол.       Выходные же выдались неожиданно спокойными, хотя дождливыми и промозглыми. Не то чтобы лило как из ведра, но неприятная морось заставляла любого, кто опрометчиво отправлялся на прогулку, ёжиться и повыше поднимать ворот. Впрочем, знаменитому Трио это пошло на пользу: Гарри не испытывал желания выбраться из замка, разделив с Гермионой работу над их детищем с особым энтузиазмом, а Рон включился в общее настроение и даже отсидел положенные часы в библиотеке. По его словам, конечно, просто за компанию, но пухлая стопка материалов для мадам Трюк и профессора Макгонагалл была явной демонстрацией интереса к исследуемой проблеме.       Очень многие семикурсники жаловались на непомерную для начала учебного года нагрузку, вне зависимости от факультета. Естественно, попытки включиться в процесс после лета для многих уже были за гранью, не говоря уже об объемах домашнего задания, новых, действительно тяжёлых темах для ЖАБА и часах, отведенных на исследовательскую работу.       Но Рон и Гермиона лишь перешучивались, с укоризной поглядывая на остальных: учиться всяко попроще, чем мотаться по лесам с палаткой, ломая голову над поиском хоркруксов, защищаясь от егерей и далее по списку. «Сложно? Не сложнее, чем ограбить Гринготтс!». «Страшно? Не страшнее, чем рожа Волдеморта!».       Гарри пытался заставить себя улыбнуться, но вряд ли это выглядело достаточно правдоподобно. Иногда ему казалось, что прошлый год был не так уж плох, ведь тогда он точно знал, что должен делать. В отличие от сегодняшнего блуждания впотьмах.       Несмотря на депрессивные мысли, одолевавшую болезнь и не отпускавшие размышления о природе возникнувшей связи… Иногда становилось лучше. Он заряжался оптимизмом друзей и с отчаянной надеждой искал решение. Строчил целые свитки теорий, изучал свойства ингредиентов, необходимых для вероятного зелья, пытался вникнуть в руны. Искренне верил в собственные силы. Но в другие моменты…       В Хогвартсе и Гермиона, и Рон почувствовали себя свободнее и спокойнее. Нужные слова были сказаны ещё во время Битвы, так что, несмотря на более взвешенное поведение, во многих словах и действиях часто проскальзывало ощутимое «Мы — пара». Они действительно старались, Гарри замечал это и ценил, вести себя при нём так, чтобы никто не оказался третьим лишним. Но нельзя же просто взять и забыть обо всех признаниях, решениях, в конце концов, о будущем.       Гермиона всё чаще неловко шутила, пытаясь флиртовать; заливалась румянцем от порой бестактных, но искренних комплиментов; проходя мимо Рона, нежно и буднично целовала рыжие вихры; как-то по-особенному заботливо ругала избранника, повязывая ему на шею забытый шарф.       Рон ласково прижимался щекой к её ладони и трепетно касался губами кончиков её пальцев, когда, уставшие, они отдыхали в гостиной; приносил горячий чай с чабрецом и клюкву в сахаре, чтобы поднять девушке настроение; подолгу наблюдал за ней с мечтательным выражением лица и блаженной улыбкой.       Они были влюблённой парочкой, пусть и не хотели афишировать это столь активно, как в былые времена Лаванда Браун. И, чёрт возьми, имели на это право.       Но Гарри смотрел с тоской и, возможно, долей зависти на эти мелкие, по сути бытовые проявления нежности. В начале он обезличено размышлял о том, как ему самому временами не хватает тёплых внимания и участия, подобного уюта в чужом обществе. Затем пытался фантазировать, представлять кого-либо на месте абстрактной пассии. Например, Джинни. Как всё могло бы сложиться, если бы они не расстались?.. Он бы тоже ждал её по утрам, чтобы вместе спуститься на завтрак? Напоминала бы она ему о перчатках?       Но неосознанно Гарри возвращался к мыслям о цветочной болезни. И о Снейпе. Конечно, вначале все образы рассыпались на хриплом воображаемом «Выметайтесь, Поттер», но в какой-то момент сознание начало пропускать важную сцену объяснений и сразу переходило к вариациям невероятного.       Приглушенный свет. От сырости подземелий спасает огонь в камине и тёплый тёмно-зелёный плед, возможно, шерстяной, даже колючий. Это, конечно, не дурацкие тапочки, но тоже делает образ по-своему уютным: Снейп сидит в кресле и листает лежащую на коленях книгу, почти не всматриваясь в строчки. На столике чашка. Чай? Молоко? Грог? Шоколад? Что он пьёт?       Гарри входит в гостиную, уверенно, как будто бы делает это каждый день, зная пароль. Он не может вообразить, как обнимает этого человека, тем более в его же владениях. Но картинка, где он опускается на пол около чужих ног и прислоняется виском к острому колену, скрытому под пледом, кажется не такой уж сюрреалистичной. И, Мерлин, комфортной!       Пытаясь смоделировать любой возможный разговор, Гарри сталкивался с проблемой: открыть рот Снейп может лишь для того, чтобы задать сложный вопрос или в грубой форме озвучить своё недовольство чем-либо. Поэтому никаких разговоров! Только взгляды и, может быть, немного касаний. Обходительных, но всё же чрезмерно чувственных. Вроде приглаживания ладонью непослушных прядей на макушке.       Откровенно говоря, «Снейп» звучит не ужасно ещё и потому, что им есть, что обсудить. Точнее, не так. Им было бы, что обсудить, сидя перед камином, если бы разговоры действительно имели смысл. Множество общих воспоминаний или ассоциаций, про которые достаточно знать, что они присутствуют, чтобы ощутить, что человек близок по духу, но нет острой необходимости проговаривать всю эту ересь вслух. По крайней мере, хотелось верить.       В самые острые моменты ощущения собственного одиночества, что настигали его ночами, Гарри представлял невероятно глупую, бессмысленно пошлую сцену. Сцену с кроватью. Но куда более интимного, на его взгляд, содержания, нежели секс: как они оба, он и Снейп, лежат рядом, почти соприкасаясь руками, ногами, укрытые тонкими одеялами, и пытаются уснуть, не испытывая более той тревоги, того беспокойства, что преследовали их всю жизнь.       Поттер и Снейп. Какой невероятный абсурд. Пошути какой самоубийца на эту тему пару лет назад, Гарри бы без зазрения совести швырнул в идиота что-нибудь вроде Левикорпус.       Но от этого подобный бред не становился менее притягательным. Пытаясь, просто ради факта, представить такую же грезу с участием кого-либо из знакомых сверстников (от очевидного — Джинни, до столь же явного сюра — Симус)… В общем, не представлялось ничего путного или светлого. Пустое, банальное, не имеющее, как там она это называла, «притягательного флёра».       Мысли же о профессоре, даже исключительно обходительные и приличные, вызывали странное волнение и невероятный по силе своей стыд. Их хотелось скрывать в самых дальних уголках сознания, чтобы доставать на свет и разглядывать, как ценное сокровище, только в безопасном одиночестве.       — Приём, Земля вызывает Гарри, приём, — раздалось над самым ухом, и он от неожиданности уронил ложку в полную тарелку овсянки. — Ты что там высматриваешь?       — Ничего, — помотал парень головой. — Просто задумался.       Размышлял и случайно начал в открытую изучать объект размышлений. Что скрыто под столькими слоями одежды с сотней пуговиц? Намного ли бледнее кожа его рук и ног, чем лицо? Почему так редко улыбается, что заставляет его улыбаться? Чем пахнут его волосы? Какой он использует шампунь?       — Смотри-ка, а у Спраут сегодня хорошее настроение. По-любому будем копаться в какой-нибудь новой её любимой гадости.       — Профессора Спраут, Рон, — мягко поправила Гермиона. — Я слышала от Райвенкло, что это будет занятие по группам. Несколько месяцев выращивать какой-то плотоядный трёхметровый цветок.       — Прекрасно… Как будто не хватает мне у Хагрида беспокойства за сохранность пальцев, — пожаловался рыжий. — Ну, это лучше, чем бесконечная теория. У меня рука отваливается столько записывать.       Цветы, цветы. Повсюду цветы…       Ребята продолжали разговаривать о чём-то ещё, а Гарри никак не мог перестать думать и бросать взгляды на стол преподавателей. Всё происходящее ощущалось как абсурдный сон о параллельной вселенной, вызванный каким-то дурманом. Преследовавший всё чаще цветочный аромат только усиливал ощущение ирреальности происходящего.       Совсем недавно они продирались сквозь поражающие своей жестокостью события, чтобы выжить и планировать будущее, остро чувствуя настоящее благодаря страху и боли, надежде и стремлению. Сегодня же, оказавшись в столь желанном и далёком мирном времени, проживали какую-то иную жизнь. Столько погибших, но выжившие Поттер и Снейп. Столько хрупких возможностей, ломающихся под натиском разрастающихся корней розовых кустов…       Директор поднялся с места и направился к выходу, гриффиндорец считал его шаги, сам не зная зачем. Смотрел в прямую спину, прожигая дыру промеж лопаток.       Гарри представил на секунду, что их не стало. Их обоих. В роковую ночь Битвы за Хогвартс не удалось спасти истекающего кровью на полу Визжащей хижины профессора. Он героически погиб, исполняя свой долг, последний завет Дамблдора, пострадав от острых, как бритвы, зубов Нагини. Остывшее тело так и осталось лежать на грязных потрескавшихся половицах. Ценные воспоминания так и остались никому неизвестной тайной, потому что всего час спустя Мальчик-Который-Выжил отправился на верную смерть, переложив ответственность за дальнейшее развитие событий на других героев истории. Сердце пропустило удар.       О каких упущенных возможностях горевать, если они всё ещё живы?! Разве не прекрасно иметь возможность просто жить и чувствовать, ещё немного, столько, сколько получится?       Может, он именно это подразумевал?..       — Кстати, Гарри, я хотела кое-что обсудить… — начала Гермиона.       — Потом. Идёмте, — перебил Поттер. Когда Снейп покинул Большой зал, отчего-то и ему безумно захотелось выйти на воздух. — Посмотрим, что там за бутон-переросток.

*

      Первая половина занятия прошла спокойно. Несмотря на то что Джинни чуть не упала в обморок, принюхиваясь к непонятному запаху, источаемому растением, а Рон по случайности получил несколько слабых ожогов из-за рваных перчаток, профессор Спраут прекрасно справлялась со своими обязанностями, не упуская из виду манипуляции учащихся. Гарри, как и было велено, конспектировал действия своей группы и реакции цветка, включая малейшие изменения. Не отвлекаясь, он мысленно вёл дневник и для своих роз, по заданной схеме.       Активизируются в ночное время суток? Вполне вероятно. Реагируют на «объект»? Очевидно. С течением времени увеличиваются темпы роста? О, да, чёрт подери, определённо, он это даже чувствует. Реакция на заклинания? Отсутствует. Механизм самозащиты? Кто знает.       — Это не кажется таким уж лёгким… — неосознанно он ответил вслух своим мыслям.       — Растения своеобразные, как и животные, — задумчиво протянула Луна. — Я в этом не очень разбираюсь, но Невилл рассказывал. Многое кажется бессмысленным и непонятным, но всему находится своё предназначение. Как и в жизни.       — Да. Может быть…       Изначальное предназначение цветочной болезни — впечатляющая наглядная демонстрация. Такого уровня, чтобы проигнорировать или усомниться было невозможно. Ведь мало кто способен безэмоционально наблюдать, как твои любимые цветы, то, что ты считаешь красивым и привлекательным, буквально разрывают на части другого человека, зачастую уже связанного с тобой судьбой. Никому не придёт в голову допустить возможность, что болезнь обрекает на медленную и мучительную смерть кого-то, кто не преисполнен безусловной и бескорыстной… привязанности. Ведь так? Или это всё сказки?       Во второй половине занятия, когда работа перестала требовать пристального внимания всех учащихся, Гермиона настойчиво отвела Гарри в сторону.       — Это важно. То, что мне вчера удалось найти, — она выглядела взволнованной и, кажется, немного обескураженной. — Чем быстрее скажу, тем лучше.       — Насчёт проекта? Действительно так срочно? — он нехотя прислонился к стене теплицы, с обратной стороны увитой каким-то фиолетовым плющом, приготовившись слушать.       — Да. Везде написано про добровольно пожертвованную кровь, помнишь? И мне казалось, что проблема именно здесь. Но дело не в добровольности. Это очень древняя магия, Гарри. Взаимность — вот камень преткновения, — она, словно не веря тому, что говорит, покачала головой. — В том случае, когда партнёр добровольно отдаёт свою кровь, подразумевается, что тем самым он даёт добро на предполагаемый… союз.       — Бред какой-то. Не понимаю.       — Сперва действительно так кажется, но если подумать… — Герм нахмурилась. — Зелье становится заменой контракту для связанных, разорвать который способна только смерть одного из них.       — Это что же, вроде заключения магического брака, получается? Или крестража?.. — от удивления он перешёл на крайне тихий шёпот. — Погоди. Ты хочешь сказать, что это на самом деле и не лекарство вовсе?! А что будет, если в зелье попадёт кровь человека… Безразличного? Или испытывающего неприязнь?       — Станет отравой. Вроде как. Написано, что будет выжигать болезнь изнутри, но вместе с цветами, семенами и ростками повлияет также на их носителя. После такого… Там было очень странно написано, Гарри, я понятия не имею. У всех наблюдаемых больных словно оставалась выжженная кислотой дыра, проходящая сквозь все слои: физический, эмоциональный, духовный, магический. Они оставались живы, излечивались. Но проблема не в этом, понимаешь…       — Неужели никто и правда не пытался найти от этого средство? Должны же быть наработки, какие-то записи, теории, что угодно! Не могли же они остановиться только на этом способе! — парень сжал кулаки, отказываясь мириться с таким безрадостным положением вещей.       — Лекарство не пытались изобрести, потому что это не болезнь, — она встала рядом, глядя куда-то в наверх. — То есть ханахаки — да, но не то, что её вызывает.       — Не понимаю. Вообще ничего не понимаю! Объясни по порядку, Герм, пожалуйста, — взмолился он.       — Это… Сложно объяснить. Дело не в каких-либо чувствах, точнее, не совсем в том смысле, в каком кажется. Такая магия, судя по предположениям, на которые я наткнулась, связывала только родственные души. Поэтому случаи так редко встречались, — и со вздохом добавила, — Сами соулмейты очень редки.       — Ты говоришь, что болезнь связывает этих соулмейтов? — Гарри повернулся, стараясь поймать взгляд подруги.       — Не болезнь. Магия. Это магические узы. Предначертанные друг другу люди обычно уже связаны: их жизни и судьбы тесно переплетаются. По крайней мере если судить по известным историям вроде Клеопатры и Марка Антония, например. Но бывало, что один из пары… отрицал свою связь со вторым. Отторгал её. Тогда бунтующая магия и вызывала цветочную болезнь.       — У отрицающего?.. — недоверчиво переспросил Гарри, окончательно теряясь.       — Нет, наоборот! Заболевал тот, кто уже принял связь, и это ужасно несправедливо. Отсутствие признания со стороны родственной души… Заставляло его магию наглядно умолять о помощи, используя тело.       — Но ведь это убивает!       — Как и неразделённая связь. Точнее… Убивает именно она. Ханахаки лишь делает процесс очевидным. Демонстративным. Ты понимаешь, что это в корне меняет дело?..       Резко опустившись на землю, Гарри прижал ладонь ко рту, пытаясь переварить то, что сейчас услышал. Получается, Снейп не знал об этом, когда они рассказывали о своих теориях? Или нет, знал, но предполагал, что они пытаются изобрести способ разрушить пары соулмейтов без вреда для таковых? Как он там сказал? «Самонадеянно».       Действительно. В крайней степени. Противиться не просто человеческой сущности, но самой древнейшей магии, ядру. Брать такой проект, не обладая достаточными знаниями — просто несусветная глупость и наивность.       — Где ты это прочитала? — тихо уточнил он.       — Книга, которую дал профессор Снейп…       «Какой к чёрту проект?!». То, что он услышал, отказывалось пробиваться через плотный пласт отрицания в сознании. Одно дело — принять возникшие из ниоткуда чувства к Снейпу: мало ли, безумная война, слишком личные воспоминания, непривычное поведение в Мунго… Любая мелочь могла повлиять. Совершенно иное — услышать, что собственная магия благородно уничтожает его тело с помощью цветочного безумия сугубо ради того, чтобы продемонстрировать язвительной сволочи, отказывающейся признать их связь, чужие страдания. Взывая и умоляя.       Даже если бы удалось достать кровь Снейпа обманом, даже если бы тот отдал её добровольно, не зная о целях… Ханахаки, конечно, пройдёт: Гарри перестанет выплёвывать лепестки и выращивать в теле розовые кусты. Но болезнь, невидимая глазу, останется. И убьёт его, медленно и мучительно.       — Гарри, — девушка присела рядом и, положив тёплую ладонь на подрагивающее плечо, поймала наконец чужой обеспокоенный взгляд. — Гарри. Я догадалась, но… Мы найдём, что делать. Мы придумаем, Гарри. Кто бы это ни была, мы обязательно что-нибудь придумаем!       Не в силах ответить вслух, он кивнул, хотя все его дурацкие надежды обойтись молчаливым сопротивлением и безграничным терпением только что осыпались прахом.