Исцели меня

      Остаток прошедшего дня Гарри помнил не слишком хорошо. Кажется, большую часть времени он бездумно следовал за друзьями, как ослабевшая тень, обводя пустым непонимающим взглядом окружающее пространство. Отвечал невпопад, глубоко погрузившись в тягостные мысли.       Спасибо Гермионе, её самообладанию и находчивости: девушка альтруистично взяла на себя ответственность за благополучие друга, на ходу придумывая сотни причин его странному поведению для любопытствующих товарищей и внимательных преподавателей. Даже для Рона, не включённого в ситуацию.       Поттер бы обязательно поблагодарил её отдельно за предусмотрительность и понимание, если бы нашёл правильные слова. Но всё, что он хотел бы сказать, никак не формулировалось, не выражалось внятной человеческой речью. Гарри просто повторял тихое «Спасибо» на грани шёпота и слабо кивал, встречаясь с понимающим печальным взглядом. Раз за разом.       Не то чтобы он остался в общей гостиной после полуночи, когда все разошлись, потому что действительно не хотел возвращаться в спальню; скорее, просто не нашёл сил и мотивации подняться с места. Тело одеревенело и будто приросло к полу.       Это не было намёком на необходимость психотерапевтического разговора, желанием получить немного поддержки от окружающих или чем-либо в этом духе. По крайней мере, сознательного порыва не наблюдалось. Он просто остался, не придавая собственному бездействию никакого значения. Сидел и смотрел в огонь. Всеми силами старался не думать, но течение мыслей всё равно возвращало его к размышлениям о Снейпе, связи и собственном восприятии этой странной ситуации.       Больше всего, абсолютно глупо, хотелось поговорить об этом с теми, кого уже давно не было рядом. Связаться с Сириусом, например, чтобы он в своей излюбленной манере сказал что-нибудь нахально-смешливое и поддерживающее. Возможно, оценив безысходность положения, даже предложил напиться. Или с Ремусом, чья жизнь до последнего дня была сложной из-за обречённости быть оборотнем, но, в итоге, вероятно, счастливой и насыщенной.       Но мёртвые оставались мёртвыми. И советов давать не могли. От этой мысли стало ещё горше.       Раньше чем Гермиона появился поднос с дымящимися кружками горячего шоколада. Отлевитировав ценную ношу поближе к камину, девушка несколько раз взмахнула палочкой, привычно окружая пространство заглушающими, сигнальными, чарами отвода глаз… Это стало чем-то абсолютно обыкновенным: рутинным навыком, доведённым до автоматизма. Вряд ли удастся избавиться от правила всегда действовать с оглядкой на возможную слежку и подстерегающую опасность. По крайней мере, не так быстро. Опустившись рядом, она приобняла друга и мягко опустила голову ему на плечо.       — Если не хочешь говорить, можем просто помолчать.       Какое-то время они смотрели на облизывающие поленья языки пламени: каждый видел что-то своё в причудливом танце огня. Протянув руку, Гарри вцепился в горячую кружку, как в спасательный круг. Словно на ней само мироздание сошлось клином и объявило посуду незыблемым, вечным центром вселенной. Единственной неизменной вещью, неспособной разрушиться, как весь остальной хрупкий мир.       Внешне спокойная обстановка никак не защищала от незаметной глазу надвигающейся катастрофы. Кажется, Поттер мог слышать, как с треском распадается что-то глубоко внутри него. Чувствовал, как растёт в теле миллиметр за миллиметром подтверждение чужого неприятия и неизбежного будущего.       — Я же знаю, что тебе любопытно, — кисло усмехнулся Гарри.       — Дело не в любопытстве. Только посмей обвинить меня в том, что я беспокоюсь! — она тяжело вздохнула, перевела дух. — Я не знаю, только предполагаю… И мне очень жаль, что так происходит. Позволь мне хотя бы попытаться помочь!       — Уже помогаешь, Герм, — он печально улыбнулся и приобнял девушку свободной рукой. — Но я всё равно один, понимаешь? С этим — один.       Было ли им также тяжело разговаривать о чём-то личном тогда, в лесной чаще, в глуши, скрытой от посторонних глаз? На отдельном лоскуте земли, оторванном во всех смыслах от остального мира, где продолжала кипеть жизнь. Это только кажется, что сегодняшние дурные вести от госпожи судьбы куда тяжелее принять благосклонно, или на самом деле абсурд добавляет веса? Ведь когда-то он смог поделиться тем, насколько сильно задели за живое чужие слова о родителях. Ведь смогла же Гермиона открыться, перестать сбегать и выплакать свою обиду за то, что Рон бросил их одних. Они не были друг другу чужими. После всего, что им пришлось пережить, просто не могли быть.       — Я всегда на твоей стороне. Иначе зачем нужны друзья.       Закрыв глаза, Гарри попытался собраться с силами. С каждым глотком горячего шоколада становилось немного легче. Окутавший его с ног до головы апатичный холод отступал. Может, подруга предусмотрительно добавила в напитки что-нибудь из своих личных запасов… полезных зелий?       — Спасибо. Я ценю это больше, чем могу выразить, — улыбнувшись, он облокотился на кресло позади. — Просто слишком много всего. Сразу. Может быть, если бы это произошло не так скоро, было бы проще. Но это добивает: Хогвартс, обычная жизнь, счастливые лица, эта… незавершённость. Тут должны быть другие. Не я. Понимаешь?       — Вернуться сюда так скоро… Действительно тяжело. Я тоже вижу их, Гарри. Все мы, — она отставила кружку и сжала чужую ладонь. — Не думай, будто бы кому-то удалось забыть. Это общее горе, общие… призраки. Каждый справляется по-своему. Потому что нам повезло жить дальше. Чертовски повезло. Именно ради них мы обязаны справиться.       Открыв глаза, Гарри встретился с подругой взглядом. В её зрачках отражалось пламя, но нечто горело куда ярче: отчаянная решимость, знаменитое гриффиндорское упорство. Та самая неумолимая тяга жить, несмотря ни на что. Вопреки шрамам на руке, сообщающим каждому, кто взглянет, что перед ним «грязнокровка»; вопреки пережитым ужасам, до сих пор приходящим в самые светлые сны, обращая их в леденящие душу кровавые кошмары. Вопреки застарелой, въевшейся в душу боли. Страх тоже нашёл своё отражение в этом взгляде, но не парализующий, заставляющий сдаться. Другой. Тот, что убеждал его самого всегда бороться, до победного конца — яростный.       — Это произошло в первую ночь здесь, — решился рассказать Гарри. — Резкий приступ. Я почти сразу догадался, в чём дело. Ну, понял, что это. Испугался, конечно. Но это скорее было даже смешно. Подумал, смогу найти способ разобраться самостоятельно. Ведь раньше удавалось что-нибудь придумать, даже в самой безвыходной ситуации. Поэтому, думаю, отнёсся не особо серьёзно. Не понимал.       — Ты ведь не был… влюблён в неё, верно? — она неуверенно закусила губу. — Или просто не рассказывал?       — Не знаю. Правда, не знаю. Не уверен, что вообще понимаю, что значит быть влюблённым, — усмехнулся Гарри, надеясь, что Герм поймёт намёк. — Таскаться хвостом, беспокоиться, пытаться проявлять навязчивую заботу, в которой никто не нуждается? В лепёшку разбиваться ради чужого одобрения, которого не дождусь? Тогда я влюблён по уши. Думать о чём-то… большем… О всей этой романтике, свиданиях, семье, будущем… Нет, не думал. Раньше не думал.       — А сейчас? — несмело уточнила она.       — Всё по-другому, Герм. Но я до сих пор не понимаю, как это можно назвать, — он сделал какой-то неопределённый жест рукой, словно указывал на что-то за пределами комнаты. — Ведь родственные души, ты сама сказала, скорее о некой связи, чем о… Какой-нибудь романтической штуке. Это другое, если я верно понял. Принятие — это не обязательно о чувствах… Как у вас с Роном.       — Не хочу гадать. Понимаю, что не будь это действительно сложной ситуацией, ты бы уже всё рассказал и нашёл выход. Но ты не говорил ей. Может быть, всё не так плохо, Гарри, и вы могли бы…       — Ему, — перебил юноша. — Нет. Я так не думаю.       — Ох. Ему, — удивлённо повторила она. — Ему. Вот как…       Не желая наблюдать за тем, как изменится выражение лица подруги, Гарри отвернулся и скрылся за кружкой. Как всё было бы просто, окажись это, например, Гермиона. Да даже если Чжоу или Луна — можно было бы найти выход. Откровенно обсудить. Дурацкой родственной связи могло бы, в теории, хватить подобного уровня дружеской близости. Не говоря уже о Джинни, которая до сих пор не может окончательно отпустить свои чувства, даже после явного разрыва.       Но это, конечно же, должен был оказаться кто-то столь далёкий и недоступный, холодный и замкнутый, чтобы Герою захотелось завоевать чужие чувства, даже простое признание, а не благосклонно принять! Куда же гриффиндорцы без риска. Нелепое совпадение, не иначе.       — По крайней мере, это не Малфой, хотя ваши отношения изменились. Его ведь нет в школе, — глупо усмехнулась Гермиона. — Ты действительно предполагаешь, если соулмейт узнает — обязательно откажется?.. Хотя бы попробовать сблизиться. Обсудить. Мы продолжим изучать и, может быть…       Поперхнувшись последним глотком уже остывающего напитка, Гарри засмеялся. Действительно, ведь только ему очевидно, кто его родственная душа и объект бесполезных чувственных порывов. Даже умница-Гермиона может только предполагать, пока он не скажет прямо. И будет до последнего надеяться найти выход.       «И то верно, зато не хорёк», — оценив иронию ситуации, подумал он.       — Гермиона. Это грёбанные чёрные розы. Не драцена с белыми полосками! — со смешком бросил он. — Этот соулмейт уже согласился помочь. Как всегда и делал, всё это время. Только легче от его помощи не стало. Наоборот, — Гарри рвано дышал, стараясь подавить зарождающийся истеричный смех. — Конечно, он сварил бы лучшее зелье! Возможно, пытаясь спасти меня, в очередной раз, от неминуемой смерти, даже поделился бы своей драгоценной кровью. И, если ты рассказала правду и нигде не ошиблась, сознательно напоил бы меня отравой, ни минуты не сомневаясь. Именно потому что не смог бы стоять в стороне.       — Подожди, неужели…       — Вряд ли Снейп радостно станцует на моей могиле, хотя чем чёрт не шутит. Но уж точно не польстится разделить связь, в любом из смыслов, — он подавил очередной смешок, закашлявшись, и добавил. — В Мунго я вполне чётко услышал, что единственный способ сохранить хотя бы нейтралитет между нами можно лишь при условии, что я буду держаться «на почтительном расстоянии, но лучше — как можно дальше».       Палата Снейпа была слишком яркой, слишком белой. Никаких тебе цветов в вазе, пакетов из Зонко или, упаси Мерлин, плюшевых игрушек. Стерильная, даже несмотря на присутствие пациента. Даже в дурацкой больничной пижаме зельевар выделялся тёмным пятном на фоне окружающего пространства: бледная изжелта-серая кожа, чёрные немытые волосы (о, конечно, он запрещал к себе прикасаться без лишней необходимости), но всё тот же пронизывающий колючий взгляд, вечно недовольное выражение лица. Оторванный от мира. Он смотрелся ужасно неуместно в стенах больницы. Впрочем, он ведь с первого дня рвался их покинуть.       Не то чтобы Гарри точно знал, на что он рассчитывал или надеялся. Вряд ли. Сформулировать желания всегда сложно. Он приходил, чтобы увидеть человека, которого знал столько лет, но, как оказалось, никогда не понимал, и продолжал попытки собрать его целостный образ из разрозненных воспоминаний, стараясь отбросить ложь и притворство.       «Снейп пытался спасти меня» — Гарри представлял себе эту надпись как вариант татуировки. Или надписи на собственной могильной плите. Именно эта мысль заставляла его каждый раз улыбаться во время посещений палаты бывшего профессора, несмотря на все язвительные замечания и обидные колкости.       Что их связывало? Нет, не с точки зрения магии и самой… истории, в которую они оба оказались втянуты. После Битвы. Поттер часто думал об этом. И всё не мог понять, отчего, когда всё закончилось, ему не хватило вежливого участия: бросить парочку благодарных фраз и немного поиграть в героя. Что тянуло его возвращаться снова и снова? Теперь у него был ответ, но он всё ещё не мог считаться удовлетворительным. Потому что это просто случилось. Неуместная связь. Абсурдные чувства. Может быть, даже без взаимосвязи между двумя этими явлениями.       Он было хотел спросить у Гермионы: «Как так происходит? Есть ли моменты, которые можно отследить, между отсутствием чувств и явной влюблённостью? Что является катализатором? Связана ли связь с чувствами или нет? Откуда она вообще берётся?», но увидел, что подруга почти плачет.       — О, Гарри!.. — девушка бросилась ему на шею, из-за чего пустые кружки упали на ковёр. — Мы обязательно что-нибудь придумаем! Узнаем больше про зелье. Попробуем что-нибудь с рунами. С трансфигурацией! Поговорим с ним, попытаемся объяснить и…       — Я ценю твои усилия, — сдавленно прошептал Гарри. — Но убивает не ханахаки, помнишь? А это в корне меняет дело. Снейп… уничтожит меня. И не важно, своими руками: зельем и кровью. Или банальным неведением. Знаешь, кстати, что я сейчас понял?       Гермиона подняла заплаканное лицо, ожидая продолжения реплики. И, несмотря на то, что ему было больно смотреть, как покраснела кожа вокруг глаз, как собираются в треугольники влажные ресницы, как дрожат губы, он продолжил:       — Я думал о Сириусе. О Люпине и Тонкс. О других. И знаешь, правда… Не хочу, чтобы он знал. Не потому что мне страшно или смерти хочется. Ха, нет. Не потому что очевидное… отторжение пугает или разочаровывает, — он покачал головой и ласково убрал упавшие девушке на лицо пряди волос, заправив их ей за ухо. — Снейп не должен чувствовать вину за то, что со мной происходит. За то, что не сможет ничего с этим сделать. Принять так, как мне хочется. Понимаешь? Столько людей, за чью гибель я каждый день ощущаю вину, что и врагу бы такого не пожелал. Только так я могу позаботиться о его благополучии — не вешать ещё один грех. Мне просто не повезло. А с него уже хватит.       — Ты… Это так глупо! Так нелепо, что это он, Гарри, — всхлипнула она, глотая слёзы. — Что всё так. Ты один из лучших… Лучших людей, кого я знаю. Я не могу позволить тебе… Не могу!       — Я знаю, — крепче обнял её парень. — Знаю. Мы что-нибудь придумаем, — соврал он и улыбнулся. — Но в следующий раз добавляй, пожалуйста, успокоительное в обе кружки, ладно?       Вместо ответа она спрятала лицо в чужой мантии и заплакала громче.       Война закончилась, но мир, возникший на сохранившихся от прошлого обломках и руинах, люди, оставшиеся посреди разрухи с разбитыми, обливающимися кровью сердцами, оказались невероятно хрупки. Пережив ужасное время, они расслабились. Остались настороженными, но стали слишком мягкими.       Неопределённое будущее расплывалось на расстоянии вытянутой руки. В тихих всхлипах подруги Гарри слышал звон, с которым дрожало и рассыпалось всё то, чего он жаждал и во что верил. Свет и счастье для всех, кто этого заслужил. Оказывается, он неосознанно причислил и себя к этому списку. А теперь получается, что ему никогда не увидеть скрытого в тумане грядущего. И он не просто уйдёт, а заставит горевать близких людей. Действительно, так глупо. Так нелепо.       Обнимая Гермиону, Гарри думал о наивных сильных магах различных времён, раз за разом предполагавших, что они смогли подчинить себе дикую необузданную магию, стать хозяевами положения. Каждый из них, так или иначе, нашёл свой конец*. Мальчик-который-выжил стал владельцем трёх Даров, победил сильнейшего тёмного волшебника… И всё равно, как и все другие до него, оставался незначительным и мелким в сравнении с самой сутью магии. Все они так хотели властвовать — над миром, над смертью, над своей собственной судьбой. Но могли лишь использовать доставшиеся им крохи, по сути, оставаясь подчинёнными магии рабами.       «Каждого из нас всегда ведёт только фатум…».       Гарри молчал. Гермиона же вслушивалась в это молчание, и не могла успокоиться, потому что для неё это безмолвие было подобно оглушающему крику, причиняющему боль. Она тоже чувствовала эту дрожь окружающего мира, всем телом. Пропускала её через себя, от чего и тряслись руки, вздрагивали плечи. Тоже слышала тихий звон рассыпающихся осколков старого мира и хруст под ногами. И точно знала, что сделает всё возможное, чтобы найти решение. Не ради геройства, не для того, чтобы доказать себе что-то. Это её друг, а значит, по-другому быть не может. Они заслужили будущее. Хотя бы какое-нибудь.