Сон

      Раньше всё было не так. Было как-то… иначе.       Иорвет опустил взгляд на тропинку, выложенную крошечными белыми камешками. Какой-нибудь dh'oine не смог бы рассмотреть их при всем желании, но у эльфов зрение острее. Один здесь, другой там… Как хлебные крошки, которые бросал великан из сказок, чтобы потом по ним прошли дети, которых он поймает и съест. Беда в том, что это были совсем не крошки. Это был мелкий, истолченный чуть ли не до состояния пыли мрамор. Тот же мрамор, из которого они строили свои города и дворцы много лет назад. Еще до того, как вторглись люди и стали забирать всё, что у них было. Ничтожные песчинки, разломанные, заросшие дикими розами арки и колонны… Их было так много здесь, в этой части леса. Он уже достаточно отдалился от Дерева Слепцов и мог идти спокойно.       Иорвет никогда не оглядывался назад. Даже тогда, когда, уходя, он почувствовал пронзительный взгляд Роше, впившийся ему меж лопаток, он не остановился. Не обернулся, не сказал ни слова. Тот должен вспомнить. Либо он сделает это, либо умрёт от жажды. Разумеется, не сразу — количество воды будут уменьшать, пока не станет казаться, что её вообще не было. Вернон, похудевший на его ячменной похлёбке и отварах, виделся теперь таким хрупким. Впрочем, с ним по-прежнему стоило быть начеку, потому что эльф был уверен — сила и выносливость никуда не делись. Даже безоружный, он представлял собой одну большую угрозу, и только верёвки удерживали его. Сейчас он остался там, брошенный в одиночестве даже своим тюремщиком, а эльфы в кустах веселятся как ни в чём не бывало. Они не позволяли себе веселиться уже очень давно, и Иорвет не помнил, когда смеялся последний раз. Кажется, это было очень давно. Момент, которого он никогда не вспомнит. Даже эти мельчайшие камешки, эта мраморная пыль и окружающие его развалины — всё это неспособно заставить его обратиться к тому, другому времени, так непохожему на это.       Или способно? Вон там, если свернуть немного влево, покажется тайная полянка, где он когда-то играл с матерью. Он тоже был когда-то ребёнком… Иорвет задумался, остановившись. Обернулся, но на том же месте полянки уже не увидел — теперь там едва шелестели листвой стройные ряды молодых лип. Он поймал себя на мысли, что не хотел идти туда. Лучшим вариантом будет следовать дальше.       Вскоре из-под земли стало вырастать все больше развалин. Резные плиты чередовались с мокрой, как после дождя, землей — чудилось, что это не она в них въелась, а мрамор пожирает листья и траву. Они еще пытаются расти, но гибель неминуема. Чуть подальше — разбитая, искрошившаяся лестница. Где же всё остальное? Разрушено и обращено в такую же пыль, как та, что была под его ногами. Он приблизился к колонне и прижался к ней плечом и лбом, закрыв глаз. Мрамор холодил кожу даже сквозь ткань повязки — это было приятно и успокаивающе, как прикосновение такой же прохладной руки матери. Однако эта прохлада не была чем-то отрицательным. Обычно он льнул к ней сам, довольно жмурясь, и засыпал. Её легкое платье пахло розами, а волосы щекотали ему щеку, когда она наклонялась, чтобы ловко ухватить его за подбородок и заглянуть в лицо.       Снова поцарапался об ветки? Какой же ты непоседа.       От тех царапин не осталось даже шрамов, но таким увечьям он был бы рад в разы больше.       Ты помнишь белые розы Шаэрраведда? Когда-нибудь мы снова туда вернёмся. Наверное, когда ты подрастёшь.       Это случилось не так быстро. До ста лет эльф вполне мог считаться ребёнком, но эти сто лет пролетали для них незаметно, как и для многих других. Тогда он еще ничего не знал. Он был таким… глупцом. Почти таким же, как Роше сейчас, замученный и униженный. Иорвет не питал к нему никакой жалости. Он с досадой даже подумал о том, что зря затеял эту игру. Что нужно было бы убить командира Синих Полосок, пока не стало слишком поздно… Но для чего?       Ему хотелось, чтобы Роше понял его. Их взаимное уважение и вражда с каждым годом заставляли Иорвета убеждаться всё сильнее в том, что не так уж они и отличаются друг от друга. Вернон не настолько чёрств и не настолько стойкий, каким желает показаться. Как и любой dh'oine, он очень хрупок. Дотронешься — рассыпется. И всё же он умён. У него незаурядные способности. Это Иорвет признавал, хотя касательно всех прочих вещей не переносил Роше ни в каком виде.       Когда-то давно, еще во времена своей практически забытой молодости, он недоумевал, не прийти к причине, по которой люди и эльфы начали войну. Его разум был тогда настолько чистым, что само желание обладать территориями и богатствами казалось каким-то… низменным и недостойным. Люди изменили всё. Их поступки меняли его взгляд на вещи. Наблюдая за ними, он чувствовал, как крепнет в его сердце отчаянная ненависть. С каждым десятилетием он забывал о том, почему вообще начал их ненавидеть. Он даже забыл о том, что всегда найдутся исключения, а лица dh'oine слились в одно. Озлобленное, с грубыми, вырезанными бездарно и словно бы из камня чертами. Он начал думать, что по природе своей должен был ненавидеть их, должен был впитать эту ненависть с молоком матери. То помутнение в детстве… Оно было ошибкой. Результатом его собственной глупости и неосведомленности о том, что происходит в этом мире.       Он нервно заходил туда-сюда, прикасаясь к холодному мрамору, оплетённому розами. Слабая, почти незаметная вспышка боли в руке — Иорвет уставился на свои пальцы. Они окрасились кровью. Всё из-за шипов.       И Роше тоже как будто бы весь утыкан шипами. Нужно сделать что-то, чтобы он скрыл их. Чтобы позволил добраться в самую глубину его души и спросить…       А почему твои предки сочли нужным убивать нас?       Их все предали. Предал Нильфгаард, предали те, с кем они пытались худо-бедно сосуществовать в людских городах. Хотя скорее это напоминало купание в нечистотах dh'oine, где-нибудь за стенами. Они не могли скрыться за крепкими воротами в случае нападения. Их убивали первыми.       И всё же Роше кое-что да заслужил. Иорвет испытывал странное, непреодолимое желание достучаться до него. И он найдёт способ.       Эльф поднес к лицу ладонь, которой дотрагивался до него. Грязно. Мерзко. Он приоткрыл рот, закрыв единственный глаз, и усмехнулся, не сдержавшись. Что он делает? Пальцы хранили запах его тела. Естественный, не приглушённый духами или чем-то еще. Запах человека. Это было странное чувство — чувство омерзения и какой-то непонятной одержимости. Хмыкнув, Иорвет дотронулся кончиком языка до подушечки пальца.       — Не понимаю… — тихо сказал он. Потом поднял взгляд на белевшую среди ветвей луну.       Он опустил руку, потеряв всякий интерес к тому, что намеревался сделать, и сел на белый мрамор, скрестив ноги в лодыжках. Ему хотелось бы еще ненадолго остаться рядом с мамой. Её лицо давно стёрлось из памяти, зато остался аромат роз и щекочущие волосы. Только это и ничего более. Ему было мало. Бесконечно мало.       Что же касается Роше… Иорвет не раз говорил ему, что перевоспитать можно любую собаку. Бросить кость, позвать по имени… Что ж, второе уже было испробовано и подействовало весьма слабо, а что насчет первого? Ему хотелось попробовать. А вдруг и сработает? Но не сейчас, определенно не сейчас. Он сидел в тишине, дыша прохладой ночного леса и наблюдая, как лунный свет падает на остатки их былого величия. Было немного душно и влажно, и тяжелый густой запах роз бил в нос, однако он не двигался с места. Эти дикие розы совсем не походили на другие, росшие в уничтоженном Шаэрраведде. Он смотрел на них вместе с матерью. Как давно это было? Почти сто лет назад. С тех пор он туда не возвращался. Это место священно, туда приходят и такие, как он, не опускающие руки в своей бесконечной борьбе, и те, кто уже смирился… И все искали одно — хоть какую-то надежду. Иорвет уже и забыл, что называют надеждой.       Он говорил с матерью мысленно и недолго — громкие слова тут были ни к чему. Подобные места, оставленные давным-давно и предоставленные поглощающей их природе, любили тишину. И он тоже любил. Что-то еще сдавливало ему грудь, какая-то неясная тревога металась внутри. А потом он ушёл. Пора было от прошлого вернуться к настоящему. Иорвет никогда не оглядывался назад. Почти никогда.

II

      Роше не заметил его возвращения, но Иорвет, примостившись на ветке, пристально наблюдал за ним из тени листвы. Отсюда всё было прекрасно видеть — его напряженную фигуру, стягиваемую верёвками, вздёрнутый колючий подбородок. Глаза. Его ошалелые, совершенно безумные глаза. Если бы эльф сказал, что никогда не видел его таким, он бы не солгал. Нет, Роше не был слабым в его понимании. Он так же комфортно чувствовал себя, сражаясь бок о бок с Полосками, и не терял уверенности, если они сталкивались лицом к лицу, без лишних свидетелей. Можно было предположить, что он не раз бывал и в плену. Так что же его ужаснуло? Эти прикосновения?       Иорвет с некоторой долей отвращения глянул на свою руку, потом снова уставился на привязанную к корню фигуру. Затихла. Неужели уснул? Он едва наклонил голову набок, присматриваясь. Если и уснул, позволять ему этого было нельзя. Он медленно потянулся к своему зефару, тронул тетиву пальцами, едва-едва улыбнувшись — улыбка шире могла затронуть кончик шрама и причинить боль. Проклятый рубец…       — Уж не думаешь ли ты, Роше, что тебе положен отдых в такое время? — спросил он, вытягивая стрелу из колчана — спешить ему было некуда, но рассвет явно был не так уж и далёк. Очень скоро Вернону придётся проснуться, но пусть не трясётся от ужаса и не жмурится, как это было раньше. Иорвет даст ему передышку. Бросит собаке кость, если выражаться его языком.       Стрела сорвалась с тетивы с коротким щелкнувшим звуком и перерезала верёвку одного из трупов, подвешенного на ветке. Этот, видимо, тоже начинал гнить, а тут ему нашлось применение. Он рухнул вниз тяжело, с омерзительно влажным звуком, расплескав вокруг брызги вонючей крови. Голова, подкатившаяся прямо к ногам Роше, ткнулась в запылённые носки его сапог и замерла, покачиваясь. Отсюда Иорвет видел, как дрогнули чужие веки и приоткрылись. Но, конечно же, он не станет кричать — не пристало знаменитому темерскому псу пачкать штаны при виде мёртвого тела, зато это отлично встряхнёт его. Он дрожал, глядя в затянутые белёсой плёнкой глаза. Голова тоже взирала на него с немым призывом. Дразнила как будто бы — ну же, закричи, начни умолять, потребуй, чтобы тебя убили. Или у тебя еще осталась какая-то надежда, как тогда, в пещере? О чем же ты думаешь, Роше? Что происходит в твоём сознании? Плевать. Сейчас ты едва ли не беспомощнее ребёнка.       Он подумал о том, что прежде ни с кем ничего подобного не делал. Он растоптал все специальные отряды на Севере. И до Роше у него была возможность доказать парочке dh'oine, как они ошибаются, однако он ограничивался убийством или засовыванием их намазанных мёдом голов в муравейник. Не было такого отчаянно сильного желания. До Роше не было.       Человеческий разум очень гибок. И очень хрупок. Так легко перекроить его, если знаешь методы. Иорвет называл Полосок «людскими скоя’таэлями» за их неуловимость, хитрость и удачу. Каково же будет их удивление, когда они увидят нового Роше? Если, конечно, всё получится.       Когда лучи рассвета стали набирать силу, слепя единственный глаз, он спрыгнул вниз, в мокрую от росы траву, и направился к Роше. Тот не спал — все смотрел и смотрел на лежащую перед ним голову, и даже когда Иорвет, приблизившись, бесцеремонно и брезгливо отпихнул её в сторону ногой, его взгляд даже не дернулся. Приходилось ли ему раньше видеть такое выражение глаз? Да. Обычно оно появлялось у слабоумных. Но нет. Нет, Роше, ты не можешь так быстро сдаться. Ты…       -…притворяешься, — сказал Иорвет, дотрагиваясь до его подбородка. — Знаешь, Роше, у тебя такое лицо, что трудно поверить, будто бы сломлен.       Он тяжело выдохнул, как будто силился собрать мысли в кучу.       — А кто сказал, — в его темных глазах невозможно было ничего прочесть, — что я сломаюсь?       Иорвет смотрел на него, пожалуй, чуть дольше, чем должен был, а потом убрал руку.       — Посмотрим, — сказал он. — Еще посмотрим.       — Запугиваешь?       Он достал нож, всегда висевший на груди, и ловко перерезал верёвку. С одной стороны это было опрометчиво, но с другой Иорвет, как и положено, проверял его. Прощупывал почву. Роше, однако, сопротивляться как будто бы и не желал — удивительно было, что после такой ночи он еще держался на ногах. Эльфу, впрочем, было всё равно. Опытным глазом он видел, что враг все еще ослаблен и не слишком-то способен защищаться. Тем проще. Он вдруг почувствовал желание ухватить Роше за шкирку, как шкодливого котёнка, и встряхнуть. Несмотря на то, что он по-прежнему считал, что Вернон притворяется, ему быстро надоел этот безжизненный взгляд, пустой и отчуждённый. Решил, значит, отсидеться в собственных мыслях, о Фольтесте подумать? Не выйдет.       Иорвет и схватил. Но схватил совсем не так, как сам от себя ожидал — рука, потянувшаяся было к вороту, резко дернулась, меняя направление, и вцепилась в короткий и мокрый «ёжик» волос, едва выглядывавший из-под съехавшего набок шаперона. Ухватила грубо, дернув на себя. Иорвет совершенно не боялся, что их может кто-то застать. Ни один из эльфов не решил бы, что здесь замешано что-то кроме ненависти. В конце концов, все знали о его мстительной натуре.       — Стой, — негромко сказал он, даже мягко как-то, вкрадчиво, потягивая Роше к себе. — Что-то ты очень резвый для того, кто провёл такую жуткую ночь. Неужто вспомнил, Вернон? И надеешься теперь, что я тебя отпущу за это? Ты действительно настолько наивен?       Роше с трудом смог хоть немного повернуть голову. На его едва похудевшем, оттого еще более ожесточившемся, обретшем резкие черты лице глаза стали будто бы больше, чем прежде. А еще у него дрожали уголки губ. Смеётся? Но над чем?       — Ты же и не прикончишь меня, — заявил он едва хрипло. — Ты чего-то от меня хочешь или ждёшь, Иорвет. Я понимаю хотя бы это, потому что прежде ты бы поторопился расправиться со мной.       — У меня больше времени, чем ты думаешь. Dh'oine не сунутся в лес, пока мы здесь, твои Полоски тоже. На кого они сейчас могут положиться, за кем они пойдут? Я бы предположил, что за той женщиной, которая вечно бегает за тобой «хвостиком» и прикрывает тебе спину. И всё равно маловероятно. Иди вперёд, Роше, и не испытывай моего терпения.       В глубине души он был рад такому приподнятому расположению духа — на мгновение ему показалось, что Роше уже не может противостоять ему. И как хорошо, что это предположение не подтвердилось. У него внутри был такой же стержень, как и у самого Иорвета — он не давал им обоим раскиснуть и сломаться окончательно.       Они оставили ясень за спиной и пошли дальше, куда вглубь чащи. Иорвет шёл сзади, но контролировал каждое движение пленника, не разжимая пальцев на волосах. Когда нужно было свернуть, он едва натягивал их в ту или иную сторону. Роше не возражал — двигался туда, куда его вели. Они шли сквозь море высокой, колышущейся травы, не примятой ни человеком, ни животным. Слыша её легкое шуршание, Иорвет не мог на секунду не прикрыть веко, наслаждаясь этим чистым природным звуком. Чуткое ухо его улавливало приближающийся ласковый плеск воды — он знал, что чуть впереди есть небольшое озерцо и собирался им воспользоваться. Он собирался показать Роше, что значит в его понимании хорошее отношение, пусть даже придётся чем-то пожертвовать.       — Теперь направо, — сказал он негромко, потягивая волосы.       — Куда мы идём? — спросил Роше и в голосе его уже не было усмешки.       — Ты воняешь как мокрая псина, странно только, что вошь не скачет тут и там. Вымоешься и потом мы всё решим.       — С чего такая щедрость?       — Я делаю это не для тебя, dh'oine.       Здесь он всё же лукавил, но не показал этого, толкнув его слегка в затылок. Деревья впереди расступились, открывая большую, но достаточно укромную поляну. Посреди этой поляны тихо плескалось и мерцало ранними солнечными бликами озерцо. Чистое и прохладное, настоящее спасение в этом душном лесу. Ну разве не хочется тебе, Роше, пару раз окунуться? Что ты скажешь на это, как поведёшь себя? Да, ты слаб, но здесь мелкое дно и вряд ли ты утонешь или сможешь сейчас броситься прочь. И всё же ты опасен. Свободный от верёвок и ошейника, безоружный и негодный для боя, и всё равно…       — Раздевайся.       Они встретились испепеляющими взглядами. Темные глаза Роше при свете солнца стали почти ониксовыми, поблескивали. И в них теплилось как раз то осознание собственной беспомощности, которое было так необходимо Иорвету. Он послушается, преимущества не на его стороне. А если они еще и будут на равных…       Эльф принялся стягивать перчатки совершенно невозмутимо, продолжая смотреть на пленника.       — Ты ведь делаешь это не просто так?       Поддался. Конечно же, так и должно было случиться. Стянув с головы шаперон, Роше бросил его на ближайший валун.       — Верно, — отозвался Иорвет, развязывая голубой кушак. — Не люблю, когда что-то воняет настолько сильно. Как лесная зверюга.       И ведь даже не дёрнулся. Похвально. Ему бы не хотелось бросаться полураздетым в погоню за чёртовым dh'oine. Никуда он не денется, не сбежит, до короля своего тоже не доберётся. Только очень уж спокоен. О чем он думал?       Иорвет предпочел не зацикливаться на этом. Какая ему разница, что думает какой-то там Вернон Роше? Он отложил зефар и колчан со стрелами в сторону, стянул лёгкую скоя’таэльскую обувь, разминая пальцы на едва влажном берегу. Он дернулся, изменившись в лице, лишь единожды — когда почувствовал характерное покалывание в глазнице и ниже, по всему рубцу, доходившему до верхней губы. Иорвет легонько лизнул его кончиком языка, снова прикрыв веко, а когда обернулся, то увидел перед собой спину Роше. Едва загорелая, хотя и спрятанная всё время под одеждой, кожа, белеющие рубцы. Если бы сейчас можно было вспомнить, какие из них оставил именно он… Взгляд задержался на том, что проходил по самому боку — застарелый и побелевший, длинный, как от удара мечом. Кем нанесена эта рана? Иорвет не стал спрашивать. Он видел грубый волос на руках и ногах, не сомневался, что он есть и на груди. Щеки у Роше тоже изрядно заросли, хотя это было и не столь сильно заметно. Он сделал небольшой шаг вперёд, погружая почти нерешительно ступню в воду, а потом проходя дальше и передёргивая плечами от холодка.       Повязка осталась на месте, прикрывая пустую глазницу, что так некстати начала зудеть. Иорвет надеялся, что это в скором времени пройдёт — он погрузился в озеро следом, ощущая, как кожа покрывается мурашками. И еще он видел Роше — остановившегося почти на середине, так, что видно было только голову и плечи. Они были такими же широкими, как у Иорвета, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении.       — Выкинешь что-нибудь — и я убью тебя.       — Как будто мне не плевать. Своего ты добился, обезглавив мой отряд.       — И хочу сохранить такое положение дел.       Жжение в глазнице усиливалось. Иорвет смывал грязь сосредоточенно и больше ничего не говорил.       — Не возьму в толк, — вдруг подал голос Роше, — чего ты хочешь добиться. Ты хотел, чтобы я что-то вспомнил, угрожал, что я подохну от жажды, но приводишь сюда и заставляешь вымыться. Тебе это так важно?       — Thaess aep. Я делаю то, что считаю нужным.       — И этот твой вчерашний «обыск» тоже был нужен?       Иорвет фыркнул.       — Небольшая забава, хотя и весьма… неприятная в своем исполнении. Ты не представляешь, Роше, каким потерянным становится твоё лицо, когда я до тебя дотрагиваюсь. Словно бы вот мы только что бились на мечах, а потом тебя вдруг разом обезоружили, но я еще держу в руках клинок и могу проткнуть им тебя в любой момент. Это ощущение для меня настоящее блаженство, Роше. Знать, что я обломал тебе зубы.       — Ты ведь не ждёшь, что я смирюсь? — вздернул он подбородок. — Ты не настолько наивен, чтобы так считать.       — Не жду. Это увлекательно… в какой-то степени.       Иорвет с удовольствием пронаблюдал за тем, как Роше передёрнул плечами, скрывая своё внутреннее негодование, и отплыл подальше. Даже сейчас они будто бы поделили озеро на две половины — одна осталась за ним, другая — за темерским псом, но каждый из них внимательно следил за другим. Так текли минуты. Одна, две, три…       Была пятнадцатая минута, когда Роше зашевелился. Иорвет приоткрыл единственный глаз, наблюдая за тем, как он медленно подобрался к небольшому каменному уступу и выполз на него. Непривычно было видеть его таким неуклюжим, тогда как до нападения он двигался абсолютно иначе. Эльф смотрел на него, думая о том, что так, пожалуй, выглядит большая часть людей большую часть своей короткой жизни. Они ведь невероятно назойливые, эти люди. Назойливые и упрямые. Роше силился забраться на этот чертов, а Иорвет лишь следил за ним со сдержанным любопытством. По нему было видно, что вылез он из-за усилившейся слабости. Холодная вода едва ли могла пойти на пользу его здоровью. Он сел на камни, опустив ноги в воду до лодыжки, и о чем-то думал. Готовился? Мурашки все не покидали смугловатой рубцованной кожи.       Иорвету тоже было больно. В основном из-за того, что старое увечье решило хорошенько напомнить о себе. У него случалось такое — когда фантомная боль возвращалась в глазницу, когда скользила от неё по всему шраму. Тогда ему казалось, что его лицо снова, в сотый раз, уродуют одним точным ударом. Он всегда внушал себе, что теперь это неважно, но… Алый рубец был той раной, про которую нельзя забыть, как ни старайся.       Он подплыл ближе, чувствуя, как собственный рот перестаёт слушаться — губы поджались, уголки их дернулись от очередной вспышки боли. В его пустующую глазницу засыпали раскаленные добела угли и раздували их, заставляя вспыхивать красным. Когда те остывали, кто-то грубо выскабливал пепел, раня тонкую кожу, и насыпал еще. Все больше и больше.       — Dh'oine…       Они столкнулись взглядами.       — Что? — в его голосе вдруг послышался плохо скрытый испуг. Иорвет хрипло усмехнулся, тут же поморщившись.       — Отплати мне, Роше. За то, что я привёл тебя сюда. Наклонись.       По нему было видно, что он не желал никак наклоняться — по скривившемуся рту, по отвращению в темных глазах с такими же темными кругами от недосыпа. Он хотел отстраниться. Может быть, даже ловким движением дотянуться до кучи вещей Иорвета, чтобы выхватить из-под голубого кушака охотничий нож, который тот всегда носил на груди.       Но тут Иорвет обхватил цепкими пальцами его лодыжки, скрытые под водой. Они были непривычно тонкими, почти такими же, как его собственные, теплыми, только покрытыми волосками. Эльф мягко царапнул кожу ногтями, стискивая зубы. Усиливавшаяся боль напоминала приливы и отливы. Когда волны обнажали берег — становилось практически невыносимо, а когда вновь накрывали его собой, жар и зуд отступали. И лодыжки. Эти тонкие лодыжки, которые он то стискивал, то едва сжимал, то оставлял на коже алые полосы… Кто бы мог подумать, что у Роше могут быть такие лодыжки? Его большие пальцы скользнули чуть ниже, к выступающей косточке.       — Что ты делаешь, выродок?..       Но едва ли его волновало это запоздалое ругательство. Иорвет прикасался к нему с тем же мстительным удовольствием, что и вчера вечером. Тонкие лодыжки. Тонкие, что можно сломать, только слегка сжав. Сломать. Но прежде… Прежде его чертов рубец. Чертова пустая глазница. Он хотел… Он хотел, чтобы Роше сделал кое-что. Кое-что странное, может быть, даже мерзкое. Однако ему было неважно.       — Ты ведь умеешь быть благодарным, Роше? — спросил он. — Так отблагодари меня.       Иорвет чувствовал его предательскую дрожь от прикосновения к ногам и не стал церемониться. Он дернул Вернона за лодыжки, заставляя спуститься вниз — что-то зазвенело вместе с плеском упавшего в воду тела, и он увидел выпавший на уступ из-под стянутого с места кушака нож. Так вот почему он залез сюда и вот куда он тянулся…       — Ты его еще не видел, если я правильно помню, — сказал он, хватая Роше за шею и притягивая ближе к себе. Мокрая кожа скользила под пальцами, однако Иорвет держал его крепко, сжимая в свободной руке чуть было не украденный нож.       — Чего ты хочешь?       Он спрашивал так, будто сам не понимал. Стиснутые зубы, ошарашенный взгляд… Он не ждал этого. Продолжая смотреть на него, Иорвет медленно поднёс руку к повязке и приподнял её. Его губы дернулись в болезненной усмешке.       — Ты знаешь, Роше.       Холодное лезвие вжалось в чужой кадык.       — Рехнулся?.. — кровь отхлынула от его лица, но Иорвет видел, как мечутся эти темные глаза — от конца шрама до темнеющего провала. Словно не может понять, во сне это или наяву.       — A'baeth.       На смугловатой коже, сдавленной ножом, выступили мелкие капельки крови.       Он поймёт. Он прекрасно всё должен понимать. Беспокоило только то, что даже через пелену боли он старался понять, почему ему этого захотелось. Простая ли это прихоть, лишь ради унижения? Иорвет тоже не знал. Он прикрыл здоровый глаз, ощутив дыхание на изуродованной щеке. Потом оно поползло вверх, выше и выше, не слабея и обжигая — как будто бы чужие губы уже касались там. Его не волновали чувства Роше — заботили лишь собственные ощущения. Мокрый розовый язык, поколебавшись, проскользил от начала рубца к пустой дыре и к тому, что осталось от века. Влажные мягкие звуки — даже они не были ему противны. Он не переставал держать нож у чужого горла и наслаждался. И еще понимал, что Вернону не будет позволено остановиться до тех пор, пока он, Иорвет, не будет удовлетворен его работой. Его благодарностью за это чистое и прохладное озеро, за то, что он вообще еще жив. Пусть будет благодарен. Пусть целует. От его горячей слюны словно бы становилось легче. Круговые движения, снова и снова… Он выдохнул, стиснув зубы. Боль отступала, но на смену ей приходило нечто другое. То, чего бы ему не хотелось испытывать рядом с Верноном Роше. И всё же он испытывал.       В пещере, поддерживая в нём жизнь и глумясь. Вчера, дотрагиваясь до его тела. Сегодня и сейчас, шумно дыша, пока его шершавый язык забирал эту чертову боль.       — An’badraigh aen cuach, — выругался он, обращая на Роше затуманенный облегчением взгляд. Тот смотрел на него из-под опущенных век, в уголках глаз собрались морщинки. Улыбался? Нет. Он не мог улыбаться. О чем он думал? Иорвет впервые не мог его прочесть. Никак.