Приют для твоей души

Глава 40  — Поторопимся. Опаздание неприемлимо.  — Мы летим, сэр.  — Медленно! Быстрее нужно. Мы представляем орган власти, и задержки для нас неприемлимы. — Лечу, сэр… Машина плавно скользила по дороге вдоль тротуаров, зданий и домов. Погода быстро стала проясняться. В какой-то момент солнце даже слепило глаза сквозь затемнённые стекла. Я молча и хмуро наблюдал за мимо пролетающими улочками, унимая дрожь в коленях и руках. Было страшно. Очень страшно. «Едем в никуда… В самое ужасное место на месте…» Сириус с агентом о чем-то говорили, о чем-то, что не интересовало меня от слова совсем. Изредка я одним глазом посматривал в окошечко над передним стеклом, но каждый раз в нём видел ухмылку мистера Лайта, от чего невольно морщился и бросал взгляд на пол. В голову лезли вновь совершенно разные мысли, но как бы они не перемешивались, главная из них была о НЕЙ. Мою грудь теснила невыносимая непонятная тоска, настолько невозможная, что, казалось, что тело вот-вот сведёт до судороги. Как бы не пытался — все одно на уме — ОНА… Поездка была долгой. Поначалу я пытался понять направление или запомнить дорогу, но быстро сбился, а потом угрюмо оставил эту идею. Наконец машина затормозила. — Отлично. На выход, Арту. Мистер Люпин, не забудьте вещи. — Слушаюсь, мистер Лайт… Я захватил рюкзак, выбрался из автомобиля, успел ненадолго ослепнуть от яркого обеденного солнца, прикрыл свой обзор рукой и наконец увидел детский дом. Не самое крупное на свете здание из белого камня, но и не маленькое вовсе, строгое на вид, было ограждено высоким черным чугунным забором. Следом за агентами я неловко прошёл за тяжёлые ворота. Слева, прямо у подножия ограждения, словно его подпирая, стоял деревянный домик, напомнивший мне ларёк. Над окошком висела повидавшая жизнь табличка «СТОРОЖКА», намертво прибитая множеством гвоздей, сбоку была дверь, пара ступенек, а на небольшом клочке земли рядом спала, свернувшись калачиками, пара тенфортисов. Перед нами расстилалась дорожка из светлого мягкого камня, по её краям были контрастные чёрные невысокие бордюры в мелкую крапинку, словно мраморные. Позади дорожки, с обеих сторон, простирались зелёные живые уголки с цветочными пёстрыми клумбами. В углу забора я заметил высокую иву с раскидистыми ветвями до самой земли. Мы прошли ближе к дому. Дорожка плавно перешла в обычную тропку, а та в свою очередь представляла собой обычный газончик. По его сторонам стояли футбольную ворота, и до нашего прихода, ещё когда мы были у ворот, я заметил тут детей, резво гоняющих мяч, но, завидев взрослых рослых агентов со строгими минами, они притихли и отошли по краям импровизированного поля. Я почувствовал на себе их прикованные любопытные взгляды. Здание также огибали с обеих сторон зеленые тропки, ведущие куда-то позади него. У его подножия располагалась белоснежная лестница с высокими ступеньками. По её бокам — величественные пьедесталы, на которых властно и царственно возлеживали строгие медные львицы, скрестив лапы у груди. Высокие колонны и парапеты украшали главный фасад. Я остановился, поднял голову и покрутился на месте, стараясь рассмотреть крышу снизу. «Высоко…»  — Засмотрелся? — одернул меня голос Сириуса.  — А?  — Директриса ждёт. Успеешь ещё на дом посмотреть. Тебе два месяца здесь жить. — сказал он, довольно хмыкнув. «Радуйся, тварь…» — фыркнул я себе под нос и прошёл за ним. Мы вошли через толстую деревянную дверь в здание, но не успел я и окинуть хотя бы холл взглядом, мистер Лайт за лямки рюкзака поволок меня за собой, от чего я неудачно подскользнулся и чуть не упал, не пытаясь сопротивляться. В итоге он затянул меня через новую дверь в какую-то комнату. — Добрый день, мисс Хокинс, — звонко поздоровался Сириус, приподняв фуражку. За ним такой жест повторил и его «оруженосец». Я высвободился, выкрутив рюкзак, и быстро огляделся. Мы оказались в небольшом светлом кабинете.  — Добрый-добрый, господа. Проходите, присаживайтесь, — ответила женщина, которую поприветствовал мистер Лайт. Нас лучистой улыбкой встречала зрелая и приземистая дама, рыжая, полосатая, с пушистыми щеками и кисточками на ушах кошка. Её изумрудные глаза сверкнули за линзами очков в толстой серебрянной оправе, прикреплённые за душки к такой же цепочке из серебра, лежащей на шее женщины. Весь её строгий вид — черно-белый костюм, красный галстук-бант и даже заостренные носастые туфли — разрушал уютный вязанный светлый кардиган, в который директриса укуталась, как в одеяло, не самая опрятая прическа из кудрявых русых волос и две спицы, вдетые в пучок. Она указала рукой на небольшой черный диванчик мне, а агентам — на стулья возле своего рабочего стола. Песец поставил сумку с вещами возле мои ног. Когда я сел, то заметил посреди стены прикрученную гардину с багровыми занавесками до самого пола. «Почему гардина на стене, в которой нет окна?..»  — Прошу прощения за небольшую задержку, мисс, возникли некоторые трудности, — ластясь, проворковал Сириус, присаживаясь.  — Ничего страшного. Мы обусловились оформить документы до двух часов… — проговорила учтиво кошка, раскладывая перед собой на столе документы. — Я вас слушаю, господа.  — Этот мальчик, Арту Спайдервик, останется здесь за изоляцию. Ведь именно ваш детский дом, мисс, позволяет это сделать, — сказал агент и передал в руки директрисе папку с моим «досье».  — Позволяет… Женщина поправила очки на носу, стала листать бумаги и выскивать что-то нужное для нее.  — …От чего-то его фамилия мне кажется знакомой… — задумчиво сказала она после недолгой тишины и посмотрела краем глаза на меня. Я поджал уши.  — В этом детском доме когда-то жил его отец, Роберт Спайдервик.  — Ах, вот оно что.  — Вы были директором ещё при его отце?.. — неожиданно и резко спосил мистер Люпин и тут же прикусил язык, когда Сириус надменно зыркнул на него. — Кх-кх, простите. — Ха-ха-ха-ха! Если бы было так, то я бы не выглядела так свежо. Нет. Дело в том, что в архивных документах хранятся досье всех детей, проживавших здесь, — проворковала она и обратилась ко мне. — Не волнуйся, Арту. Я попросила одного моего воспитанника всё тебе тут показать, рассказать о наших правилах и режиме, но после тихого часа ещё все дети соберутся в игровой, ты сможешь со всеми пообщаться и подружиться. Думаю, что ребёнок расскажет тебе лучше, чем я. Да и мне нужно сейчас разобраться с бумагами, чтобы отпустить господ. В дверь звонко постучали. — Заходите. В кабинет уверенно кто-то вошёл, и я обернулся. Это был, наверное, и правда тот воспитанник, о котором сказала директриса. Это был высокий и тоненький парниша-заяц со светло-рыжей, золотистой шерстью, белым пятном вокруг рта и огненно-рыжими волосами, торчащими во все стороны, но аккуратно причёсанными у лица. За большими круглыми очками виднелись голубые глаза и веснушчатое лицо. На нём была голубая футболка с воротником, как у рубашки, серые шорты и сандали, надетые поверх белых носков, а левое запястье опоясывал тонкий черный ремешок с громко тикающими часами.  — Я вовремя? — спросил паренек, пройдя ближе.  — Как нельзя точно, — учтиво сказала директрисса.  — Мы закончили. Забирай Арту, пройдите цирюльника, обустрой его в комнате, проведи «инструктаж», о чем мы и договаривались.  — Конечно, — улыбнулся заяц, поманив меня за собой. — Идём. Я поднялся, взял вещи и направился следом из кабинета. Как оказалось, этот парниша почти на голову ниже меня, но роста ему добавляли уши, которые доставали мне до макушки.  — Значит, Арту? — спросил он, закрыв за мною дверь.  — Да. Арту Спайдервик, — поправил я. — А вы…?  — Меня зовут Моисей. Будем знакомы, — перебил он, убрал руки за спину и пошёл вперед. — Идём, первым делом нужно отвести тебя к цирюльнику. — А… а кто такой цирюльник?.. — спросил я и посеменил за зайцем.  — Он отмечает новоприбывших детей в переписи и… о, Тихон, подождите!.. — неожиданно сорвался он и убежал вперёд по коридору. Я побежал за ним.  — Подождите, Тихон! Моисей остановил на пути одного фурри — койота в коричневом халате. — Чего тебе? У меня обеденный перерыв, — сухо ответил мужчина, сверкнув единственным левым глазом.  — Понимаю, понимаю, но у нас новоприбывший воспитанник, его бы оформить, а мне еще разместить его нужно будет и показать дом желательно бы до обеда… Койот хрипло простонал и стал открывать дверь нового кабинета ключом. — Вы просто бесподобны, Тихон! — бодро воскликнул Моисей и повернулся ко мне. — Заходи, Арту. Я подожду. — А это… — Это наш цирюльник. — А… Я робко стал мяться у дверей, боясь заглянуть внутрь.  — Я присмотрю за вещами. Заходи. Не робей. Он не укусит. Он просто душка, — сказал заяц и отнял у меня сумки.  — И на том спасибо… Я выдохнул, переступил порог и закрыл за собою тяжёлую дверь. Кабинет был большим, но тёмным и пустоватым, с двумя большими окнами в стене напротив. Из всей мебели тут были лишь деревянные табуреты с черными тонкими подушками на сидениях, пара диванчиков, больше похожих на больничные кушетки, несколько рабочих столов, заложенных макулатурой, и рядом с каждым таким стул уже поприфуррнее, даже со спинкой и на колёсиках. На полу лежал чёрный ковер с раскидистыми кисточками и красной вышивкой, а под потолком — безобразная на мой вкус люстра со старушечьим дряхлым плафоном.  — Заходи, парень! И поживее, у меня обеденный перерыв! — сипло крикнул мужчина из угла кабинета, подзывая рукой, и закашлялся. — Пыльца, что б тебя… — пробурчал он, снова покашлял и стал искать что-то в кармане. Я подошёл к его столу и неловко присел на табурет. Мужчина же сел на свой пригожий стул, почти что кресло, утёр нос серым платком, разок покашлял в него, спрятал обратно в нагрудный карман халата, раскрыл перед собой какую-то тяжёлую и старую на вид большую и толстую тетрадь и стал уже искать вокруг себя ручку. Это был с виду еще молодой мужчина-койот с серо-бурой, местами песочной шерстью. Больше тридцати годов ему точно бы никто не дал, но он был сморщенный, сухой, с мозолистыми пальцами, с неотрятными и лохматыми ушами, щеками, такими же, как огромная копна нечесанных, похоже, с самого рождения, волос, цвета соломы, закрывающих большую часть лица. Невольно я окинул его взглядом и увидел большой левый серый глаз со светлыми ресницами и бурыми бровями, правый глаз закрыт черной квадратной повязкой, как у пирата. Одет койот был в серую рубашку, на удивление для такого неряхи, с идеально выглаженным воротничком, черный галстук, закрепленный медной тонкой пряжкой, и коричневый халат, явно висевший на тонкий плечах. Мужчина нашёл ручку, но тут не выдержал и громко чихнув в локоть.  — Будьте здоровы, — робко сказал я, переминаясь в ожидании на стуле.  — Аллергия у меня на эту весну… — брезгливо фыркнул он, левой рукой начал писать, а правой полез в другой карман, достал оттуда спрей и, не отрываясь от письма, пшикнул лекарством в каждую ноздрю. — Имя, фамилия.  — Арту Сп…  — …По буквам, желательно.  — Ар-ту Спай-дер-вик… — проговорил я чётче и немного громче. Койот писал за мной.  — Полных лет.  — Семнадцать…  — Дата рождения.  — Второе апреля, две тысячи второй год…  — Текущее положение.  — Что?..  — Круглое сиротство, частичное сиротство, инвалидность…  — Изоляция…  — Срок.  — Два месяца…  — Значит до… Девятнадцатого июня… Хорошо, — проговорил он и снова чихнул в локоть.  — Будьте здоровы.  — Иди и садись вон на тот стул, — сказал койот, указав мне за спину. — И пободрее, у меня обеденный перерыв. Я поднялся с места и обернулся. Сзади, у стены и окна, стоял черный шкаф, а рядом стул. Я прошёл и сел. Стул тоже был чёрный, со спинкой, а к одному из подлокотников была приделана будто бы полочка, на которой стоял деревянный ящичек. Цирюльник скоро подошёл и открыл передо мной дверцу шкафа. На обратной её стороне оказалось прямоугольное зеркало. Дальше койот взял с полки белую, будто простыню, ткань, расправил ее и накинул на меня, обвив концы вокруг шеи. Я напрягся и занервничал ещё сильнее, когда он затянул тугой узел сзади, и вцепился в подлокотники. Дальше он открыл тот ящичек, и моё сердце сжалось сильнее от страха. В нём лежали совершенно черные ножницы с очень длинными и устрашающе-острыми тонкими лезвиями, а рядом совсем маленький невинный деревянный гребешок. — Простите… А что вы собирайтесь сделать?.. — Подстричь, — спокойно ответил цирюльник, взял с полки в шкафу пульвелизатор с водой и собрался уже опшикать голову, как я отклонился вперед. — Подстричь? Зачем? Моисей сказал, что вы… — …Отмечаю в переписи новоприбывших детей. — Д-да, именно… — Также помечаю их. Все новоприбывшие проходят присвоение меток, — сказал он и снова направил пульвелизатор на голову, а я снова отклонился. — Но мне это зачем? Я всего лишь на изоляции! — Правила общие для всех. Как в них написано, так мы и делаем. Стрижка и метка обязательны. — Но… Койот фыркнул, схватил меня за загривок и рывком вернул к себе ближе. — Будешь рыпаться — отстригу тебе хвост. Сиди ровно, — гаркнул он, а потом закашлялся. — Чёрт возьми… Он наконец опрыскал волосы водой. Я напуганно вжался в кресло и прижал уши крепко к голове. Потом цирюльник начал расчесывать мокрые пряди гребешком.  — Что у тебя с ухом приключилось?.. Подрался?  — Типо того…  — Гм… Ну ничего… Волосы — не ухо, отрастут… — тихо говорил койот.  — Ну, д-да, но… Просто… Неожиданно…  — Я как раз наточил их вчера, — сказал он, отложил гребешок, взял в руку ножницы и демонстративно поклацал ими, разрезая воздух. Я напрягся сильнее и проглотил ком в горле, а сердце быстро заклокотало в груди. Цирюльник взял мокрую челку, зажал меж пальцами, оттянул, подвел лезвия и одним разом отсёк её. Раздался тонкий «кх-х-хш» и «вших». Копну волос он бросил на тряпку, мне на колени, и я с непонятным и неподдельным ужасом на неё аккуратно посмотрел. Он стал ровнять оставшиеся пряди, будто это был газончик, волосок за волоском, медленно прицеливаясь, но резко и быстро щелкая лезвиями. В кабинете повисла тишина, разрезаемая только звуками скрежета и тонкими «вших-вших». Тут в дверь кто-то постучал быстрой дробью и тут же вошёл. Мы с цирюльником располгалась к ней спиной и не видели, кто там. — Тишенька, где ты ход… Кх-кхм… А я всё дожидаюсь тебя в столовой, Тихон… Заждалась… — проговорил звонкий женский голос. — Я как раз шел, даже успел закрыть кабинет. Но тут привели вот, попросили срочно оформить, — ответил койот, не отрываясь от работы. Я осторожно посмотрел в зеркало, желая увидеть ту вошедшую, кажется, девушку. — А, вот оно что… А я уже успела подумать, что ты обедаешь в гордом одиночестве… — Ты — моё одиночество… Она захохотала. Я слышал позади цоканье каблуков. В отражении зеркала незнакомку не было видно.  — Как приятно слышать… Тогда, может… Я возьму твой обед, погрею и дождусь тебя за столом? Тебе же еще минут десять нужно времени… — Ладно, иди. Скоро подойду. — Хорошо. Приходи. — Теперь уж точно, ты же утаскиваешь мой обед. — А-ха-ха-ха! Дверь захлопнулась, и незнакомка пропала. «Тишенька… Шуры-муры на работе?..» — подумал и брезгливо фыркнул. — …Ну вот и готово, — после сказал Тихон, отложил ножницы, развязал простыню, собрал волосы, попавшие на неё, свернул её комом и убрал в шкаф. — После перерыва приберусь… Вставай, теперь нужно метку закрепить… Он убрал инструменты в ящичек. Я робко поднялся и стал трогать голову руками и приглаживать ими оставшиеся волосы, смотрясь в зеркало. «Какие короткие… Как на затылке были… Ужас…»  — А зачем нужна стрижка?..  — Чтобы не стать переносчиком блох или вшей… — сухо ответил Тихон. Он уже копашился в ящике этажёрки, доставая оттуда зачем-то паяльник и металл. «Господи… Куда я попал?..» — злобно, но больше напуганно спрашивая я у себя.  — А метка зачем? Зачем вам паяльник? Что, как дентестисса маркировать будете? Горячей печатью? — Слишком много вопросов, — фыркнул цирюльник. — Делай, что говорят. Сядь сначала. — …Не сяду. Он опешил, повернулся и злобно сверкнул глазом. — …Пока не скажете, что хотите сделать, не сяду… — Слишком много храбрости для такой трусливой рожи… — проговорил Тихон и выложил всё, что нашёл в ящике, на стол и почти вплотную подошёл ко мне, нос к носу. — Мамашке будешь показывать свой характер, меня дерьмом кормить не надо. Как коленом под зад дам, там и полетишь в душегубник к мисс Хейн, она-то устроит тебе праздник жизни, будешь своим дерзким языком подошвы лизать. Понял? А теперь сел. Живо, — прошипел он. Я, с трудом унимая дрожь и злость, опустился на стул. — Не порти мне день, сопляк. Он и так говно… Я замолк, и цирюльник занялся своим новым делом. От подключил к сети два прибора, достал из коробочки медную медальку и стал на ней что-то выжигать.  — Так. Номер твой… Сто четырнадцать … Сто четырнадцатый ребенок… Далее он продел через монетку железный канатик, сплетянный из тонких металлических ниточек, на концах которого были припаены маленькие шайбочки.  — Так… Тихон поднялся, засучил рукава, подошёл ко мне, взял за голову и наклонил к столу.  — Что вы делайте?!  — Нужно споять концы ошейника. Дёрнешься — кожу прожгу. Так что по команде замри и замолчи… Сердце ушло прямиком в пятки. Койот обхватил шею металлическим холодным канатиком, плотно сомкнул его концы, придерживая одной рукой, а в другую руку взял пышаший паром пояльник и склонил его надо мной. Я почувствовал жар. — Не дрожи. Не будешь дёргаться и ничего не случиться… Я набрал в легкие воздуха, замер и зажмурился. «Боже-боже-боже!..» — …Пш-ш-ш-ш-ш… «Горячо-горячо-горячо!» — Всё. Я осторожно выпрямился и с опаской потрогал ошейник. — Метка с номером в переписи и адресом детдома. На случай того, если попытаешься удрать, полиция знала, куда и кому тебя вернуть… — А припаивать зачем?.. — Чтобы не так легко было стянуть, порвать, выбраться из ошейника… Все дети здесь помечены, — говорил он, убирая инструменты. — Постриг раз в два месяца. На этом всё. Вали отсюда с глаз моих. Устал я… Я поднялся и без слов вышел из кабинета, захлопнув двер.  — Ну, как всё прошло?.. — тут же спросил Моисей, всё это время подпирая стену.  — «Просто душка»?! — с рыком спросил я.  — А что не так?  — Да он меня чуть не убил!  — Тихон? Пф. Не выдумывай. Он и мухи не обидит.  — Ты издиваешься?! Посмотри, что он сделал! — возмущенно говорил я, указав на голову. — У тебя-то волосы на месте!  — Ну, это… Тут из кабинета вышел цирюльник и запер дверь на ключ.  — Завтра постриг, — сказал он Моисею.  — Помню-помню. Спасибо, что приняли. С меня причитается. Приятного вам аппетита на обеде, — улыбнулся он.  — Ага, — сказал тот и ушел по коридору. Я дождался, пока он совсем исчезнет из виду.  — Ну, вот. Всех стригут, ничего не поделаешь. Такие правила, — пожал заяц плечами.  — Правила… — буркнул я и показал ему ошейник. — А это вообще что? Ошейник, как для дворняги в приюте! — Ух, ну… Грубовато, но, похоже, все мы тут дворняги в приюте… Моисей растрегнул две пуговицы на воротнике и показал мне свой ошейник, точно такой же, но с другим номером на медальке.  — Я сороковой. А ты?  — … Сто четырнадцатый… А почему такая огромная разница?.. В сто детей!  — Вообще-то в семьдесят четыре, — поправил он меня, неловко улыбаясь. — И всё равно… Неужели все носят такие?  — Все. Даже малыши.  — А им-то зачем?  — Такие правила.  — Ц!..  — Правил детдома нельзя нарушать, за проступок ребенка всегда наказывают… — тихо произнес он.  — Что?..  — Пойдем, обустроишься наконец, что ходить по коридорам. Я помогу, отнесу одну сумку, — тут же переменился Моисей, взял рюкзак и пошёл прочь от кабинета цирюльника. Я взял сумку и пошёл следом.  — Правил детдома… Что ты такое сказал?..  — Да так… Старая школа… Мисс Хейн с директрисой научила этому всех воспитателей и взрослых в доме, а те, в свою очередь, и детей… — задумчиво говорил заяц, поводя плечи.  — Тихон тоже что-то говорил об этой. Мисс. Говорил, что она отправил меня в душегубник… Мы вышли из коридора в холл. Возле дверей собирались шумные дети, а мы же потихоньку прошли на лестницу.  — О-о, это она может… — продолжил Моисей, сбавив голос. — Дам тебе совет: ей лучше даже в глаза не смотреть и рядом не стоять, не говоря уже о покорности и молчании. Она не пожалеет… Будешь всю ночь голышом сидеть в сугробе или менять черепицу в адское пекло, если ей не понравится, как ты кровать застелил, ух… Страшная женщина… Так что с ней нужно быть аккуратнее… — говорил он, а заметив моё искривленное от страха лицо, опешил. — Хах, да ладно тебе, прикроем. Это я не пугаю. Просто предупреждаю… Просто будь осторожнее, окей?  — А ты сидел голышом в сугробе?.. Парниша призадумался, отвёл взгляд и замялся.  — Ну, скажем так… На холодном с тех пор сидеть просто невозможно… Ну ладно… Идем… «Ужас.»  — Моисей, а можно не по существу вопрос?..  — Конечно.  — …А кем ты приходишься директрисе?.. Ну… Вы похожи…  — Сын.  — Сын?! Ты сын директрисы? — удивился я, оглянулся по сторонам, опасаясь, что кто-то обратил внимание на меня. — Так ты… Так она… А как кошка родила зайца? — А-ха-ха-ха! Да не родной же. Приёмный.  — А-а…  — Ха-ха-ха! Кому не скажи — один и тот же вопрос у всех! А-ха-ха-ха! Ой, Арту, ха-ха-ха.  — Мо-ося-я! Я вздрогнул от неожиданного резкого детского возгласа и обернулся. В холле ниже появилась девушка, грифон. Скорее всего, няня, или точно работница детдома, ибо была одета мрачно, по дресскоду. Она нервно клацала когтями по полу, скрестив руки у груди и строго глядя себе под ноги. На полу сидела маленькая девочка в сером костюмчике и истерично плакала, махала ручками и ножками.  — Мося! Мося!  — Ну что с тобой делать, каприза? — спросила устало девушка и взглянула на моего ступтника, который уже оставил сумку на полу, вернулся вниз и взял малышку на руки.  — Что такое, Грейс?  — Ох, Мося. Она меня замучала, ну совсем не слушается, никак не могу успокоить.  — Ну-ну-ну… «Мося?..» Я заметил, что Моисей крепко обнял и прижал к себе малютку-крольчонка с бурой шерсткой и белым носиком. Припав к его плечу, она тут же перестала плакать, закрыла глазенки и успокоилась.  — Ох, Мось, похоже, из всех фурри в доме она любит только тебя, да и слушается тоже, — вздохнула девушка.  — Но должен же еще кто-то ей нравится. Ты самая терпеливая, Грейси. Заяц то и дело успокаивающе покачивал девочку, от чего она смеялась и ещё крепче ухватилась ручонками в его футболку.  — Знаю. Ты не мог бы немного посидеть с ней, пока я приготовлю ей обед?  — О, я бы мог, но сейчас мне нужно пристроить новичка, — сказал Моисей, опустил уши и указал на меня.  — Оу. Она тоже посмотрела на меня.  — Ну хорошо. Тогда я сама, ей пора срочно спать… Девушка забрала девочку к себе на руки, но стоило парнишке сделать пару шагов прочь, та снова зарыдала, протягивая ручки.  — Мося-я! Мося-я! Я видел, как устало и натужно вздохнул Моисей, но вновь натянул улыбку и взял малютки себе.  — Хорошо, Грейси, уговорила, я присмотрю за ней, только поторопись с обедом.  — Ты солнышко, Мося.  — Да-а… Девушка послала ему воздушный поцелуй и убежала из холла. Заяц подсадил девочку к себе поближе и стал подниматься по лестнице обратно. Малышка снова перестала плакать, крепко ухватилась за футболку своей няньки и положила головку на плечо.  — Кто-то так сильно капризит, потому что о-о-очень устал, Бони. Ох… Ты, Арту, побудь здесь, я только посижу с ней до прихода Грейс, а потом сразу к тебе. Подожди-ка меня. Вот, в холле, на диванчике, я скоро вернусь… — сказал он и быстрым шагом скрылся из виду. Я взял сумку и устало вздохнул. «Дурдом… Даже и такой крохи бирка на шее… О-хо-хо…» Я замер на лестнице в холле, не зная, куда себя деть, поэтому решил стоять, как истукан, и ждать. С верхнего этажа и из коридора на первом стала собираться ребетня. Дети вокруг по очереди доставали с огромных вешалок в углу холла верхнюю одежду, из такой же огромной обувницы сандали и кроссовки. Девушки в длинных коричневых платьях и белых фартуках одевали как и совсем карапузов, так и помогали детям постарше, старательно застегивая каждую пуговицу, мастерски завязывая шнурки, а потом ловко пряча их в обувь. Одна из них заметила на себе мой взгляд, игриво улыбнулась и подмигнула, а мне стало неловко, и я отвернулся, облокотившись на перилла. Все в этом месте казалось или очень или самобытным, или уродливым и странный. На стенах в перемешку висели то произведения искусства пейзажа, то детские неумелые каракули, то газетные обрывки страниц в самодельных рамках. Возле диковинной витьеватой, но мощной колонны, искусно отграненной и выточенной прямо в стене, была прибита житейская деревянная полочка с потертыми книгами на ней, а ниже — грубая дверца в подсобку, невыносимо скрипучая дверца, с которой буквально вываливались метлы и швабры. «Фу…» Наконец все фурри вышли во двор, холл опустел и утих. Я выдохнул, спустился с лестницы и неловко расположился на небольшом диванчике, обтянутым зеленым бархатом, явно оплакивающим свою былую роскошь и сочный цвет. «Моисей просил ждать…» И я ждал, осматриваясь, закинул ногу на ногу. Не слишком высокий потолок, местами то белый, то серый, то зеленый, увешанные чем попало стены, но, как странно, очень опрятный ковер уродливого непонятного цвета старья. «Ужасное место… Просто ужасное…» — фыркал я и резко облокотился на спинку. Тут диванчик издал жалкий, но громкий скрип и даже отъехал чуть назад под моим весом. Я тут же испугался и схватился обеими руками за диван, опасаясь, как бы он не разволился прямо подо мной.  — Ох, черт… Отстой… На этот раз я аккуратненько разместился на месте, но долго не смог на нем усидеть. «Где носит этого очкарика? …Мне покажут комнату или нет? Вещи при мне, я легко могу сбежать! Алё! Есть тут кто, кому не плевать! Иначе вот возьму и сбегу!..» Эта мысль, как лампочка, засвятилась в голове. «А ведь и правда… Никого нет. И вещи тут… Ау! Я пошел!» Я бодро поднялся, поднял сумку, рюкзак, сделал широкий шаг и оступился за уголок ковра, но сумев удержать равновесие.  — Вот ведь!.. Дурацкий ковер… Но тут, под уголоком ковра, что-то приклекло мое внимание. Я огляделся, поставил вещи на пол, присел и посмотрел еще раз, прежде чем взял в руки. Это была самая обычная черная тетрадка, вся помятая, с жухлыми исписанными листочками. Мое кошачье любопытство взяло верх: я снова огляделся, взял тетрадь, сел на диванчик и открыл первую страницу. — «Кун. Кёрн. Кларк. Кунри. Ктоф. Кенма. Кайри. Кенри. Кант. Кимба. Каир. Кедр. Конор. Кофир. Коха. Кит. Кимью. Кир. Кирби — вот имена, которые я примерил за свою затхлую жизнь, или те, с которых началась моя память…» — прочитал я четким ровным почерком на серой корочке. «Эм-м…»  — «Меня зовут Кун. Это первое имя, которое я помню. Мне было пять, и я жил в приемной семье, спал на подстилке. В доме очень холодно, но мне не дали носков. Я пытался сказать, что мне нужно, но никто не понимал. В пять я шепелявил, поэтому приходилось спать без носков…» — прочитал я полушепотом и закрыл тетрадь. — Ох, это что, дневник? Похоже, да… А чужие дневники читать нельзя… Даже если очень хочется… И кто такой этот… Кун? Или как его?.. Неожиданно раздался звук шагов и скрипучей двери. Я замешкался и напуганно и быстро спрятал тетрадку обратно под ковер, прикрыв его уголок, и обернулся. Из —за лестницы вышло двое: высокая леди в возросте с сухим телом и морщинистым лицом, а с ней мальчишка. Это был длинный тощий парень-мышь, с белой шерстью, с бледными голыми ушами, хвостом и такими же бледными, почти розовыми, пальцами. На его теле, как на пугале, висела большая серая кофта с рваными рукавами у сухих запястий, и узкие коричневый шорты, открывающие худющие жилистые ноги, на которых сквозь шерсть виднелись следы шрамов и затяжек. Черные сандали на жгучих ремнях были одеты на длинные серые носки. На голове — короткостриженные белые волосы, совсем неприметные белые брови и такие же ресницы. Бледные, то синие, то розовые губы и мохнатый подбородок с большим продольным шрамом почти до щеки, вздрагивающий крошечный нос и впалые большие красные глаза. Парень опустил плечи, руки в карманы шорт и явно заметил меня поблизости. Женщина возле него держала в руках папки с бумагами и какие-то тонкие книжечки.  — На сегодня все. Не забудь написать то, о чем я просила, — сказала женщина-газель.  — Ладно… — отмахнулся парень. Женщина заметила меня, поправила очки на носу, и грозно прищурилась. — Кто тут у нас? — спросила она строго. — Кто тебя привел?  — А, я…  — …Почему меня, как учителя, не придупредили о приезде нового ребенка?  — Н-не знаю, я…- замялся я, неуклюже переминаясь на диванчике. —… Нужно вставать при разговоре с учителем.  — Но мы же не на уроке, я думал… — …Не надо думать — надо вставать! Я в торопях поднялся и прижал уши к голове. Женщина надменно задрала голову, демонстрируя, наверно, большие рога в качестве своего величия или угрозы.  — Имя, фамилия! — потребовала она.  — Арту Спайдервик. Мисс. Меня изолировали…  — А, ясно-ясно. Я Мисс Хейн, педагог, воспитатель. Тебя уже заселили?  — Н-нет еще… «Та самая, которая сажает в сугробы!»  — Тогда почему ты здесь?! Все старшие дети сейчас должны работать до обеда! Ах, да. Первый вводный день в качестве исключения… Ну-ну, юноша! Мотай на ус: привилегии есть только у младенцев, и то только потому, что их нужно чаще кормить. Ясно?  — Д-да… Парень закатил глаза и цокнул языком.  — Тогда другой вопрос: почему тебя ещё не заселили? Это гостевой холл, тут не место сумкам! «Какой скрипучий голос!»  — Мне. Сказали ждать здесь. Моисей так сказал. Ему доверили мне все тут показать, но потом его позвала кто-то из… Старших. И он ушёл, просил ждать… — пытался говорить я под её давлением. Женщина явно была недовольна и метала глазами молнии, внимательными и пылающими.  — Ну ладно. Тогда сиди. Но не путайся у других под ногами!  — Хорошо. — А я пойду и узнаю все у директрисы. Если ты солгал — накажу, не сегодня, так завтра! Я проглотил язык и осторожно кивнул.  — А мы, Кирби, закончили. Не забывай задание! Завтра у нас будет серьёзный урок, буду ждать твоего отчета! — сказала она и направилась к дверям в кабинет. Парень чуть улыбнулся, закивал, закрыв глаза, но как только учительница ушла, тут же озлобился и харкнул слюной на ковер. Я сел и поджал хвост.  — Ага, щаз, побежал. Старая грымза… — сухо шикнул он. — Швабра поломойная… Я прижал и ноги к себе, сторонясь этого парня. Он посмотрел на меня безынтересно, ничего более не сказав, и ушел на второй этаж. «Псих…» Возвращения Моисея мне пришлось ждать еще минут десять. После мы вместе пошли вверх по той начатой лестнице и оказались на втором этаже.  — Не так у нас и дурно, не правда ли?.. — спросил Моисей, дожидаясь меня на самой верхней ступеньке.  — Отвратительно!..- шикнул я, когда дополз до него. — Просто отвратительно…  — Да что уж так сгущать краски? У нас тут не так уж и плохо — ни блох, ни тараканов! — бодро сказал он, указав рукой в коридор. — Наша комната самая дальняя, можно ид. Погоди…  — Что еще?..  — Кто-то нас нагоняет… Его уши навострились и встали торчком.  — Какая разница? Нам-то что? — продолжал фыркать я, раздражаясь, но тут и мне в уши донессе шум — громкие и скользящие быстрые шаги. Через мгновение из лестничного пролета, запыхавшись, вылетел парень. Это был гиена, точно ниже меня ростом, со светло-бежевой и песочной шерстью, соломенными лохматыми волосами, круглыми бурыми ушами и с такими же пятнами по всему телу. Ими были усыпаны его мохнатые голые плечи и ноги. Одежда на нем была уж слишком открытой — обычная черная майка и такие же черные большие шорты. Я подумал, что, похоже, все старшие детдомовцы носят одинаковую обувь — сандали, ибо и на нем они были.  — Геша? Что-то случилось? — спросил Моисей, когда парень подползал к верхним ступенькам. Я заметил его черный ошейник с биркой, беглые темно-зеленые глаза, большой серый нос на округлой морде, соломенные бакендарды и даже бороду.  — Ох ты ж черт!.. Если что, вы оба меня не видели! — сказал он и побежал по коридору. — Новичку привет! Геша забежал в какую-то комнатку и затих.  — Ох ты. Что интересно он опять натворил?..- спросил сам себя Моисей, снисходительно улыбнувшись. — Геша мастер попадать в истории…  — Ну и что теперь? Идем?..- спросил, понурив голову, я, устало сгорбившись. — Да, конечно.  — ГЕША-А-А!.. «Ну сколько можно? Что их тут, как крыс?!..»  — Подожди, дождемся… Я раздраженно вздохнул и облокотился спиной о стену, скрестив руки у груди.  — Кажется, это мистер Кеми… С лестницы вновь стали доноситься громкие, быстрые и чеканные шаги бега, и скоро на этаж поднялся мужчина. Это был достаточно худой, не шибко высокий, на вид будто бы чуть старше меня, молодой фурри-овчарка, с редкой «тигринной окраской» — его коричнево-серую короткую шерсть украшали бурые полосы, уши стояли торчком. Он был одет в огромную льняную одежду — в клетчатую бежевую рубаху, небрежно засунутую в серые брюки рабочего комбинезона, на одной руке рукав засучен, на другой — нет, широкие штанины просто болтались мешками на тощих ногах, кое-как запиханными в резиновые желтые сапоги, из которые даже торчали перчатки. Пес поднялся на этаж, опустил руки на колени и стал переводить дух, а я заметил на его шее и тонких запястьях бусы и браслеты из больших деревянных бусин.  — Мистер Кели, запыхались? — спросил в шутку Моисей.  — …Упахался! — громко фыркнул он. — Побегай тут по вашей многоэтажке в моем-то возрасте! Пес выпрямился, разогнулся, и его позвоночник, как и колени, громко хрустнули.  — Уф, ну что вы, в доме-то всего три этажа, да и вам всего двадцать пять. — Помолчи! Он выдохнул и улыбнулся.  — Как тяжко осознание, что к двадцати пяти годам бренной жизни я так и не нашел своего места в мире и не обрел гармонии с собой… «Чего?..»  — Я спокоен… Ты новый ребенок? Я тея раньше не видел.  — Да.  — Вот как, ясно. Так. А чего я бежал. Ах да. Вы не видел тут Гешку? — спросил он, резко помрачнев. Я немного помолчал, но отрицательно поматал головой, как и Моисей. Мистер Келли со скепсизом посмотрела на нас.  — Хорошо, значит сам найду… Он пошел по коридору в сторону той комнаты, где прятался парень.  — Уходим…- шепнул мне заяц, мы аккуратно обогнали этого странного типа и пошли дальше, в конец коридора.  — …И знай, Геша! Если отлыниваешь сегодня — получаешь увеличенную норму завтра! И так будет при каждом уклонении от работы! Выходи, иначе до смерти будешь ишачить в огороде! — прокричала пес, остановившись на пол пути к санузлу. Он, наверно, уже понял, что Геша сидел там.  — Поверь мне, Гешенька, что легче посадить картошку, а не пропалывать или выкапывать, так что… ВЫНОСИ СВОЙ ЗАД НА УЧАСТОК И РОЙ ЯМЫ ДЛЯ ПОСАДКИ, ЛЕНИВЫЙ ОБОЛТУС!  — Уходим-уходим-уходим быстрее-е…- сказал Моисей и за руку затянул меня в комнату.  — …Так нечестно! Я хочу работать, как сестра, а не пахать!  — НУ КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН ПАХАТЬ!.. Я сделал шаг в комнату и огляделся вокруг. Меня окружили желтые стены, местами серые, а потолок и вовсе был грязно-белым, зеленым, будто заплесневевшим, и это были голые стены, не облагороженные обоями. Пол был таким же голым с одним лишь линолиумом мерзкого коричневого цвета. По левую руку от меня, располагалось большое окно во всю ширь стены, закутанное белым тюлем. Под подоконником, намертво прибитая, висела черная чугунная батарея, на которой лежала мелочовка в виде мокрых носков и носовых платков, а рядом письменный стол, представляющий собой школьную парту, над одной из ножек которой даже был крючок. Под партой стояла черная тумбочка с медными потертыми ручками и на деревянных маленьких ножках. На самом столе аккуратными стопочками лежали тетради и учебники, прочая канцелярия, небольшая серая лампа с дутым плафоном и настоящая барикада из толстенных усыхающих книг. Возле парты — школьный стульчик.  — Тут мой занятый угол комнаты, потому что у меня больше всего учебных принадлежностей. — сказал Моисей, смахнув невидимую пыль со своей парты, пока я разглядывал ее и среди книг и учебников заметил глянцевый помятый уголок будто бы какого-то журнала. — И еще этот стеллаж тоже мой, но если у тебя будут книги и тетради, а места в тумбе не хватит, то я поделюсь полкой. Заяц указал на черный стеллаж, зажатый в самый угол, плотно заставленный аккуратно сложенной макулатурой. Рядом с ним стоял точно такой же, но пониже и синий, и в нем уже царил хаос.  — А этот чей? — спросил я.  — Этот моих братьев. Им одного на двоих хватает. Ох-х, и мне опять нужно будет прибраться в нем. Тут ты точно потеряешь хоть тетрадь, хоть книгу, поэтому положишь на мой.  — Хорошо… Я повернул голову и оглядел оставшуюся комнату. На против друг друга стояли две двухъярусные кровати, на вид прочные, черные и чугунные, с одинаковым черно-серым заправленным бельем и белыми подушками. Возле каждой стояли тумбочки, все одинаковые, что по виду, что по цвету, три пары одинаковых черных тапок, в углу — брошенная пара сандалей. Позади кроватей, вдоль стены, располагались два рабочих места, по мебели повторяющих угол Моисея — два стула, две школьные парты, по тумбе под каждой из них. Вот только обстановки на столах были разные — один из них был практически пуст, с одной лишь лампой, стаканом с канцелярией и оставленным учебником, а второй — напрочь заваленный чем попало — лампа, книги, тетради, скомканные и вырванные листочки, брошенные ручки, упаковка влажных салфеток, ушной грязный томпон, гребень для волос, дезодорант, ножницы, пустой тюбик зубной пасты и щетка, полосатый носок, огрызок от груши и миска со скорлупой от семечек. Я поморщил нос, когда подошел ближе, дабы осмотреть все. По обеим сторонам вдоль стен, у самых кроватей, стояли одинаковые черные неширокие шкафы.  — Это их места. Уф, Шарм опять все побросал. Однажды Мегера поймает его с паличным за такой свинарник…- сказал подошедший Моисей, также сморщил нос, фыркнул, взял в обе руки миску, огрызок, бросил его в помойное ведро возле этого стола, а скорлупу вытряхнул.  — А кто такая Мегера? Она хуже мисс Хейн?  — Это она и есть. Бесжалостная женщина, с ней шутки плохи. Она каждое утро ходит проверять комнаты на порядок.  — Уф… У каждого есть рабочее место, значит. Вы учитесь где-то?  — Конечно, само собой. До школы минут пятнадцать от дома. — говорил он, одновременно наводя порядок на столе названного брата.  — Ясно… А для меня стола, я так понимаю…  — …Ну, видишь ли… Столы-то есть, и стулья есть, принести их можно, если тебе будут очень необходимы… Просто, если ты решишь их размещать, придется все передвигать, а это уже вопрос межличный, нужно подождать братьев, решить, как подв…  — …Ладно, ладно, хрен с ним! -рыкнул я раздраженно. — Обойдусь. Кровати хватит. Кстати, какое место мое?  — Вот это. — не растерявшись, сказал Моисей, указав на нижний ярус кровати, расположенной ближе к двери. — Мы выделили для тебя нижнюю кровать. Не знали, сможешь ли ты спать на верхней. Парку ради этого пришлось переехать на вехнюю. Я бы освободил тебе свою нижнюю, но я очень боюсь спать наверху. Было бы хорошо, если бы ты, ну… Перебрался наверх, а Парк к себе вниз, просто он очень…  — …Не переберусь.- снова фыркнул я. — Я уж тем более не смогу спать сверху. «Какие тупые имена у них — Парк, Шарм… Точно идиоты …» Я согнулся и разместился на кровати, на мое удивление, не издавшей ни единого скрипа. «Низковато, конечно… И «потолок» низкий…» Да и матрац не жесткий, довольно мягкий, но, разместившись ради интереса во весь рост, я почувствовал неладное, а именно внушительную вмятину там, где лежал позвоночник. Ноги же по сравнению с этим просто взлетели. — Это еще что…  — Что-то не так? — спросил заяц, присев на тумбу возле кровати.  — Да тут яма!  — А, это… Просто тут всегда спал Парк, а он достаточно тяжелый кабанчик. С мо-ощной тяжелой грудью.  — .Ужас какой! . Значит я лягу головой туда. — сказал я и бросил подушку на другой край кровати, где сейчас лежами мои ноги и где теперь будет лежать моя голова, прямо возле тумбы, шкафа.  — Ну, это даже лучше. По крайней мере спускающийся с лестницы Шарм не будет тебя пугать. — с улыбкой сказал Моисей, указав на прикованную лесенку между ярусами.  — Я в восторге…- шикнул я, пытаясь размять подушку. — Ох, эти уродские подушки в виде мешка с мукой, на них же спать невозможно, шея отвалится!  — Ого, серьезно? Заяц потер свою шею.  — Вроде на месте. А-ха-ха!  — Серьезно, это самые ужасные подушки в мире!  — Ну, что есть, то есть.  — Да как здесь жить ты предлагаешь?!.. Я взбрыкнул, подскочил и больно ударился головой о плеть из прутьев под матрасом верхней кровати.  — Ай-й…  — Извини, но это не отель. Все мы тут так живет и спим на уродливых подушках… — спокойно сказал Моисей.  — Ну неужели нет нормальных?  — Нет.  — Почему нет?  — Откуда мне знать?  — Узнай! Я раздраженно вскочил с кровати.  — Я не намерен опускаться на ваше детдомовское дно! Носить ошейник, подчиняться какой-то грымзе, спать на невозможных подушках, торчать тут два месяца, в каком-то паноптикуме, окруженным какими-то придурками!..  — А где ты придуров увидел?.. Моисей нахмурился, поднялся и вытянулся, поровнявшись со мной ростом.  — Да вы все, вы детдомовцы и…  — …И что?  — Да вы… Вы дети черт знает кого, и мало ли что у вас на уме, вы все недомерки и нечего прикрывать улыбочками!..  — Ты крайне сильно заблуждаешься. Меня одновременно и злило, и поражало то, что Моисей и ухом не дернул от крика, от грозных видов моих зубов, от моей раздраженности. «Ты заяц, я — волк, а ну дрожи!» Наоборот, он упрямо и гордо расправил плечи, скрестил руки у груди.  — Да прямо-таки?  — Ты не несешь ответственности ни за одно свое слово и осуждаешь тех, о которых ничего не знаешь, не знаешь ровным счетом ничего, а уже отпускаешь такие грубости в лицо тому, чьих близких оскорбляешь. Это очень низко — осуждать фурри за его место в обществе, на которое его это самое общество и опустило. — проговорил он очень низким серьезным голосом, хмуря брови. Под его строгим взглядом и словами я растерял всю свою смелость и занервничал.  — Что? Неловко?  — …  — Неудобно?  — …  — Совестно?  — …  — Это суровый взгляд… — сказал он и расслабил это страшно-хмурое лицо. — Мисс Хокинс всегда так делает, когда кто-то себя плохо ведет.  — О господи, за что мне все это… Я громко вздохнул, отошел немного и уткнулся лбом об одну из ножек кровати.  — Не нужно говорить это так, будто это моя вина, что тебя изолировали. И я не в курсе, почему вас с родителями разделили… А почему вас разделили? — тут же спросил он, вернув искренний и мягкий тон. — Опеке не понравились твои родители?  — Да, в некотором роде… Работает там один… Все испортил… А все из-за этого! — гаркнул я, указав на ухо.  — Да, я заметил. Как тебе его так оторвало? Медведь наступил?  — Машина наехала.  — О-о, ясно. — .И Сириус посчитал, что в этом родители виноваты, но это не правда, да я сам, по сути, на дорогу прыгнул, а все из-за НЕЕ!  — Кого?..  — Да не важно…  — О-о-о, да тебе сердце разбили?.. Моисей очень заинтересованно посмотрел на меня. В его глазах пробежали искорки любопытства, он довольно улыбнулся и подошел ближе, а я только напрягся и понял, что сказал лишнего.  — Обожаю пикантные подробности делишек сердечных… Я еще более странно посмотрел на него и сморщился, а Моисей только загадочно и пугающе улыбался.  — l'amour est un conte de fеes…  — Что? Фу, еще чего! Рассказывать незнакомому о личной жизни! Тебе лет-то сколько, что б об интижках любовных думать, а?  — Мне пятнадцать.  — Вот именно!.. Сколько?  — Пятнадцать. Я негодующе посмотрел на него с ног до голову.  — А-ха-ха-ха! В «un endroit fabuleux»мне на вид тоже дают больше своих лет! Это хорошо, а-ха-ха-ха! Я отвращенно отошёл от неё на шаг.  — Все равно ничего рассказывать я тебе не буду, понял? Мало ли что творится у тебя в голове!  — Хорошо, — спокойно ответил он, убрав с лица эту страшную улыбку. — Ну что ж… Раз ты у нас на два месяца и продолжать учиться скорее всего не будешь, то и отдельная парта не нужна. Ну, я своей поделюсь, если будет нужно. Дальше. Та-ак, мы освободили полки для вещей. — сказал заяц и указал на один из шкафов. — Можешь разложиться сейчас или на тихом часу, как хочешь.  — Тихий час? Как в детском саду? — со скрежетом спросил я, продолжая мелько осматриваться.  — Ну, немного. Просто младшие и средние дети обязаны спать, а мы нет, но младшие живут этажом ниже, и если старшие будут мешать и топать, то нам влетит. Хочешь — спи, не хочешь — не заставляют, можно заниматься своими делами, только тихо. Тихий час после обеда, а обед через два часа. Можешь оставить вещи, а я тебе тут все покажу. Потом, в тихий час, разложишься. Пойдет?  — Ну… Окей… — Отлично. Тогда идем. Кстати, пальто можешь потом на вешалке оставить. — сказал Моисей, указав на широкую черную вешалку, прибитую к стене, полную одежды, висевшую с другой стороны от двери. — Но мы выйдем снова на улицу, так что можно не снимать. Сам он снял с вешалки большую по размеру белую олимпийку с синими и черными полосками, заматал на шее серый тонкий шарф и первым вышел из комнаты. Я следом.  — Тут на этаже детьми обжита только половина, в той стороне живут воспитатели. С этим нам, конечно, не повезло, старшие дети вечно под прицелом, так что лишний раз нужно быть потише. — бодро заговорил он, словно экскурсовод, указывая рукой в дальнюю часть этажа. — Там живет Мисс Хейн и ее сестра, мисс Юмин, ну, в основном старшие воспитатели, а их всего четверо. Еще мистер Браун и мисс Софи. Она всегда здесь, у нее всегда можно попросить помощи. Очень ласковая старушка на самом деле, просто божий поцелуй! Наш луч солнца в темном царстве! Мама директриссы, между прочим.  — Значит, твоя приемная бабушка?  — Ну, получается, так. Шум только раздражает ее, а так очень добрая.  — Ясно… А как насчет тех девушек в платьях? Они кто? Няни?  — Да, в точку. На самом деле они младшие воспитатели, но все зовут их нянями. Они все живут на нижнем этаже с младшими детьми, это все дети от полутора до четырнадцати лет. За нами они не особо смотрят, за старшими. Я вот в октябре переехал на этаж выше, поселился с братьями наконец, а-ха-хах, ибо жить с Чарли то еще испытание воли, ха-ха!  — Еще и Чарли…- буркнул я. Мы прошлись к лестнице и начали спускаться.  — Да, наш Чарли тот еще фрукт! Я думаю, сегодня ты с ним тоже познакомишься. Еще у нас есть отдельный персонал, это наш цирюльник Тихон, разнорабочий, ты его тоже видел, это мистер Кеми, медсестры, секретарь мисс Хокинс, мистер Син. Они тут не живут, а приходят на работу. Ну, воспитатели тоже могут уйти на ночь домой, но, в основном, все живут здесь. Та-ак. А, ну, иногда старшие дети обязаны помогать младшим. Как правило, старших всегда мало. Вообще всего восемь, а с тобою девять.  — А кто самый старший?  — Самый старший Кирби, в сентябре ему исполнится восемнадцать, и его отпустят из дома. «Кирби? Это та страшная белая мышь с тетрадкой?.. Жуть…» Я вспомнил удрученный и измученный вид этого типа, ярко горящие глаза и все это тощее пугало в целом. «Фу, ужас!»  — Отпустят?..  — Да, дети живут здесь до восемнадцатилетия, а потом уходят в новую жизнь.  — Ясно… Мы потихоньку спустились снова в холл. Пусто. Меня к этому времени ужасно замучала жажда.  — Слушай, Моисей, а. Где тут у вас можно попить?..  — Попить? Воды? — переспросил он.  — Да, ее самую.  — На кухне. Идем, покажу. Мы свернули от холла, прошли сквозь узкий темный коридорчик, а из него вышли в широкий и более светлый. На стенах висели разные плакаты, как в детских садах или начальных классах, с инструкциями приема еды, с витаминами, правилами этикета за столом, с поучительными фразами как «мойте руки перед едой!», разные бумаги в папках и расписания. Мы дошли до большой и высокой белой двери, наспех замазанной краской. Моисей открыл ее, и мы вошли в просторную столовую. В ней все стены были ярко разрисованы персонажами их книжек и сказок, ровными рядами стояли прилежные столы и стулья. Эта столовая напомнила мне столовую из нашей школы, только чуть меньше. Потолок был не таким уж высоким, а жар под ним все равно скапливался и клубился душным туманом. Я осматривался, но не отставал от своего рыжего спутника, который уверенно шел вперед. Мы обогнули столы и зашли в закуток, где стол железный стол, а на нем — подносы, стаканы и пустые графины.  — Ну вот, кипяченая вода закончилась.- сказал Моисей. — Ты зайти вон туда, там явно кто-то есть и готовит обед. Иди и попроси воды, держи стакан. — не растерялся он, вручил мне стакан в руки и указал рукой на дверной проем, откуда из-за густого пара мало что было видно.  — А ты?  — А я пойду посмотрю расписание, кто сегодня разносит обед. Да, кстати, это всегда делают старшие дети. Моисей развернулся и быстрым шагом пошел обратно.  — Чего? А няни на кой тогда?! — крикнул я вслед.  — Им мы тоже разносим! «Вот черт! Почему дети должны разносить обед?! Ладно мелким, а взрослым-то за что? Что это за рабство?.. Ужас…» Я с грустью вздохнул, сжал стакан в руке и осторожно зашел в запаренный туманный и непроглядный проход, зловеще тихий. — …Ау?.. Э-эй?.. А-э, здравствуйте?.. Ау?.. Я кое-как разглядел новый дверной проем в стене и медленно, шаг за шагом, продвигался по узкому плиточному коридорчику к нему. Оттуда доносился шум бурления воды, тонкий свист огоньков на газовых плитах и натужные вздохи горячего пара. В самом коридоре из-за этого было душно. Стены покрывались капельками воды, а под потолком облаками клубился воздух. Я немного наклонился, аккуратно заглянул в проем и зашел внутрь. Передо мной открылась кухня, заставленная посудой огромных размеров, в которой и варилась еда для детей. На плитах горели все комфорки, и на каждой из них то бурлил чайник, то пыхала кастрюля, то шкварчала сковорода. Возле одной из таких забитых пылающих плит, ко мне спиной, стояла девушка, двигаясь так, будто пританцовывая под песню. По ее окрасу на спине и ногах она напомнила мне уже встретившегося раньше Гешу. Тот же цвет шерсти, те же пятна, тот же цвет волос, сбритых на затылке и подстриженных «под мальчика». «Наверно, это та самая сестра, о которой он говорил… Она что, одна готовит?.. Где все остальные?..» Гиена не замечала меня, а вот я заметил в ее ушах наушники. Она было не высока и не низка, жеманная и мощная, но с красивой фигурой. На ней была белая маску, на голове повязана белая косынка, на руках — длинные белые перчатки до самого локтя и белый халат ниже колен, завязанный и на шее, и на талии, как у врача. Одета девушка была жарко для такого места — черный короткий топ, но ниже — черный растянутые шаровары, обвязанные вокруг щиколоток шнурками. Серые сандали со жгучими ремнями громко скрипели на плитке пола, когда гиена пританцовывала, даже когда ноги были в бахилах.  — Хочется так мне вздыма-ать над го-ородом… Нас учили быть во-ольными-и, без стра-аха преград и с огне-ем в гла-азах… Нас учили быть пти-ицами-и, бросать гне-езда доло-ой, резать облака перо-ом в небеса-ах… Оберну-уться бы мне во-роном… — красиво напела девушка, наконец надумала обернуться и увидела меня, даже не дрогнув. Я окончательно решил, что она — сестра Геши. «Как похожа… Наверно, близнецы… И глаза такие же…» Я неловко кивнул и попытался улыбнуться, на что девушка строго сощурила глаза и грозно расправила грудь и плечи. «Со спины она выглядит внушительнее…»  — Тебе чего? — грубо спросила гиена, стянула одну перчатку и освобожденной рукой вытащила наушник.  — Мне бы… Воды… — промямлил я, показывая стакан. — Моисей сказал, что тут есть кипяченая… Девушка закатила глаза, стянула вторую перчатку, обе повесила себе на плечо, подошла и вытолкнула меня из кухни. Я опешил и не успел ничего сказать, только отшатнулся и немного проехал подошвой на скользкой плитке.  — Ты что, чумной? Какая вода? В кухню нельзя заходить без униформы, принесешь с улицы всякую грязь тараканов травить. — проговорила она, стянув маску на подбородок и все еще строго глядя на меня.  — Но. Моисей сказал.  — .Мне нет дела то того, что наговорил этот рыжий выскочка! — отрезала девушка. — Еще раз войдешь сюда без бахил и маски — порешаю! Меня убьют, если тебя тут застукают.  — Прости. Я не знал… Я только сегодня приехал… — замялся я под ее давлением.  — Соболезную. — сухо сказала она.  — Ну да… Мне бы только воды… Гиена вздохнула, снова закатив глаза, надела маску на нос, выхватила у меня стакан из руки и скрылась за плотной стеной пара. «Уф… Огонь… Даже огнище…» Сроко она вернулась и протянула мне стакан, полный воды.  — Спасибо… — сказал я и взял его.  — Меня Арту зовут.  — .Рада.- снова грубо отрезала девушка. — А теперь кыш отсюда! Быстро!  — Хорошо, хорошо… Я прижал стакан к груди и, словно ежик в тумане, стал пробираться по коридору обратно в кухню. Стоило мне выйти, появилось ощущение приятного холодка по шерсти, будто вышел из душной теплицы на свежий воздух, от чего и выдохнул облегченно, и попил.  — Шини, как дела?..- послышался голос Моисея. Он стоял у большого окошка в стене, опираясь на проем локтями и даже быстро помахивал коротким хвостиком. Я парой глотков выпил целый стакан воды и подошел к нему. — Куда мне его теперь?..  — Стакан-то. Хм-м. Шини! Не примешь посуду в мойку?.. Ши-ини-и-и, отзави-и-ись!.. — кликал он в окошко.  — Моисей, а почему обед взрослым раскладывают дети? С какой такой радости?  — Ну, во-первых, не всем, а только няням, потому что они слишком заняты, они всегда с младшими и средними детьми. Мы разносим им, младшим, средним и себе, а вот персонал и старшие воспитатели сами себе накрывают. — пояснил заяц, и не глядя на меня, а только ища глазами в окошко ту, которую он назвал Шини.  — Пф!..  — Да не напрягайся, в расписании сегодня девочки с Гешей, а если уж тебя поставят, то покажут, что да как. Это не трудно. Только прийти нужно пораньше. О, Шини, Шини! Я из-за его спины тоже заглянул в окошко, за которым простиралась часть кухни, и оказалось, что Шини — та самая гиена, что вытолкнула меня из кухни. Девушка наградила нас обоих холодным и равнодушным взглядом и нехотя сняла наушник.  — Что ты орешь? Всю радиоволну своим писком сбиваешь! Тебе-то чего? — спросила она. Я неловко протянул ей пустой стакан. — Не примешь в мойку, дорогая? — спросил заяц, никак не обращая внимания на недовольство подруги. Та резко выдернула его из моей руки.  — Никого больше напоить не нужно? У меня дел по горло. — рыкнула Шини и направилась обратно в глубь кухни.  — Может и мне немного нальешь водички?.. — спросил Моисей, точно подшутив. — Я вам не автомат газводы! Водопой закрыт! Идите вон отсюда, оба! — взорвалась она и зарычала. — А то я эти стаканы разобью о ваши головы!..  — .Хорошо-хорошо, нас уже тут нет! Правда, Арту? Пойдем. Я быстро кивнул и пошел за ним вон из столовой.  — Хамка.  — Шини? Не-ет, совсем нет. Просто она, м-м, вспыльчивая. Не любит, когда мешают. Да и рабочие кухни никого «за кулисы» не пускают. — пояснил Моисей.  — Вижу, ты всех считаешь добрячками. — фыркнул я.  — Нет, просто я знаю Шини пять лет, а ты пару минут. Я-то точно знаю, что говорю, а ты судишь книгу по обложке.  — Пф. Мы вышли снова в холл, а из него на улицу, на крыльцо. Я оглядел территорию при доме с этого места, но мое внимание больше всего вновь упало на огромную иву в углу забора. Стало уж совсем тепло. Солнце знойно палило, нас обдувало прохладным легким ветерком. Вдалеке щебетали птицы и стрекотали насекомые.  — Погода-то уж летняя, да? — спросил Моисей. — Скоро май, самая сладкая пора… Он растянул шарф на шее, растягнул молнию на олимпийке и стал спускаться вниз. Я не стал повторять и остался в закрытом пальто, даже руки в карманы спрятал и последовал за парнем. Моисей резво спрыгнул с предпоследней ступеньки на землю и дождался меня.  — Тут у нас общий двор. Тут можно гулять, играть, тут мы собираемся утром в школу, вот у этой клумбы. — сказал он и указал рукой на большую круглую мраморную клумбу, на которой пышно и душисто цвели нарциссы и желтые тюльпаны. — В начальную школу дети не ходят, а только со средней начинают.  — Почему?  — Потому что для них заказывают учителей на дом, они и прямо сейчас занимаются. У младшеклассников пять учебных дней на неделе, а у средних и старших — четыре.  — Почему? — снова спросил я.  — Потому что средние и старшие в пятницу и субботу работают на благо дома, наводят порядок, чистоту, а с наступлением лета еще и в огороде и саду, а в вечера, в субботу, в воскресенье делают уроки и занимаются в кружках. Зимой помогают чистить снег, например, а весной и осенью убирают листья, чистят территорию. Некоторые еще могут подрабатывать в эти дни, а младших не заставляют по выходным работать, если только по минимуму.  — Ясно… Я осматривался вокруг и приостановился.  — А ты говоришь, что кто-то подрабатывает. Значит, у них есть какие-то деньги. А остальные как без них живут?..  — Ну, вообще, все сироты получают льготы. В зависимости от своей жизненной ситуации. Есть круглые сироты, им больше льгот выдают, есть с одним родственником, с двумя. У каждого есть карта, туда раз в месяц приходят деньги.  — О, ну, тогда. Хоть как-то жить можно.  — Живем-живем! А что еще более радует, так это то, что за каждым сиротой стоит льготная квартира! Как только, например, Кирби, выселится отсюда, то станет в жить в собственной однушке в СУЖ и целых полтора года счета будет оплачивать государство за него! — воодушевленно сказал Моисей. — Я так мечтаю об этом!.. Скорее бы мне стукнуло восемнадцать, я наконец-то получу все! Даже личные границы, это ли не прекрасно… Я удрученно покачал головой, повернул ее и неловко вздрогнул. Мы стояли у той самой клумбы с тюльпанами, которая находилась под окном. Я заметил, как из-за штор за нами с Моисеем наблюдает директриса, вот только вид ее, мягкий и уютный, который я запомнил, стал холодным и зорким, ее зрачки сузились, стали похожи на тонкие щелки, ее губы сомкнулись в надутом недовольном выражении, шерсть на щеках вздыбилась. Наши взгляды встретились, мой напуганный и ее ледянящий. В момент мисс Хокинс перевела его на Моисея, который ничего не видел и ни о чем не подозревал.  — Так значит… Ты очень хочешь вырваться отсюда?.. — осторожно спросил я.  — Этого все хотят, поверь, и я, конечно же. Это же здорово! Больше не будет глупых запретов, дисциплины, как в колонии, больше не придется всем услуживать. — говорил он, улыбаясь.  — Ну не знаю.  — .На работе, конечно, придется, но. Этот глоток мимолетной свободы. Слаще него ничего нет…- мечтательно произнес он. — Ну, заболтались! Пойдем, покажу огород и сад. Моисей как ни в чем не бывало развернулся и пошел дальше по тропинке. Я все это время следил за директриссой в окне. Когда ее воспитанник скрылся, она закрыла шторы и исчезла. «Что это было?.. Жуть…» Мы обошли главный фасад здания по той же тропинке и вышли на участок между детдомом и высоким забором. Он был погружен в тень из-за густых крон деревьев, которые не позволяли солнечному свету протиснуться. Сбоку здания я увидел дверь под навесом с огромной полуржавой табличкой с такими словами: «Садинвернтарь, рубильники не работают, берегись напряжения в щитке!», а со стороны забора были разбиты симпотичные клумбы. Возле них было трое: мужчина и две девушки. По-видимому, садовник-шиншила, рослый мужчина средних лет, с пушистыми ушами, щеками и усами, с зубочисткой вместо сигаретки в прикуску клыком, в черном козырьке набикрень, в серой клетчатой распашонке, рабочем коричневом комбинезоне и в резиновых длинных сапогах и перчатках граблями разравнивал почву. У его ног стояли корзины-поддоны с цветочной пестрой рассадой. Девушек рассмотреть по лучше с их спин мне не удалось, да и стоило нам выглянуть, между ними и садовником затеился быстрый разговор.  — Дядя Макар, ну как вы их сажайте? Что вы опять все в линейку да в линейку? — спросила одна.  — Тю, а как еще-то? — отозвался мужчина.  — Ну по кругу же можно, а то у нас не клумбы, а грядки какие-то.  — Э-ка, а что в грядках плохого?  — Скучные они, вы же цветы сажайте, а не картошку.  — .А по кругу было бы красивее. — вступила в диалог вторая девушка.  — Да всегда ж в линейку сажал и сейчас посажу, а вы, а ну, идите, ваше место бабское у плиты! — фыркнул садовник и махнул рукой.  — А мы вот вам сейчас советуем не как кухарки, а как женщины.  — .К тому же цветы женщинам ближе, чем плита.  — Угу-угу. Мужчина замялся от назойливых игривых улыбок девчонок, поэтому замахнулся на них уже граблями, и те тут же убежали в сад, заливаясь звонким смехом. Я проводил их взглядом.  — Брысь, кому говорю!..  — А-ха-ха, злой вы сегодня, Макар Гаевич! Не с той ноги сапоги надевали? А-ха-ха-ха!  — У-у-у я вам! — пригрозил кулаком садовник и продолжил равнять землю, раздраженно бурча что-то под нос.  — …Что за шум, Макар Гаевич? — окрикнул его Моисей.  — Да вот, Моська, девчонки, налетели на меня, понима-ишь, как куропатки! В линейку им не нравится, а что, в круг лучше что ли, а?  — Не сулите на них, Макар Гаевич!  — А не-чё под руку лезть мне тут! — огрызнулся шиншила, сплюнул и продолжил работать. Я отвращенно сморщил нос.  — Это наш садовник Макар Гаевич. Мы его зовем просто дядей Макаром. С виду тот еще скряга, а на самом деле очень душевный, отходчивый такой, его анекдоты дорогого стоят. — тут же полушепотом пояснил мне Моисей, а сам тем делом шел вперед по тропе. Я за ним. Обойдя боковую часть дома, мы вышли наконец на задний двор. Передо мной отрылся вид на просторный сад, все пышно зеленело и благоухало в нем. По перимерту, клумба к клумбе, росли большие цветущие красой своей цветочные кусты пионов всех цветов, выстраивая собой словно живую изгородь. Внутри ее — разбитые грядки, которые еще только-только разравнивают и готовят к посадке, и их было так много, что сложно и вообразить, сколько видов овощей и фруктов вырастет в течение будущего лета; несколько больших теплиц; наряду с многолетними высокими деревьями, усыпанных пышными розовыми облаками цветков, ютились совсем крошечные деревьица с окрашенными стволами побелкой, подвязанные, окруженные собственными маленькими заборчиками. Все это лишь на одной части, а на другой разбивалось полноценное поле. Мы стояли на небольшом холмике и смотрели вперед как бы сверху. Дети, подобно муравьям, носились по саду кто с лейкой, кто с лопатой, кто с граблями. Каждый был занят своим делом, никто не общался меж собой, все работали. На части поля я увидел, похоже, оставшихся старших детей, и сильно удивился, когда понял, чем они заняты. Они собственноручно перекапывали землю! Втроем они продвигались рядком по полю и месили массивными инструментами, похожими и на лопату, и на мотыгу одновременно, почву. В добавок к каждому за пояс был привязан канат, а другие концы их — к большой непонятной глыбе.  — Что это они делают? — спросил я.  — Распахивают картофельное поле.- сказал заяц.  — Сами? Разве это не работа, ну, какой-нибудь техники?  — Эх, нет тут таких диковин. Есть только инструменты, плуг и сила наших самых крепких парней.  — Да это же адсткий труд!  — Все и так это понимают… — вздохнул Моисей. Я еще раз окинул взглядом сад, раскинувшийся до самого забора. «Галеры…»  — Отлыниваешь, Моська? Я вдрогнул от неожиданности и, хоть и позвали не меня, обернулся на голос. Сзади к зданию был пристроен небольшой и не больно высокий сарайчик, укрытый светло-серым шифером. На нем сидели те самые девушки, играли ногами и, улыбаясь, смотрели на нас.  — Как и вы, красавицы. Загарайте? — также с улыбкой спросил парень. — В полуденный зной и бетон плавится, так что будьте по-аккуратнее. Девушки рассмеялись.  — Как скажешь, дорогуша! Одна из них так смело и резво спрыгнула с шифера на землю с высоты почти трех метров, что я невольно снова вздогнул, сделал пару резких шагов и уже готов был вытянуть руки, успев только охнуть, а девушка, выпрямившись и отряхнув руки только улыбнулась, заметив мой страх ее возможного падения.  — Да не бойся, я по гаражам резвее прыгала! Это была девушка-лемур, с белой, местами серой и черной шерсткой, чуть ниже меня ростом, с поджатой красивой фигурой и уверенной позой. На ее голове пышные серые мелкие кудряшки были убраны в хвост, любопытные и очень большие янтарные глаза осматривали меня с ног до головы. Мне же в глаза бросилась большая и яркая желтая футболка, прямо солнечная, концы которой были завязаны в узел на талии, и серые длинные шорты до колен, вовсе державшиеся на подтяжках. Из карманов торчали перчатки, а на ногах были надеты черные резиновые сапоги огромного размера. Длинный полосатый хвост был вздернут и изогнут в форме вопросительно знака. Я заметил что-то страннное на ее теле и стал приглядываться. На левой стороне шеи и так в низ, по животу, бедру, до самой левой коленки растянулся ожог! Бежевый, с россыпью странных пятен, не заросший шерстью, уродливый и ужасающий ожог! На левом плече и локте было то же самое.  — Вижу, что не знакомы. Сибилла. — бодро сказала она и протянула руку. — Арту Спайдервик. Арту. — ответил я и пожал ее руку. «Мозоль на мозоли.» — Новичок, Мось?  — Да, вот показываю, что тут как.  — Уф. Что бы с тобой не случилось — мне жаль. Ну что ж! — Сибилла хлопнула в ладоши. — Моська, хорошо, что ты пришел, помоги, нам доверили тут бочки красить, а одну банку заклинило, попробуем в шесть рук!  — О, ну хорошо, конечно. — опешил он. — Я сейчас вернусь, Арту. Что поделать, всем нужен… Девушка взяла Моисея за локоть, и они побежали в край сада.  — Не филонь, Ода, догоняй! — крикнула Сибилла вслед.  — Бегу!.. Я снова посмотрел в сторону сарайчика. Вторая девушка спрыгнула с шифера за подругой, так же, как та, ловко и ровно, и уже хотела убежать, но, поймав на себе мой взгляд, остановилась, и мне наконец удалось рассмотреть ее ближе. Передо мною стояла высокая, точно моего же роста, девушка-лисица, с белой гладкой шерсткой и черными полосами: черными были верхние веки и брови, уши нос, немного шерсти на щеках в виде продольной широкой линии под глазами, черные «перчатки» с черными тонкими пальчиками, колени, голени и стопы, и кончик хвоста. На свету ее шубка сияла, и даже темные участки изящно ласнились. Девушка была очень худой, с тонкими руками и ногами, впалыми ключицами. На ней висела старая растянутая красная вязанная кофта, местами грязная, потертая, дряхлая и рваная, а под ней виднелись голубые джинсовые шорты. На шее висел тонкий ошейник с биркой.  — Привет.- первой заговорила она, привеливо улыбнувшись. Лисица поняла, что я ее изучаю, поэтому встала в более простую позу, выпрямилась, одной рукой убирая от лица волосы. Я заметил, что в ее ухо вдета золотая булавка. Яркие красно-бордовые короткие волосы развивались на ветру, как языки пламени, и большие, но печальные серые глаза смотрели с теплом и добротой.  — Привет.- наконец ответил я, смутился и опустил уши. Девушка только улыбнулась тоненькими губами, чуть обнажая белые зубы.  — Арту, да?  — Арту.  — Очень приятно. Ода.- сказала она и протянула ручку. Я неловко пожал ее в знак приветствия. «Какая худенькая, одни косточки…»  — И мне, д-да.  — .Сочувствую тому, что случилось.  — Что?.. А нет, нет, я не осиротел. Я на изоляции.  — А, вот оно что. Значит, не надолго к нам. Это хорошо. Ее искренняя улыбка, как лучик солнца, от чего так нежно грела мне душу, от чего невольно улыбнулся и сам.  — Ода, подсоби! — окрикнул ее голос подруги.  — Иду! Ну что ж, — обратилась лисица снова ко мне. — Раз новичок — осматривайся. — сказала Ода напоследок и с легкостью убежала в огород. «…Какая она… Совсем не к месту будто… Босоногая… Ода…»  — Уф! Теплеет, да! Лето будет жарким! — бодро сказал Моисей, стягивая шарф и наматывая его на руку.  — Это плохо…- вздохнул я, растегивая пальто. Хоть мы и вернулись в прохладных холл, но принесли с собой немного духоты с улицы. Когда работяги смогли открыть банку с краской, мой спутник показал мне еще одно место, уже с другого бока здания. На самом деле там не было ничего особенного — на гладкой лужайке, под большим складным навесом, располагались деревянные самодельные конструкции — большие прочные столбы с натянутыми меж собой веревками для сушки белья. Еще там стояла пара одиноких качелей и яблоня с потрескавшейся от старости серо-черной корой.  — А что хорошего? — просил Моисей сам у себя. — Летом нужно работать, а чем жарче, тем невозможнее.  — Да уж… Мне зима по душе. — фыркнул и поежился я, свернув пальто в руках. «Весь вспотеть успел…» Мы возвращались в комнату. Чужие холодные стены тяжело давили и угнетали. На какие-то моменты, оглядываясь вокруг, я вспоминал цирюльника, отстриженные волосы, страшную мисс Хейн, Сириуса, Аюми, родителей, и, странно, кажется, должен был чувствовать злость, тревогу, обиду, разочарование в конце концов, но даже сердце, как мне казалось, иногда и вовсе переставало биться, забывалось делать это, не говоря уже обо мне. Столько всего в раз никак не переваривалось моим мозгом. В горле стоял ком, слезы то все иссохли, то были готовы излиться в любую минуту. Ноги то потрясывало, то они становились каменными, то ватными и совсем заваливались, а хвост и то с самого начала «экскурсии» поджимался меж ног от страха. Желание развернуться и убежать прочь в родной дом возрастало с каждым шагом, когда мы приближались к конец коридора, к нашей комнате. «К моей новой на два месяца…» — как только я подумал об этом, и перед глазами появились образы родителей, друзей и ЕЕ, слезы все же опалили мои набухшие веки и потекли по щекам. В этот момент я даже перестал дышать, только лицо все скривилось от опечаленной гримассы. Я зашел вслед за Моисеем, который открыл дверь, сел на примятую кровать, положил локти на колени, лоб свой на кулаки и заплакал сильнее. «Черт! Хоть ТЫ уйди из мыслей в такой момент! Как же ТЫ мне противна! Всё мне противно…»  — До обеда еще час, ты можешь начать выкладывать вещи, ну, первой необходимости, и… Что с тобой?..  — Ничего… Я утер слезы, забрался на кровать целиком и лег на спину. «Уродская подушка …» Моисей медленно присел рядом.  — …Я даже как-то растерялся… Что случилось?..  — Хочу домой…- выдавил я, а слезы снова полились.  — Ну, потерпишь два месяца и вернешься.  — .Да что ты понимаешь?! Раз ты тут родился, то тебе нет разницы, родной дом, этот, все одно, детдом и детдом! Моисей угрюмо опустил уши.  — Это все глупая неразбириха! Это все Сириус виноват! Он хотел насолить нашей семье как угодно, вот и засунул меня сюда…  — Сириус Лайт?  — Ты его знаешь?  — Видел. Махи-ина.  — Не то слово…  — О-хо-хо… Не нужно так отчаиваться. По крайней мере, ты не осиротел, не стал инвалидом, жив, здоров, и родители тебя ждут дома… А кому-то ведь здесь это может только в грёзах сниться… Я насупился и вздохнул.  — Мне тут не место…  — Как и каждому ребенку здесь… Эх… Так, что-то я отвлекся, надо собрать вещи… Моисей поднялся и подошел к одному из шкафов.  — Нужно собрать братьям сменку и полотенца…  — Зачем? — Они скоро вернутся из огорода потные, как незнамо кто, так что нужно собрать вещи в душ… «Ну и нянька!»  — Да, кстати, помывочные дни так-то по графику, то есть завтра.  — …А я тут при чем? — напрягся я, утер нос и сел на кровати.  — Тебя включат в график, и будешь мыться как все, по расписанию.  — Почему? В-вот же они пойдут в душ сейчас просто так.  — Да, но максимум на минуту. Мытье по графику установили недавно, когда стало нужно экономить воду. На каждого по три, пять минут в душе, и мисс Хейн следит за временем за дверью… «Что за бред?..» — Ну… Ладно… Трех минут за глаза… А там. В кабинках есть, ну, защелки, или… — Нет, нету, — говорил он и раскладывал вещи по двум кучкам. — Черт! — Я больше скажу, у кабинок нет дверей, но есть перегородки. — Что?! — Запускают по двое, — преспокойно говорил заяц. — Мыться вдвоём?! С кем-то?! Ну уж нет! Ни за что! Лучше грязным буду ходить! — Не выйдет. Мисс Хейн следит за этим. — Да ну ее к черту! Не буду я мыться с кем-то! Это уже слишком! — рычал я и краснел от стыда. — Интересно, с кем тебя поставят. — хмыкнул Моисей.  — Это не смешно! Что за мерзость мыться с кем-то рядом, таким же голым, как и ты?!.. Он ничего не ответил на это, собрал две кучки вещей, разместился на своей кровати, достав из-под подушки толстую книгу, улёгся и стал читать. «Господи!.. Куда я попал?..» Я прижался спиной к холодной стене, поджал колени, опустил на них голову, обхватив ее руками, и устало и безысходно вздохнул. Мы сидели так, охваченные давящей тишиной. «Как там дома сейчас?.. Они думают обо мне? Или уж нет?.. А ОНА?..» Слова Моисея, хоть и отпущенные, скорее всего, шуткой, звучали в голове. «О, да тебе сердце разбили?.. Нет. Хуже. Я позволил это сделать с собой… А ОНА и рада была отравить мне жизнь… Надеюсь сейчас ОНА!.. Эх-х… А ОНА, интересно… Думает обо мне?.. Как же это ужасно… Ужасно!..» Я отстранился от ледяной стены и поежился, отряхнулся, потряся ушами и головой, поднялся с кровати, не успев придумать, зачем мне подниматься с кровати, но садиться было бы уже глупо, так что я выпрямился, неловко подошел к окну, положил руки на подоконник и печально выглянул. На улице в самом разгаре своем нежилось слишком знойное для апреля солнце. На чистейшей небесной глади разливались молочные рассеянные облака. За черным мрачным забором дома виднелась небольшая церковь с высокими плафонами, окруженная понизу деревьями так, что кроме купалов и видно было нечего, а позади — город.  — Если в апреле так печет, то боюсь представить, что будет в июле… — сказал Моисей.  — Нам ой как не поздаровиться…  — Да уж… И куда вы девайте все, что вырастили? Едите?  — Едим. Продаем, но только с разрешения мисс Хейн.  — Пх! Мисс Хейн, мисс Хейн! Она вездесуща что ли? Такое ощущение, что главнее твоей матери.  — Ну, может потому, что мисс Хейн ее зам… — вздохнул заяц.  — Зам директрисы? — уточнил я, развернулся и облокотился на подоконник.  — Угу. Если мисс Хокинс покинет пост, его займет мисс Хейн, и тогда всем будет атас, ибо под ее гнетом прогибаются даже воспитатели, их могут уволить, если ей что-то не понравится…  — Это слишком…  — Хах… Да, точно…  — Но ты говоришь об этом так спокойно. Раз ты сын директрисы, значит, может, есть и какие-то привилегии?.. Моисей напряженно опустил уши и вздохнул.  — Все так думают, но на самом деле нет! — прошипел он, и мне стало не по себе. «Странный тип все-таки… Как и то пугало, и лохмач, и хамка, и та ловкачка с ожогом… Ода… Босоногая… Интересно почему…»  — О-о-о-ох-х ты, о-о-о-охо-о-о!.. — послышался из коридора натужный стон.  — Еще немного, дава-ай… Дверь распахнулась и отлетела в мою сторону, но я быстро отреагировал и с размаха запрыгнул на подоконник, и спрятался за занавеску. В комнату еле-еле заполз один парень, сделав пару шагов, а потом вовсе спустился на колени и распластался на полу, громко выдохнув.  — Ты живой, Шарм? — спросил у бедолаги Моисей, отложив книгу.  — Ничего, ничего… — сказал второй вошедший. — Крепись, брат. Вставай, надо еще пойти и смыть всю грязь!  — Ни-еэт, блось меня, я сдох! Мои ноги сдохли! Луки сдохли! Я больше нет, я все, отстань… — жалобно простонал лежачий.  — Отставить нытье! — рыкнув второй. Я больше выглянул из-за занавесок и увидел просто огромную махину, чью-то полосатую спину. «Вот это здоровяк! Если тот — Шарм, то этот…» — … Парк, вот, вещи возьмите. — сказал Моисей и передал приготовленные стопки громиле.  — Спасибо. «Мощный детина. Тигр. Еще и белый! Под два метра, не меньше!»  — Давай, Шарм, вставай, терпи! — рычал он на лежащего «брата». «Они братья? Он же точно волк. Или собака. Хвост баранкой. Лайка?»  — Давай, Шарм, ты сможешь! — поддерживал Моисей, теребя его за пушистый загривок. — Иди вымойся до обеда.  — Отстаньте, я устал!.. — скулил Шарм.  — Достало. — прошипел тигр, в одну руку взял вещи, другой взялся за ногу парня, за щиколотку, и поволок его по полу к двери, как мешок с картошкой. — Ай! Ой! Мое лицо! Палк!  — Пошли, я сказал! Ты воняешь!  — Воняю потом, как глязный пёс!  — Ты и есть грязная псина… Немного погодя эти двое вернулись из душа, привели себя в более прифуррный вид, и мы кое-как, но познакомились. Рослую полосатую махину на самом деле звали совсем не Парк, а Спарки, вот только он злился, когда его звали так, как назвала его при рождении мать, ибо пообщавшись с ним немного, я понял, что никакой он не Спарки, а по брутальнее имени не нашлось, вот и прозвали, как попало, Парк. Этот тигр был ну очень крепко сложон для своих семнадцати лет, которые должны наступить через неделю. Руки, ноги, торс, даже шея были настолько мощными, что упругие мышцы отчетливо показывались под слоем не шибко толской шерсти. Оказавшись в объятьях такого здоровяка, я полагаю, ни нароком можно было бы вовсе сознание потерять и далеко не от стойкого запаха мятно-перцового шампуня. Хоть Парк и был тигром, но контрастные полосы украшали его белоснежную шкуру только на лице и животе. Из черных они стали светло-светло фиолетовыми, по цвету, как его волосы, отросшие недлинной челкой. Я подумал, что и они раньше были черными, ведь из рассказов узнал, что все полосы на теле Парка фактически выгорели на солнце. Моисей пояснил, что его брат — настоящий трудяга и стахановец, его не пугает ни адская жара, ни холод собачий, ни усталось и ни голод.  — Я единственная движущая сила в доме. Без меня не было бы даже сада. Пару лет назад в одно время уволились все рабочие-мужчины, и воспитатели не нашли больше никакой рабочей силы, кроме детей. — говорил тигр, и голос звучал уверенно и спокойно, но тоскливо. — Я был крепышом, еще и сильным, поэтому меня эксплуатировали активнее остальных.  — Я помню эту стройку.- добавил Моисей. — Он прав, весь сад строился на нем! Помню, как ты валился с ног, а все равно таскал эти ведра с цементом, песком…  — Но я всегда был готов к работе, меня так воспитывали. — сказал Парк.  — Ты родился здесь?.. — спросил я.  — Нет. В какой-то момент я просто стал ненужным для матери и оказался здесь в девять лет. «Ужас… Как можно стать ненужным родителям? Бред же!»  — На Парке тут все держится, без него мы никуда! — нахваливал его Моисей. — Он учится, работает и трудится на наши блага.  — Ну хватит, хватит, льстец. — отмахнулся тигр, улыбнулся и потрепал его за щеку. — Возьми сыр с полки.  — Но это правда! Внушительный рост и устрашающий вид породы шли в противовес его добродушной улыбке, даже длинные наливные клыки ее совсем не портили. У Парка была широкая переносица с таким же широким, но плоским кошачьим носом, мощные челюсти и скулы, поросшие белые мягкой шерстью, широкий лоб с черными пушистыми бровями, прятавшие углубленные мудрые желто-зеленые глаза. На шее тоже висела цепочка с биркой и номером «73».  — Он скломничает! — подал голос другой парень, умиравший на полу пол часа назад. Это оказался пес породы хаски, с приятным бело-серым окрасом и вздернутыми округлыми ушами. В отличии от своего названного брата этот был ну совсем коротышкой, даже до ста шестидесяти недоросший, а ведь ему было шестнадцать. «Хоть ОНА ниже его, на чу-чуть…» Да и мощным, как Парк, он совсем не был, наоборот, явно имел пару лишний килограммов, что делало его фигуру округлой. Его корявая речь резала мой слух!  — Хотя и я плиложил луку к стлоительству сада ещё тогда, когда Палка не было здесь! — задорно говорил он, широко улыбаясь, а его пухлые щеки горели румянцем. «Боже! Какая корявая речь!» Далее мы немного отошли от темы построенного руками детей сада, и Шарм рассказал немного и о себе. Опять же, в отличии от брата, хотя, на протяжении всего времени я так и не понял, почему эти двое кличут себя так, Шарму его имя досталось не просто так и правда ему подходило. На лицо он вышел тем еще Аполлоном: округлый и выделяющийся подбородок, идеально ровные, сомкнутые бантиком губы, преображающиеся в миловидную улыбку, точеный нос на конце ровной переносицы. Даже вечно румяные пухлые щечки придавали его лицу красоты, ибо были без всякого изъяна, а завершающим штрихом являлся трогательный и ласковый взгляд больших и детских голубых глаз, постоянно вспыхивающие искрами. Синие волосы были причесаны и ухожены, как и шерсть, за которой точно хорошо ухаживают. «В такое лицо точно влюбится любая девушка…» — подумал я, успев немного позавидовать.  — Моя мама — самая класивая женщина на свете. — ни с того ни с сего сказал хаски, гордо расправив плечи. Видимо он заметил, что я рассматриваю его лицо.  — У тебя есть мама?  — Да, есть. Она меня навещает.  — Навещает? А почему не заберет?.. Шарм потупил взгляд и пожал плечами.  — Пока не может… Мне было уже не интересно узнать о причине, от огромного количества всего нового и сразу уже распухала голова от острой боли. Парни оставили беседу и разошлись по углам комнаты, изредка кидая краткие фразы друг другу, а я молча наблюдал за ними и слушал, забравшись к изголовью, к стене.  — Завтра будешь нам помогать, Мось. — сказал Парк, разбирая завал на своих полках в стеллаже.  — Хорошо. Просто сегодня у меня были другие дела.- ответил заяц, быстро-быстро расчесывая шею.  — Ты чего? Снова крапивница?  — Не знаю. Надо будет зайти к Тихону, попросить перепоять ошейник, а то этот меня уже душит. — пожаловался тот. — О крапивнице я и думать боюсь! Чем больше думаю, тем больше чешется. «Больной на всю голову…» — подумал я и фыркнул. Тут мой живот тяжко простонал от голода.  — Зато, когда ты болеешь, то отдыхаешь в кабинете о дилектолши, а не у медсестлы, не то, что я! — недовольно сказал Шарм, лениво прибираясь на своем столе. — Хокинс хоть какие-то дает эти. Ну… Поблажки. Или как их…  — Ничего подобного! И хватит уже так говорить, это меня бесит… — фыркнул Моисей. Он присел на свой ярус, вытащил заправленную футболку из шорт и осмотрел свой живот, осыпанный грязно-розовыми пятнами.  — Ну вот…  — Что? Все-таки крапивница? — спросил тигр.  — Она самая… Вот блин! — громко фыркнул он, всплеснул руками и плюхнулся на кровать.  — Похоже, нам с тобой, Палк, и с Гешей неделю пахать втлоем, пока Мося будет отдыхать в комнате дилектолши.- дразнил его Шарм, прошелся по комнате и облокотился о верхний ярус нашей общей кровати. От такого она даже пошатнулась. «Надеюсь, этот тюлень не проломит ярус и не раздавит меня…»  — Не беси его, Шарм. Ты просто не знаешь, что такое крапивница. Это не отдых, это когда твоя обмякшая туша горит в адском пекле! — упрекнул его строго брат и присел рядом с Моисеем. — Давай, вставай и иди в медкабинет, а то всю кожу себе счешишь, а так хоть обезбола выпьешь.  — Нам на обед сейчас идти.  — Вот и иди, а после сразу в столовую. Давай-давай, не хватало еще, что б ты валялся увальнем, еще и чесался в припадках. — сказал он и стал подталкивать брата. Тот устало поднялся и, ничего не сказав, ушел. «Еще и чесоточный…»  — А кто сегодня дежулит? «Господи, А-А-А!»  — Девочки и Геша.  — А-а, хорошо… Кстати, Алту, а ты надолго к нам?  — На два месяца изоляции. — отозвался я, прижав уши.  — А, понятно… О, значит, тебя тоже заставят лаботать.  — Работать? Где?  — Похоже, с нами на огороде. — сказал тигр, немного откинувшись на кровать брата.  — Что? Но. Но причем тут я?..  — Все, кто с биркой, считаются детдомовцами.  —. А все детдомовцы обязаны лаботать на благо дома. — вздохнули они оба.  — Но. Но… «Вот черт! В огороде? На жаре? Тащить плуг?!..» Я уронил голову на колени. «Да за что мне все это?!»  — Не переживай, дружище. Мы тебя всему научим. А пока пойдемте, время обедать. Мы спустились к столовой, у входа в которую до нас няни собирали по парам младших детей и ждали, пока все они помоют руки. Я безынтересно пожал плечами, но потом, увидев, что и старшие собравшиеся моют руки по очереди, выставить себя грязнулей не хотелось. Я встал последним в их небольшую очередь, оказавшись позади тощего пугала Кирби. «А мы с ним тоже одного роста…» Тот, услышав мой фырк, сделал небольшой шажок вперед, увеличив между нами дистанцию, но тут меня в спину кто-то резко подтолкнул, и я неуклюже влетел в спину парня, после чего сразу отшатнулся.  — Ой, прости, пожалуйста! — послышался женский голос.  — Эй! Ты чего?! — послышался новый нолос, пролетевший над ушами. Я открыл глаза, зажмуренные от неожиданности и испуга, и перед собой увидел нахмуренную и раздраженную морду Кирби.  — Извини, меня подтолкнули.  — .Тебе стало больно, Кирби?.. Из-за него появилась тоненькая Ода, положив свою ладошку ему на спину, и тот сразу опустил глаза в пол и часто заморгал.  — Нет, просто неожиданно.  — Ничего страшного?..- спрашивала она, кротко и услыбаясь.  — Нет, ничего.  — Арту это ненарочно. Правда, Арту? Тут уже смутился я и тоже отвел взгляд.  — Конечно. Ода вновь ласково улыбнулась мне и отвернулась. «Ого… Она как будто… Ох…» Я опустил глаза и стал рассматривать плитку на полу, чувствуя, как жаром налились мои щеки, и представляя в голове снова и снова ее взгляд и улыбку. «Какой она ангелочек, за секунду его успокоила… Да и он смутился… Мы будто провинились, а потом оба спокойно простили друг друга, потому что ОНА попросила… Вау… Мне бы… Хотелось еще так …» — подумал я, но тут же пришлепнул себя по щеке. «О чем ты только думаешь, дурачина? Ода просто добрая, вот и все! По ней сразу видно, что она и мухи не обидит… Такая… М-м-м…» Очень быстро очередь дошла до меня. Я вспенил мыло, быстро споласнул руки под теплой водой, после чего было не особо приятно вытирать их об уже сырое общее полотенце, так что я только докоснулся его, брезгливо одернулся, просто отряхнул воду в воздухе, оставшуюся аккуратно обтер об брюки и наконец зашел в столовую, оставшись в коридоре последним. Я быстро нашел глазами высокого Парка и догнал его.  — А куда можно сесть?  — С нами, вон туда. — он указал куда-то в сторону. Я не увидел куда, поэтому пошел попятам, зато увидел присоединившегося Моисея и Шини. Мы отошли в небольшой уголок столовой, в котором стояло всего пять круглых столов и вокруг каждого из них по четыре стула. Столы к приходу уже были накрыты, дожидаясь только нас. Я немного растерялся, топчась на месте, пока все остальные старшие уже заняли места за двумя столами.  — Мы тебе принесли тоже, Арту, за тем столом. — сказала мне Сибилла, указав на третий стол.  — А. Спасибо. Я неловко подошел к одинокому столику и сел на приготовленное место.  — ПРИЯТНОГО АППЕТИТА! — раздалось хором по всей столовой, и за моей спиной тоже.  — А, да, приятного… Я пододвинулся ближе и оглядел приготовленный обед. В глубокой черной миске был суп, на мое удивление не похожий на больничный, например, где суп — это не суп, а прозрачная жижа с покрошенными туда овощами и крупой, нет, этот был золотисто-рыжий, наваристый, очень вкусно пахнущий специями. В другой тарелке было картофельной пюре, кучка тертой свеклы, кусочек огурца, листочек зелени и что-то, напоминающее по запаху и виду рагу. Ко всему этому еще стакан с каким-то алым морсом, корзинка с хлебом, ложка и даже салфетка. Выглядело это все приемлимо, но я устало и грустно вздохнул, взял ложку и пригубил немного супа. «Вроде безопасно… Вроде даже вкусно…» Хоть все было не так уж плохо и не было отравой для тараканов, это никак не могло поднять мне настроение. Добивало то, что за спиной остальные дети общались, успевая над чем-то шутить и над чем-то смеяться, никак не обращая на меня внимания. «А я и не собирался заводить тут друзей! Вот еще! Друг — детдомовец? Не смешите меня… Ладно хоть кормят…» Я фыркал и ел, и почти уже заплакал снова, вспомнив вкус рассольного супа, который очень часто варит мама, такой вкусный и родной… «Да что б вас всех!»  — …Кх-кх?.. Я осторожно поднял глаза и неловко вздрогнул.  — Можно мне тоже присесть за этот стол?.. Это говорил один из детей, очень странный кот. Он был серым, а тонкие полоски очень иннородного бирюзового цвета, украшали щеки, шею. У кота были широкие уши, но узкое лицо, с тонкой переносицей и маленьким черным носом на ее конце, большие, очень большие и распахнутые изумрудные глаза, а еще улыбка, неширокая, но почему-то какая-то странная. Пугающая. Слишком. Неестественная. Но что еще было более пугающее, так это то, что котом он оказался только на половину. Из-под футболки, ниже живота не было ног. Вместо них был толстый змеиный хвост! На черной гладкой коже сияли и переливались невообразимо голубым, фиолетовым и изумрудным цветом чешуйки, как бензиновое пятно в луже.  — А. Ну. Д-да, да… — замешкался я и отвел глаза. «Что за уродец? Это как могло вообще такое родиться? Это подумать страшно, кто его родители и что между ними было!» Послышался звук жмякания по плитке, такой звук, если руку сжать в кулак, навдев перед этим резиновую перчатку. Уродец медленно подполз ближе к столу, опустил на него поднос со своим обедом, а сам каким-то немыслимым для меня образом аккуратно списел на стул, ничуть не смутившись и не переставая улыбаться.  — Обычно я сижу за этим столом один. Теперь мне не будет так скучно есть. — промурчал он и взял ложку. — Я тебя впервые вижу. Ты новый ребенок?  — Ну.  — .Сто четырнадцатый надцатый. А я семьдесят первый. Меня Чарли зовут, а тебя как? «Тот самый Чарли?..»  — Арту Спайдервик. Можно просто Арту.  — .О, какая у тебя фамилия необычная. — снова перебил он, попробовав суп. — А вот у меня нет родной фамилии, а только общая. Моя мамочка не дала мне фамилию при рождении. «Еще один странный тип…» — решил я, стараясь не отрываться от еды. — … А что за общая фамилия?  — О, она есть у всех детей, которым не дали ее при рождении. Многие тут носят фамилию Пасифер. Я вот тоже Чарли Пасифер. А ты не меняй свою фамилию на эту, твоя родная гораздо лучше. — ворковал кот, будто нарочно улыбаясь.  — И не собирался. — фыркнул я. — Я тут всего на два месяца.  — О, ясно. В любом случаи я рад знакомству. «Какая мерзкая улыбка…» Я продолжил есть, а Чарли то и дело отбрасывал невпапад какие-то фразы, будто разговаривая сам с собой, но всякий раз ожидая, что я поддержу «разговор». Он трещал и трещал без конца что-то сам себе, успевая при этом есть в быстром темпе. От его пустозвуков моя голова разболелась сильнее, а еще мне постоянно слышалось жмяканье кожи змеиного хвоста, пугающие и настораживающие, и терпение уже закипало, я был готов сорваться и закричать на Чарли, когда понял, что его хвост кругом обвил мой стул и теперь ластиться по ногам к коленям. — Фу, мерзость, а ну убери его, сейчас же! — злобно зашипел я, поджав ноги.  — Ой, извини. — наивно сказал он. — Иногда мне сложно его контролировать… Постепенно хвост отполз. «Какая гадость! Теперь ясно, почему Моисей был так рад переселиться от него!» Теперь я ел и каждую минуту заглядывал под стол, проверяя, не вертится ли возле ног его хвост, и старался есть быстро, чтобы скорее уйти, уже через силу проглатывая остатки обеда, и, наконец покончив с ними, выпив до дна морс, собрал всю посуду в руки, решительно поднялся с лицом, полным невозмутимости, развернулся и замер. «Блин. А куда нести это?..»  — Посуду грязную вон на тот стол.- тут же подсказал мне Моисей.  — А, спасибо… Я прошел к указанному столу недалеко от прохода в большую кухню, где мне сегодня уже удалось побывать. Сейчас из него не валил пар, зато хорошо было слышно бряканье и скрежет посуды. Я оставил тарелки, стакан, медленно и неловко прошел всю столовую и аккуратненько вышел в коридор.  — У-уф-ф-ф… Надеюсь, уходить по одному можно… Я осторожно возращался в холл маленькими тихими шажками, попасаясь, что сейчас меня заметят, хватятся, поймают и за что-то предъявят. «Правил детдома нельзя нарушать. А дальше… Что-то с наказанием… О-хо-хо… Домой… Хочу домой!..» Я вышел в совершенно пустой холл и осмотрелся. «Тишина…» Мой взгляд неаккуратно упал на входную дверь. «Домой бы… Домой… Подальше от этого кошмара…» Сердце, замолчавшее на какое-то время, снова забилось с новой силой, с новым приливом эмоций, с горечью, досадой и обидой, жгучими изнутри, и жар больно опалял грудь и горло. «Это все Сириус виноват… Это родители виноваты… Это ОНА виновата во всем!» Стоило мне представить образ малышки и вспомнить ее вид, ее глаза и ее слезы в тот день, ее голос и ее крик, ее отчаянье, как внутри все сковалось болью. «Ну почему, почему?.. Нужно прекратить думать об ЭТОМ! Иначе ОНА сгрызет меня!» Я был уже готов рвануть к двери, но ноги не двигались, замерли, и мне оставалось только самоуверенно и глупо таращиться на нее. «Черт!.. Да что б вас всех!..» И тут мне в голову пришла одна мысль. Я громко фыркнул, предприняв этим попытки отбросить все свои ужасные мысли и боль, не утихающую, подошел к диванчику, на котором недавно сидел, и к рядом лежащему ковру. Огляделся, настороженно отвел уши в стороны, напрягши слух, присел и приподнял уголок корва. На полу нетронутой осталась лежать та тетрадка. Я завис над ней, размышляя, и кошачье любопытство настойчиво требовало взять ее себе. «Потом как-нибудь аккуратно верну на место… Да и вообще, раз он хранит личный дневник в холле под ковром, ему явно плевать, бери — не хочу… Думаю, даже если я заберу его насовсем, пугало и не заметит… Хм-м-м…» Все-таки я взял ее, засунул в брюки за пояс, прикрыл жилетом, а ногой прикрыл уголок ковра и направился к лестнице, услышав приближающиеся к холлу шаги. Скоро из темного коридорчика вышли все уже мне более менее знакомые старшие дети, по и поспешно ползущего за ними Чарли.  — Что теперь, тихий час? — неловко спросил я, подойдя из всех именно к Моисею.  — Да, точно. Можешь разбирать вещи.  — .А ты надолго здесь? Сколько тебе лет вообще? — распрашивал Геша, перебив друга.  — Н-нет, ненадолго, на два месяца. И мне семнадцать.  — .О, так ты старше остальных, как Кирби. — бодро сказал он, указав на мыша. Тот в свою очередь и ухом не повел.  — Ребят, минуточку внимания! Я тут кое-что придумал, Арту. — снова заговорил Моисей, взял меня под локоть. — На самом деле все мы старшие хотим с тобой лучше познакомиться, поэтому я предлагаю начать на тихом часу, а продолжить после него, полдника и ужина. Как тебе идея?  — Ну… «Какого черта?! Знакомиться? С этими?»  — Ладно… — вздохнул я. — …Конечно. «Ну все, мне пипец.»  — Супер!  — Тогда остальные, подтягивайтесь через пол часа, ему еще вещи разбирать. — сказал Парк, уже ожидающий всех на верхних ступеньках.  — Без проблем! — сказал Геша.  — Тогда и мы подтянемся, верно? — спросила Сибилла. — Мы тоже хотим. — Конечно. — улыбаясь, сказал заяц. Небольшая толпа из старших детей была, как мне казалось, слишком рада предстоящему обычному неловкому общению, чем я.  — Моисей! Все мы, похоже, вздрогнули и обернулись на голос. Это была мисс Хейн. Она сурово смотрела на нас, выглянув из кабинета директрисы.  — Да, мисс Хейн?.. Учительница кротким жестом руки показала, что тому нужно подойди, и он послушно и поспешно ушел в кабинет, а женщина закрыла за ними дверь.  — …Надеюсь, она не съест Моисея… — подал голос Чарли, и за спиной я вновь услышал жавканье змеиной кожи, и тонкие ручки обвили мой локоть. — Арту, а мне можно прийти со всеми? Ну пожалуйста… — промурчал он, уставившись на меня своими большими бездонными глазами, широко улыбаясь.  — Ну-у…  — Тебя же не отпустят, Чарли…- вступила осторожно Ода.  — Вот именно. — фыркнул Геша.  — Нам-то можно заниматься, чем угодно на тихом часу, а за тобой следят няни, что бы ты спал, малыш.- добавила Сибилла.  — Оу, я понимаю, но ведь Моисей сказал, что вы будете продолжать и после тихого часа, так ведь? — настаивал Чарли, не сводя с меня глаз.- Значит мне можно, Арту? О, можно? Можно? Можно? Мо… -…Хорошо-хорошо, конечно.- замешкался я, пытаюсь отстраниться от него и вырваться из хватки.  — .Правда?  — Самая настоящая, да, безусловно, Чарли, безусловно, но после этого. После полдника. Окей? Все, приходи, а, ой, приползай, да!  — Правда? — переспросил он, и его улыбка разъехалась до самых ушей. — Да-да-да-да… Я высвободился от его цепких рук и быстрым шагом стал подниматься по лестнице, тяжко вздохнув. «Ух, во что я вляполся…» Все остальные промолчали и тоже стали подниматься на свой этаж.  — Ой, Спарки, подожди! Ты не мог бы мне помочь?.. Я осторожно обернулся. Парк кротко вздохнул, вернулся вниз, замахнулся и ловким движением закинул Чарли к себе на плечо, взял по крепче за хвост и понес вверх.  — Ты так добр, Спарки, как всегда, спаси-ибо.  — Не за что.- буркнул тигр. Такой компанией мы прошли два лестничных пролета. Парк донес Чарли до поворота к коридору и опустил.  — Все, давай, ползи в кровать. — сказал он серьезно.  — Хорошо.- улыбнулся тот и уполз по коридору. «Уф-ф… Странный тип…»  — Зля ты ему лазлешил. — сказала мне Шарм, как только мы прошли пару новых ступенек.  — Да уж, теперь он от нас не отвадиться.- фыркнул Геша.  — .Чарли как репейник. — добавила Шини.  — Да-а, прилипала. «Все так говорят о нем… Хотя, он точно странный…»  — Ну а так, как впечатления? Как тебе дом? — спросил хаски, когда мы взошли на этаж. «Впечатления?!» Тут я вновь не выдержал:  — Впечатления? А сам-то как думаешь? Так спрашиваешь, будто я на атракционе катался!  — Ну, не знаю, но сидеть за столом с Чалли — это как в комнате стлаха, бедняжка Алту, ха-ха!  — А-ха-ха-ха!  — Да неужели? Что же ты от жалости не поменялся со мной местами, а? Я чуть от страха и не умер, сидя рядом с ним.  — Согласен, Чалли малость улодливый, ха-ха!  — Не нужно так говорить.- вступила Ода. — Чарли ведь не выбирал своих родителей. Он не виноват, что родился особенным. «Хм-м…»  — Стлашненьким. Хи-хе. АЙ! — вкрикнул Шарм, когда Парк пришлепнул его по голове.  — Заканчивай, а то совсем уже язык развязался.  — Ну мне же больно…  — …Отставить нытье!  — Что?! Я устало вздохнул и, немного пройдя по коридору, обратил внимание на одну новую комнату. За дверью уже была Ода, но рядом стоял Кирби.  — Ты пойдешь? — шепнул он.  — Да, но хочу задремать ненадолго перед этим… — шептала она в ответ.  — Тогда. Спокойного отдыха… Лисица улыбнулась и скрылась за дверью, а Кирби ушел в комнату, соседнюю нашей. «Что это между этим двумя за химия?.. Хм-м-м…»  — …Еще раз покажешь мне клыки, я тебе такой пендель пропишу, неделю не присядешь!  — Ладно, ладно! Только не тягай меня за уши, живодел! «Хм-м-м…»  — Все-таки переезжаешь к директрисе в кабинет?..  — Да, придется. Но ненадолго. Не хочу там валяться. — угрюмо вздохнул Моисей, собирая небольшую кучку вещей. — Можешь занять мою кровать, пока меня нет.  — Ну, зато отдохнешь от лаботы.- сказал Шарм с вернего этажа кровати.  — Ох, у меня же экзамены на носу, мне не отлеживаться нужно, а учить и учить!..  — Но в болезненном состоянии учить что-то все равно что головой забивать гвозди. Так что иди и отлеживайся, раз мать просит.- сказал тигр, отнимая из приготавливаемых вещей книги и тетради.  — Требует…- снова вздохнул заяц, сложил все свои «пожитки» в пакет, захватил плед с кровати, сунул ноги в тапки.  — Ну, пойду. Шарм!  — …Чё?  — Арту тут не обижать. — сказал он и ушел. Я устало прилег. «Ага, да…»  — Чего-о? Кто еще кого обидит! Лазве я что-то плохого сказал? — спросил он, вопросительно глядя то на дверь, то на Парка. Тот пожал плечами.  — Эй, Алту, лазве я что-то обидное сказал? — спросил тот, не спускаясь. — Не дуйся на нас, что тебе пришлось с Чарли сидеть…- сказал тигр и присел на кровать. — Ничего личного, но он тот еще надоеда, мы с ним жили.  — А почему он ест отдельно от младших? — раздраженно спросил я. — Он самый старший среди младших, единственный четырнадцатилетний. Младше него только двенадцатилетние, а все до десяти — младшие. Он часто просится к нам на этаж, ну, или в компанию к нам…  — Да, вот только он такая заноза в заднице. Такой надоедливый, такой плиставучий, что не сплячешься!  — Да-а, по факту… Я буркнул что-то себе под нос и лег на спину, попытавшись расслабиться. «Да какая теперь уже разница, раз я заперт со всеми вами тут на два месяца! С очкариком, грамилой, Аполлоном, хамкой, ловкачкой, неряхой, пугалом… И с Одой… Ода… Босоногая… Ода…» После недолгого отрицания и угнетенного принятия сложившейся ситуации я все-таки принялся разбирать вещи из сумки и самые близкие и необходимые по значимости из рюкзака в тумбу. Через какое-то время остальные старшие действительно пришли к нам. Парк расстелил на полу два пледа с кроватей, и все уселись, уместившись, на них. Я, как гвоздь программы, чувствовал себя максимально неловко. У меня не было опыта знакомств из всяких лагерей и санаторией, я даже на детских площадках никогда ни с кем не заводил разговора, а тут сразу такой наплыв тех, кто хотят общаться. Знакомиться приходилось в детсаду и в школах, да и то только в начале года и ничего более. Не зная, как вести себя в подобных ситуациях, я сначала неловко иногда уходил от вопросов, по спустя около часа почувствовал некую раскрепощенность, что меня напрягало. Эти дети все еще казались мне странными, но теперь и дерзкими, и характерными, и даже не настроенными враждебно. Они спокойно, без всяких утаек друг от друга делились мыслями и меж собой, и со мной, на меня никто не рычал и не фыркал, никто не спросил у меня об ухе или о том, откуда у меня кошачий хвост, а скорее, никто ничего не сказал дурного о том, что он у меня именно такой. Они просили рассказать о моей семье, друзьях, школе, обо всем, а в ответ рассказывали, как попали сюда.  — Этот ожог мне как трофей.- сказала Сибилла. Она приподняла футболку и оттянула вверх штанину шорт, показывая, как ожог растянулся от шеи по груди и животу до левого колена. На нем не росла шерсть, он был бежевый и немного жуткий.  — Я не помню своих настоящий родителей. Я жила с приемными до двенадцати лет. Они не особо меня жаловали, у них уже было двое, предки любили их гораздо больше, да и покалачивали меньше. Когда я узнала, что они не родные, то сбежала, и три дня жила на улице, пока меня искала опека и полиция. Как-то вечером я залезла на задний двор одного ресторанчика у дороги и стала копаться там, чтобы раздобыть ужина, как тут резко выбегает повор и выплескивает из кастрюли в мусорную кучу кипяток! Он, наверно, испугался тогда сильнее, чем я, когда я с воплями выскочила из-за кучи! Эх. Потом админ этого ресторанчика и сдал меня полиции, а потом опеке, и вот живу я здесь уже четыре года. Я девяносто вторая. Я был очень удивлен, ведь впервые в жизни увидел примата, и понял, почему Сибилла носит сапоги такого огромного размера. Вместо стоп у нее были большие ладони с пятью пальцами. Честно говоря, я был уверен, что такая особенность давно устратилась и исчезла в ходе нашей эволюции, поэтому никак не ожидал увидеть такое явление, удивляясь каждый раз, когда она изредка брала рядом сидящего Парка за руку или плечо пальцами своих ног, точно также, как пальцами рук. Как я понял, эти двое очень близки, и вместе с Шармом образуют крепкое трио.  — Я вот восемьдесят пятый, а Шини восемьдесят четвертая. Мы живет тут пять лет. — начал Геша, показывая свою бирку на ошейнике. — Нас забрали у наших родных родителей с района бедноты, они не тянули ношу в виде нас.  — Они сами-то голодали, не то, что мы. — добавила его сестра.  — Да, точно. Мы подворовывали еду у соседей по-состоятельнее.  — .И один раз старуха-соседка поймала нас за этим, заперла в амбаре и вызвала копов.  — Так нас забрали, завели дело, и родителей вызвали в участок, но они…  — Они как сквозь землю ушли… Копы и опека прочесали весь район, но не нашли…  — Угу, и больше мы их не видели… — грустно вздыхали они по очереди.  — Нас отдали в приемную семью, и все вроде было нормально, но потом наша приемная мать заболела чумкой и умерла…  — Ее муж долго не мог прийти в себя, но и решил, что не хочет растить нас дальше, поэтому сдал сюда. Эти двое и правда оказались близнецами, только разнополыми, но внешне они были ну прям не отличить. Цвет глаз, волос, форма носа и ушей, даже бровью они вели одинаково, в одну сторону, даже их пятна были симметричными, а узор из них — подобен своей копии. Но если Геша все время был бодрым и оживленным, активно жестикулировал, постоянно улыбался во все щеки, отчасти напоминая своим поведением мне Роби, то Шини держалась строже и спокойнее, она почти не улыбалась, безэмоционально или, скорее, тревожно, оглядывая нас, поджимала к себе руки, ноги, закутаваясь в свою большую одежду.  — Ну, мы с Шармом уже немного успели о себе до этого ему рассказать.- сказал Парк, поглядывая на часы.  — Кирби, Ода?  — Оу.  — Уф, так не хочется нарушать такую идилию, но я пас. — сказал парень, потянувшись. — Я просто тот, кому не повезло, поэтому живу здесь уже семь лет…- протянул он и показал бирку. — Пятьдесят седьмой.  — А, я, ну…- засмущалась Ода. — Сто четвертая… И. Мне тоже не повезло… Это. Больная тема для меня, простите. Вспоминать ее очень тяжело и…  — …Все нормально. Она опешила, когда я сказал это.  — Ну. Ну, тоесть… Вряд ли вам вообще приятно вспоминать свое прошлое… Это вы, наверное, так, меня удивить… Я не настаиваю… Ода осторожно улыбнулась на это и выдохнула. «Ох-х…»  — Да все нормально! — сказал Геша. — Что было, то прошло.  — Да, точно. — подствердила Шини. — Осталось потерпеть немного и мы наконец выйдем отсюда.  — Да-а, скорей бы… — вздохнула Сибилла, опустив голову Парку на плечо. — Все бы здесь ничего, но работа в огороде… На дом… Наказания…  — Мисс Хейн.- фыркнул Шарм.  — Фу-у-у-у… — протянули все в один голос, но тут же сбавились на шепот: — Она ужасная. — Она злая. — Она плосто тилан. — Она очень жестокая. — Любого в могилу сведет. — Она безжалостная. — Старая грымза!.. — Ч-ч-ч-ч-ч. — Ой, простите… — А почему шепотом? — спросил я, тоже перейдя на шепот. — Она живет с нами на этаже, — ответил Парк. — А, точно, тогде ч-ч-ч-ч…  — …Ч-ч-ч-ч…  — …Ч-ч-ч-ч… Оставшееся время мы говорили о всякой ерунде, но когда время стало близиться к полднику, Геша и девочки ушли в столовую. В комнате с нами остался бы только Кирби, но он помог Парку сложить пледы с пола и тоже ушел, а я вышел до туалета. «Может я сошел с ума… Но они не так ужасны, как казалось…» Честно говоря, наша беседа ненадолго отвлекла меня от грустных воспоминаний и мыслей, и мне уже хотелось снова с кем-то поговорить. «Никогда не думал, что почувствую такое, особенно так быстро… Особенно в таком месте… Но мы сидим за разными столами… Но я… Даже в классе не подружился ни с кем так быстро, как с ними… Даже с Роби…» После свершенных дел я вымыл руки, умылся и вернулся в комнату, в которой к тому времени остался только Парк.  — Уже пора на полдник?  — Да, иди, я догоню.  — Хорошо. Я прошел по коридору к лестнице и сиал спускаться вниз. «Геша чем-то похож на Роби… Хорошо, что не сует нос в мои дела… Но… Этим он от всех и отличается… Он всегда совал нос в мои дела… Мы даже поэтому и познакомились… Надеюсь, здесь нет никого, напоминающего Тома!.. Или Грега. Или Шейда. Или всех троих сразу…»  — …Ребят, я же по-хорошему прошу, перестаньте… «М?»  — А что ты сделаешь, червяк?  — Ты никудышный, тебе даже на хвосте не убежать! Снизу послышался ребячий смех.  — Пожалуйста, оставьте меня в покое… «Чарли?..» Я прибавил шаг и когда дошел до перехода на нижний этаж выглянул вниз. Чарли жался спиной к стене, окруженный четырьмя мальчишками, двое из них пинали его по хвосту, а другие загородили собой путь к лестнице. Ребетня насмехалась над ним.  — Если вы не останете, то я… — жалобно причитал Чарли, теряя голос.  — …То что? Ты даже няням надоел, и они ушли, и не придут! — дразнил его один мелкий черный кот с белыми ушами.  — Пожалуйста, хватит бить меня по хвосту…  — …Ты им меня чуть не раздовил утром! — выкрикнул второй, гепард, питая его хвост.  — Я же извинился, Нил…  — …И вообще, уползи куда-нибудь уже, ты нам надоел, и нянькам тоже!..  — Или отрежь себе этот хвост!  — С ним ты такой уродец!  — А-ха-ха-ха! Один из мелких монстров, похоже, так сильно пнул по хвосту, что Чарли неуклюже завалился на бок и упал на пол. Те накинулись на него и продолжали бить, заливаясь смехом, а у меня, глядя на все это, сжалось сердце и подкосились ноги. " Вот черт!.. Может кто-то придет? Няни или кто! Кто-то же должен их остановить!..» Но тут перед глазами у меня промелькнули воспоминания. *** — …Что, Спайдервик, боишься? Плакать будешь, да? Ну, давай!  — Хватит, отстаньте! Я тебя не боюсь, Рэй!.. «Я вспомнил пощечину, которая мне прилетела тогда, и даже почувствовал жжение на щеке…»  — Смотрите, как он поджимает хвост, он боится!  — Давай, трусишка, плачь сколько хочешь, никто тебя тут не услышит, а я ненавижу чернокровок!  — Шлепни ему еще, Рэй! «В том классе меня посадали за парту с хулиганом, и на одном уроке, в порыве гнева, я порезал его по плечу железной линейкой… Он мне этого так легко не простил…»  — Я тебя самого изрежу линейкой! Сейчас как отрежу тебе палец! Эй, подержите-ка его!  — Да!  — Нет, пожалуйста, не надо!.. «Дети могут быть очень жестокими… Тогда я подумал, что умру вот так, на полу в туалете с отрубленными пальцами, потому что хотя бы испугался до смерти… Как вдруг дверь распахнулась…»  — А ну-ка, вы! Отпустите его немедленно! «Это был Роби…»  — А-ха-ха! Не то что?!..  — А не то сильно пожалейте!.. «Он так залаял тогда и набросился на них, укусил Рэя за руку и привлек внимание взрослых, проходивших недалеко. Те хулиганы быстро бросили меня и убежали…»  — Эй, ты в порядке?.. Хорошо, что я проходил мимо. «Я помню его протянутую руку, за которую тогда взялся…»  — Сильно испугался?.. Но ничего, теперь они будут знать, как с нами связываться. «… И его улыбку»… — …Ты так крут, Роби…  — А-ха-ха!.. *** — …Пожалуйста, перестаньте!.. «Кто, кроме меня, должен ему помочь?!» Я сорвался с последних ступенек и побежал туда, напугав мелочь одним только своим резким появлением. Они все обернулись и замерли, воинственно распушив загривки, и я тоже, собрал всю волю в кулаки и для пущей убедительности показал зубы.  — А ну оставьте его в покое, мелюзга!.. — выкрикнул я, вздыбив шерсть.  — Да? А то что?! — дерзко сказал самый смелый черный кот, за спину которого спрятались все остальные. «А то что? Вот черт!»  — А не то я сдам вас с потрахами, а потом сожру их! Те оцепенили и прижали уши, а я напряг глотку и со всей силы зарычал, издав при этом душераздирающий «МИЯА-А-А-А-А-АУ!» Мелкотня вскрикнула и убежала вниз.  — Мы на тебя нажалуемся!  — Ты еще получишь!  — Бегите-бегите, шантропа…- хмыкнул я. — Отличная фраза из фильма, как знал, что пригодится… Эй, ты в порядке?.. Я подошел к нему и присел. Чарли закрывал голову и лицо руками, а когда убрал их, то удивленно и восхищенно посмотрел на меня, выпучив слезливые глаза.  — Арту?  — Все нормально? Давай помогу… Я подал ему руку, за которую он тут же ухватился, и попытался поддтащить его вверх. «Тяжелый!..» Но для Чарли я послужил лишь опорой, он смог подняться сам, медленно подорбав и вытянув змеиное тело, а потом обнял, крепко сплетя руки за моей спиной и уткнувшись лбом о шею.  — Спасибо тебе огромное, Арту. Ты меня спас. — Оу, ну, д-да не за что. Все нормально. — замешкался я, приподняв руки.  — За меня еще ни разу никто не заступился из детей…- говорил он, жаром изо рта опаляя мне шею. «Брр…»  — Никто? А как же старшие?  — О, они. Не знают об этом… Нил и его братья недавно начали нападать на меня… Чарли остранился и утер слезы.  — За что? — … За то, что я такой…- сказал он и показал на свой хвост. — Ох-х, на самом деле мне. Самому это тело приносит много неприятного… Хотя бы потому, что оно очень тяжелое… — говорил он, снова всхлипывал и раздраженно утирал слезы и сопли ладонями. Я и не знал, что сказать. Если смотреть на Чарли, то, конечно, в первую очередь обращаещь внимание на его. «ноги», а во вторую у тебя в голове не укладывается, как такое чудо могло родиться.  — Ну. Ну не плачь, успокойся…  — Что это тут у вас? Я развернулся и увидел Парка, спешашего к нам.  — Я думал, что единственный опаздываю. Что случилось? Что с тобой, Чарли? Кот втянул сопли, протер глаза и вытер все о край кофты.  — Ты не мог бы меня донести по лестнице, Спарки?..  — Конечно, это уже как мой долг. Тигр подхватил Чарли на руки, потом к себе на плечо и понес внес. Я пошел следом. Парк не стал останавливаться у подножия лестницы в холле, мы вместе пошли по темному коридору по направлению к столовой и, заметив, что у дверей нет никого из взрослых, не стали мыть рук, а сразу вошли в зал. Тигр немного срезал пусть и донес Чарли до его места и усадил на стул, а я сел на свое место. На столе приготовленными стояли два стакана красного сока, два яблока и два больших кусочка пирога с изюмом, каждый на отдельной тарелке. Я заметил, что все старшие уже были за своими столами и даже Моисей. Чарли еще раз утер лицо ладонями, взял вилку и стал есть, неторопясь прожевывая. Я вздохнул, взял приготовленную вилку для себя и тоже принялся за пирог. «Вкусно… Но мамины пироги все равно вкуснее…» В отличии от обеда, мы с Чарли сидели в тишине меж собой. Он не улыбался и не смотрел по сторонам, его большие глаза были полусомкнуты, как в полудреме. Он быстро, как и я, съел пирог, сгрыз яблоко и выпил сок до дна, но подняться и отнести посуду не решался. Я осторожно заглянул по стол. Его хвост совсем не двигался. «Наверно, ему больно… Интересно, этот хвост — это что? Оставшееся тело или ноги? Или и тело, и ноги, только сросшиеся?.. Никогда не видел фурри-змей… Только на картинках в энциклопедии… Ну или разве что уже обретших ноги… А у него она всего одна… Жалко его… Как он только на нем двигается… " Я заметил, что из-за соседних столов ребята уже относят посуду, поэтому собрал свою и уже поднялся с места, как взял с собой и посуду Чарли у него из-под носа.  — Помогу.- коротко сказал я и отнес посуду на стол. После полдника нас всех направили в комнату, которую директриса назвала игровой. Это была очень просторная гостиная, где были и диваны, и кресла, и много стиллажей в настольными играми, книгами и игрушками; коробки, тоже полные всякой всячины, смешные круглые столы на коротких ножках, чтобы сидеть за ними без стульев, а в по центру дальней стены висел даже плазменный телевизор. У меня глаза разбежались от этого многообразия, поэтому я неловко сел на полу, облокотившись спиной на диван и просто продолжал осматриваться. Скоро старшие разбрелись по комнате и каждый стал заниматься своими делами: Сибилла выложила вокруг себя кучу пряжи и что-то активно вязала крючком, Шини и Геша, усевшись рядом с блокнотами, стали что-то то ли писать, то ли рисовать, Парк с Шармом разложили карты, Моисей нянчился с маленькой Бони, а чем был занят Кирби я так и не понял, он сел ко мне спиной, положив рядом на пол небольшую круглую коробочку и, наверно, что-то шил. На ее крышке лежала катушка ниток и маленькие ножницы. Дети по-младше тоже нашли себе занятия, с некоторыми водились няни. Немного позже остальных в комнату пришла Ода и присела возле меня. От этого у меня по спине пробежали мурашки.  — Я заметила, что ты подружился с Чарли?..- тихонько заговорила она, повернув голову.  — Ну, да, наверное…- промямлил я.  — Не пойми неправильно, Арту, это очень здорово. Чарли часто чувствует себя одиноким и среди старших, и среди младших детей…  — Да?  — Угу… Мне позавчера исполнилось шестнадцать, но я не так давно…  — … О, с прошедним днем рождения.-неловко перебил я и тут же прикусил язык. — Ой, извини… Она спокойно улыбнулась.  — Спасибо большое. Я жила на одном этаже с Чарли и. Наверное. единственная старалась относиться к нему мягче, как няни… Остальные до сих пор отпускают о нем не самые лучшие слова… Называют его уродливым…  — Ну… Всё-таки он…  — …В этом нет его вины. — уверенно сказала Ода, все еще говоря очень-очень тихо, словно мне на ушко. — Его мама совсем не думала о том, с кем связалась… А потом совсем не думала о Чарли… То, что он жив и здоров, и смог родиться, это чудо… Его от опеки прятала бабушка, но потом…  — Откуда ты это знаешь? — удивленно и осторожно спросил я, немного наклонившись к ее уху.  — Он только мне смог это рассказать… Даже его агент не знает то, что знаю я… Из-за своего необычного тела Чарли чувствует себя ущемленным, но это не так. Да, он особенный. Но это не делает его плохим или лишним… Он хороший и добрый, и я это знаю… Старшие не очень ладят с ним, а мне. Всегда его так жалко… Чарли такой маленький и беззащитный… Но его тело — не изъян… Я был поражен ее словами.  — А почему они тогда называют его приставучим?..  — Потому что ему одиноко, — вздохнула Ода. — Ему постоянно хочется общаться с кем-то, а его стороняться… Поэтому я рада, что вы с ним поладили, может, у него станет на одного друга больше. Говоря это, она искренно и спокойно улыбалась, и из её слов мне сразу было понятно, как Ода тепло относится к Чарли и хочет его уберечь. От этой милоты у меня ёкнуло сердце. В этот момент в игровую приполз и сам Чарли, добрался до дивана, возле которого сидели мы, забрался на него прямо через пуф, на руках дополз до подушки и лег на живот. Его тело «взобралось» вслед за ним, а конец хвоста остался на полу. «Длинный…» Кот громко вздохнул и зевнул, цокнув языком.  — Не поспал на тихом часу? — спросила Ода, повернув голову.  — Мальчики мешали, — буркнул он.  — Оу. Может, надо было сказать няням?..  — Они их не слушаются. Краем уха я услышал, что мне хотят отвести отдельную от всех комнату.  — Отдельную? О, но это же здорово, Чарли. Там тебе не помешает лишняя мебель, будет где расположить хвост.  — Но всё равно на этаже с младшими и средними… — перебил он и вздохнул.  — О, мой милый Чарли, потерпи еще немножечко, через пол года переедешь к нам, и я буду больше внимания уделять тебе, я обещаю, — с улыбкой говорила лисица. Тот от этого снова заулыбался, замурчал, уткнулся носом в подушку и закрыл глаза.  — Дремай… А ты ведь тоже умеешь мурчать, Арту? Если твоя мама — кошка.  — Да… Я опустил голову на колени, также, как Чарли, закрыл глаза и расслабился, но немного напряг гортань и заурчал.  — О, как это мило… «Среди всех возможных видов многим так нравятся коты… И кошечки…» Но тут я почувствовал, как чья-то сухая ладошка погладила меня, почёсывая между ушами. «До мурашек!»  — Эй, Чарли! — сказал я, вскинул головой, открыл глаза и увидел, что Ода выставила перед собой ручку. — …Извини… — тихонько пискнула она, смутилась и виновато вернула руку. — Я хотела только погладить… «Ой… Так это была она?.. А ладонь такая грубая…»  — Ой, это ты извини, я думал, это он… Извини, — замялся я, робко прижав уши. Ода ничего не ответила. «Вот блин…» Между нами повисла неловкая тишина, которую вскоре нарушил звон колокольчика. Это одна из нянь, очень милая на вид девушка-пудель с кремовой шерсткой, вошла в игровую и прервала всеобщий непринужденный досуг.  — Малыши, кто хочет, теперь можно погулять и поиграть на улице. Среднее звено, вы отправляйтесь делать уроки. — сказала она, но потом перевела взгляд на Парка, — Мисс Хейн в тихий час уехала в центр Опеки по делам и просила передать, что старшие дети должны закончить дообеденную работу в саду и не забыть про полив. «Сегодня я уже слышал этот голос… Хм-м… Не она ли заходила в кабинет к цирюльнику?..» Все дети быстро засобирались, а я неловко оглядывался на всех и не понимал, что делать. Даже Чарли лениво потянулся и стал сползать с дивана, и Ода поднялась и вышла, и все старшие. «А я? А мне что? Подождите, погодите!» Моисей взял к себе на руки маленькую кролечку и подошел к девушке.  — Дорати, а ты не видела Грейси? — спросил он.  — Да, кажется, она на этаже.  — Ты не могла бы передать ей Бони вместо меня? Я спешу.  — О, конечно-конечно. Няня взяла себе малышку и прижала к груди.  — Беги, милый. Навести ее перед сном, хорошо? Она без тебя нас не слушает.  — Хорошо. До вечера, крошка.- улыбнулся он и сделал «буп» по маленькому носику. «Точно! Это она заходила к цирюльнику. Ну, теперь я в курсе…» Другие няни стали прибирать оставленные некоторые игрушки за детьми, поправлять покрывала на креслах, правильно расставлять книги на полках, корешком вперед. Через минуту в комнате я остался наедине с ними.  — Чего ждешь? — спросила одна из них, высокая девушка-пума. — Или тебе заняться нечем? Старшие ушли в сад, и ты догоняй.  — А-а, я…  — …Он сегодня первый день, Снежа, — сказала Дорати, покачивая Бони на руках. — Сегодня он освобожден от работы.  — А-а, вот как. Тогда просто уйди куда-нибудь, нам нужно тут прибрать. — Хорошо. Извините. Я неуклюже поднялся, вышел в коридор и пошел к холлу. «Надеюсь, эта мисс Хейн по дороге не встретится…»  — …Ты же сам знаешь, как этот концерт важен! «М?»  — Конечно, просто я…  — …А значит ты поживешь пока под моим присмотром, чтобы быстрее вылечиться.  — Но…  — …Никаких «но» и слышать не желаю! «Оуф! Подслушивать не хорошо, Арту, но-о… Любопытство берет свое… " Я тихонько стал пробираться ближе к холлу, прислушался, свернул и тут же наткнулся на говорящих. Это были Моисей и мисс Хокинс прямо у ее кабинета. «Чуть не заметили…»  — Ты будешь делать так, как я скажу! Я лучше знаю, что для тебя лучше, и это не обсуждается, а теперь иди и отлеживайся до ужина, иначе ко всем в столовую не выпущу!..  — Да, мама…  — Так-то. Иди ложись, а я схожу за кипятком… Дрожащий голос Моисея стих, послышалось хлопанье двери и цокот каблуков. «Ого… Жестоко…» Когда я вернулся в комнату, то первым делом схватился за телефон. За целый день в нем накопилась сотня пропущенных звонков и сообщений от всех, от кого только можно было их получить. Сердце забилось сильнее, когда в журнале были увидены такие огромные числа от родителей, а от НЕЁ — тридцать восемь. Мне стало страшно не по себе, задрожали ноги, руки, я с трудом пролистал ЕЁ звонки до маминых, нажал на «вызов» и приложил телефон к уху, замер и занервничал. Начали доноситься гудки. — …Артуша! — Мам. — Ты же обещал поставить телефон на громкость. — Забыл. — Ну, позвонил наконец, слава богу.- в торопях говорила она. — Ну как ты? Как разместился? Какие там дети? Тебя никто не обижает? — засыпала вопросами мама. — Да так. Нормальные, вроде. Нет, никто не трогал, ну, разве что немного… — проговорил я и пригладил себя по колючим остриженным волосам. — Кто? — Да нет, ничего, что уж. Строго тут все. — А насчет общения не спросил? Нам можно будет видиться? — Забыл. Столько всего за день. — Спроси, обязательно, пожалуйста, и позвонишь, хорошо? — Хорошо, хорошо. — Сколько вас в комнате детворы?.. — Адекватные хоть? — присоединился к разговору папа. — Да, вполне нормальные. Нас четверо. — Не гнали на тебя? — Нет. — Аккуратнее там будь, смотри, понял? — Да, пап. Мы долго так общались, оба сыпали все новыми и новыми вопросами, что я и придумать ответ не успевал, не то что ответить, но их беспокойство, с одной стороны, напрягало, а с другой. Мне было снова приятно осознавать, что они думают обо мне, волнуются. «Значит, точно нужен…» Говорили мы уже больше двадцати минут, и телефон стал разряжаться. Я с камнем на сердце попрощался, пожелал им спокойной ночи, как и они мне, и отключился, а потом еще долго смотрел в экран, на пропущенные звонки от НЕЕ, и вновь изнутри меня начало терзать и резать. «Да что же это такое? Ну почему так больно? Я же расставил все точки, почему она звонит?! Что еще нужно?!» Мой палец застыл над кнопкой вызова, сердце жаждало разговора и металось, как в беспамятстве, но в голове я четко и громко твердил себе: «Нет! Нет!»  — Не могу, нельзя, нет, все уже решено… — шипел я. — И вообще, нужно стереть эти звонки, стереть ЕЁ из памяти… Как только я успел проговорить это, снова последовал звонок. ОНА. А палец все нависал над кнопкой «ответ».  — Ну уж нет… Нет…  — Спайдервик! От неожиданности я дернулся на месте, ударился спиной о стену. Телефон выпал из руки. Дверь громко хлопнула, и в комнату вошла мисс Хейн.  — Долго искать не пришлось… Я осторожно вспрял и поподвинулся к краю кровати, а она подошла, строго и холодно глядя.  — Да?..  — Как вовремя я появилась, — процедила мисс. — Все гаджеты необходимо сдать.  — Гаджеты? Зачем?..  — Все телефоны и прочее хранятся у директрисы в сейфе, таков устав. Дети не имеют права на них отвлекаться. Так что сдавай все, что привез.  — Но.  — Немедленно! Я неуклюже полез в тумбу и с тоской отдал гарнитуру, зарядник, поднял телефон и увидел, что все это время звонок был принят. «Она всё слышит?!»  — А, п-простите, можно мне поговорить еще две минуты, это важно… — замямлил я, осторожно прижимая к себе телефон.  — Я не собираюсь ждать, пока ты наговоришься!  — Но это правда важно.  — Важен устав и больше ни что! Или ты сдаешь его сейчас, или я веду тебя к директрисе!  — Пожалуйста.  — Без «пожалуйста»! Мисс Хейн грубо выхватила телефон из моей содрогнувшейся руки, отключила вызов и захлопнула крышку.  — Он тебе больше не понадобиться. Хоть ты и изолирован, ты носишь метку детдомовца, а значит обязан подчиняться правилам дома, и никаких нарушений! Раз опека решила, что ты должен быть здесь, значит «заслужил». Считай это наказанием и уроком, Спайдервик. После ее ухода я еще долго лежал на кровати, словно погруженные в транс. От безысходности я не мог ничего сделать, даже думать, ибо уже не знал, как и о чем, только слезы тупо текли по щекам на подушку. Через какое-то время в дверь постучали. Это был Кирби. Он коротко позвал меня спуститься к ужину, и я, с тяжестью в ногах, спустился, снова сел за отдельный стол с Чарли, и мы стали есть. Мне казалось, что я ничего и никого не слышу, не вижу, и вкуса еды не чувствую, да и не понимаю даже, ем или нет, глотаю ли, жую. Меня отвлек голос Чарли, его кроткий крик, когда он уронил кусок хлеба на пол. Потом он говорил что-то, мне или кому-то другому, как на обеде, я не понимал. После ужина я завалился на кровать и больше не поднимался, отвернулся к стене и затих до самого отбоя, который в доме в девять вечера. Шарм и Парк заметили мое состоянии и решили не трогать, они занялись уроками и изредка общались меж собой. Ближе к девяти я как-то более менее «очнулся», сходил умыться, переоделся, разобрал кровать и рассказал о том, что случилось. Ребята подтвердили, что у них при себе тоже нет ни телефонов, ни других гаджетов, разве что учебные флешки и наручные часы, а если и есть, то хранятся в сейфе. Еще они рассказал о карточках, тоже хранящихся у директрисы, на которые детям раз в месяц приходят льготы и пособия. Они имеют право взять их только с разрешения и должны отчитываться за каждую покупку дороже пятиста футру. Парк рассказал, что у него есть телефон, даже очень хороший и дорогой, на который он долго и ответственно копил деньги с пособий и подработок больше года и, будучи послушным ребенком, расчитывал на снисходительность и милосердие директрисы и мисс Хейн, но они все равно изъяли его и решили отдать только в восемнадцатилетие, когда Парк выйдет на свободу. Меня это подвергло в шок. Позже к нам зашли Сибилла и Ода, быстро пожелали нам доброй ночи, как и парни им, и ушли. Когда свет в комнате погас, мисс Хейн открыла дверь и потребовала тишины на всем этаже. Я успел тысячу раз проклять ее, пока искал удобную позу, отвернулся к стене и закрыл глаза. «Быстрее бы прошли два месяца…» *** Кабинет освещался лишь двумя настольными лампами, да то, лишь одна его часть. Мисс Хокконс зашла с подносом в руках, принеся на нем чашку, шприц, плошку с пряниками, поставила его на журнальный столик возле шторы, которую тут же сдвинула. Там, за ней, в углублении в стене, на диванчике, лежал Моисей, укутавшись плотным пуховым одеялом, весь разгоряченный и мокрый, тяжело переводя дух, часто моргая и уставившись куда-то в потолок. Женщина присела на стул возле дивана, пристустила одеяло с груди сына и забрала из-под подмышки градусник.  — Допрыглся… А я говорила, что не нужно ходить в столовую и в игровую. Это еще хорошо, что я тебя на улицу не выпустила. Теперь лежи и пожимай, трать мои драгоценные нервы! — …Просто я… — …Просто что? Молчи! Нечего оправдываться! Видимо, опыт тебя ничему не учит… Ты же знаешь, что с крапивницей не шутят! — рычала мисс Хокинс. Моисей жалостливо жался в подушку и одеяло. Каждое новое малейшее движение тела доставляло невыносимую боль и страшный невозможный зуд. — Будешь жить у меня, пока она не пройдет, и никаких больше поблажек, никаких столовых, игровых и улицы! Пока не поправишься, будешь от всех изолирован!.. Давай руку… Женщина, не дожидаясь, сама вытянула руку мальчика из-под одеяла и положила к себе на колени, взяла шприц и ловким движением вколола иглу. Моисей в этот момент трусливо отвернулся. Когда укол был сделан, мисс Хокинс, не глядя, зашвырнула шприц в мусорное ведро и вернула руку сыну, которую он тут же спрятал под одеяло.  — Надейся, что это продлиться недолго. Ты же помнишь, что в четверг — важный день? Ты обязан быть там и выступить. Упустить это из-за твоей глупости невозможно! Ты обязан вылечиться. А значит больше никаких допущений, будешь под моим строгим присмотром и ни шагу в сторону!.. Ты, кстати, поменял песню? — …Нет… — пискнул он. — Нет?! Почему? Я же приказывала тебе! — …Но мне нравится та, которую я выбрал… — Если ты будешь исполнять ее, ты меня просто опозоришь, — прошипела она. — Ты должен выбрать другую!   — Но я не успею ее разучить… — …Ты обязан! Ты не посмеешь исполнять ту дрянь, которую выбрал, это будет просто позор! Ты опозоришь мою фамилию на весь город и меня! Ты этого хочешь?! — Нет… — …Это твоя благодарность?! Ты только благодаря мне там учишься!  — Но… — …Значит будет так, как я скажу! Моисей задрожал и заплакал, жалобно простонав.   — Нечего хныкать! У тебя высокая температура, будешь реветь — станет только хуже… Ты меня слышишь?.. Мальчик трусливо прижал уши к голове, укутавшись еще крепче одеялом. — Моисей!.. Ох-х… Мисс Хокинс устало вздохнула, подвинула стул ближе к дивану, к изголовью, опустила ладонь на голову сына и почесала пальцами по волосам.  — Ты все и сам прекрасно понимаешь… В четверг концерт, и ты не можешь не прийти, ты же знаешь… — заворковала директриса, наклонившись.  — Да-а… — простонал он, всхлипывая от слез.  — Поживешь со мной, под моим крылышком, к четвергу быстро встанешь на ноги и выступишь с блеском. Ты должен быть рад, что я рядом…  — Конечно… Моисей осторожно повернулся к матери, утерев слезы, но тут раздраженно зачесал шею. Жгучая крапивница не давала покоя его телу, оно горело словно в адском пекле. Мисс Хокинс, заметив это, снова резко изменилась в лице, размахнулась и больно шлепнула ему по руке.  — Ай!.. — вкрикнул он, содрагнувшись.  — Не чешись, сколько можно говорить?! Будешь чесаться — ничего не заживет! Моисей взвыл, закрыл лицо дрожащими ладонями, закутался к одеяло с головой, отвернулся и заплакал сильнее.  — Оу, ну-ну-ну-ну-ну-у… Мисс Хокинс вновь «преобразилась», стала гладить его по ушам и волосам.  — Мой маленький, мой сладкий, мой милый мальчик, зайчишка… — щебетала она. — Ну, посмотри на маму, потерпи, не чешись… Не плачь… Сейчас выпьешь лекарство, молоко на ночь и баиньки. А я буду рядом… *** За окном уже со всем своим грозным величием и загадочною незримостью царствовала ночь. Часть госпиталя была погружена в унылый сон, и только возле операционной еще оживленно перемещались врачи и персонал. Часы пробили дважды после полуночи. Многие из неспавших спешили покинуть свой пост, а кто-то прерывал ночное дежурство из-за всеобщего неспокойствия. После операции прошло около пяти часов, но только сейчас показатели выровнялись, и Уруко наконец начала просыпаться после наркоза. Ей отвели большую и просторную палату, в которой сейчас из всевозможного освещения робко горела лишь настольная лампа. Окна были зашторены, кушедка вся устелена белым мягким бельем, и на ней, укутавшись по грудь, дремала Уруко. Она все еще дышала через кислородную маску, а после долгой операции вся побледнела и осунулась. Возле нее тихо сидел Худжунумэ, держал супуругу за нежную ручку, ласково и плавно поглаживая ладони своими сухими пальцами, поглядывая то на стены, то на шторы, то на лампу, аппаратуру, но так, изредка, больше наблюдая за Уруко. В какой-то момент она неуверенно и туго заерзала на кушедке, ее грудь и горло вздрогнули, она сипло закашлялась и рукой на ощупь потянулась к лице. Господин быстро спохватился и стянул кислородную маску с лица, и та самостоятельно сделала глубокий вдох и вновь утихла, задрожав, озябши.  — Худж…  — … Да, я здьесь. Я ни на минуту нье оставил тебья… — спокойно проговорил он, наклонившись ближе, обдав щеки жены своим теплым дыханием. Она едва-едва открыла и подняла на него заплывшие и сухие глаза, и медленно повернула голову так, что их носы соприкоснулись.  — Худж…  — …Тише, тебье лучше сьейчас нье разговаривать. Тебье нужно отдохнуть после опьерации… И выспаться… — сказал Худжунумэ и несколько раз мягко поцеловал Уруко по лбу и виску. — あなたは私の本当のヒーローです…Что ты чувствуешь в спинье? Боль?..  — Умыться.  — Что?..  — Умыться. Бы… И… Пить очьень хочется.  — Сьейчас… Господин неподалеку, на полочках, нашел небольшую плошку, налил в нее чистой воды из приготовленного заранее графина, обмокнул в нее тоже найденную мягкую тряпочку, отжал, свернул, наклонился над кушедкой и стал прикладывать получившийся влажный компресс к лицу жены, ее щекам, лбу, вискам, к носику, немного растирая, плавно спустился к шее и немного открытым ключицам, после набрал побольше воздуха и долго дул, желая усилить пользу от умывания.  — … Так легче… — вздохнула Уруко и даже немного поёжилась от холодка. Худжунумэ оставил тряпочку в плошке, в чистый стакан налил до половины воды, взял соломинку, присел на свой стульчик и протянул стакан госпоже.  — Сколько длилась операция?.. — сухо спросила она.  — Двенадцать часов и пятьдьесят сьемь минут… Как твоя спина?..  — Не чувствую… Он вздохнул, пальцами одной руки придерживал стакан, другой-протянул соломинку. Она ухватилась за нее губами и стала жадно пить.  — …Ты молодьец. Ты всье стьерпела, — тихо говорил Худжунумэ, поглаживаю жену по щеке.  — Я всего лишь спала… — сухо шепнула Уруко и наклонила голову от его руки.  — Да, но ты вытьерпела этот долгий сон…  — Честно, мне казалось… Что на этом сне… Все закончится…  — О чьем ты? — спросил он, выпрямился и внимательно и задумчиво посмотрел на супуругу.  — …Все закончится… — едва различимым шепотом произнесла она одними губами, отпустила соломинку и цокнула языком. Худжунумэ убрал стакан на место, не сводя насторожительно взглядя с супруги. В палату вошел оперирующий хирург и прошел к кушедке.  — Ну-с, как самочувствие, наша героиня? Долго же вы спали, мы все очень обеспокоились. Как ваша спина? Болит? — спрашивал он спокойно, осматривая пациентку.  — Пока не чувствую… Что тьеперь будет?.. — спросила Уруко в ответ, не поднимая на врача и глаз. Она смотрела словно сквозь него, но не на стену, а в пустоту, совершенно потухшими, стеклянными и мутными глазами, не шевелясь, не ведя и ухом в сторону голоса. Господин обеспокоенно и серьезно за ней наблюдал, но та не смотрела и на него больше.  — Теперь будет реабилитация, душа моя. Долгая, трудная, она займет много ваших сил, но, уверяю, мисс, мы очень постараемся облегчить вам эту ношу и как можно скорее поставить вас на ноги. Поверьте, теперь это возможно… — уверял врач, вместе с подошедшей медсестрой-кошечкой проверяя аппаратуру.  — Вы знаете, сэр… — продолжил он, обратившись к Худжунумэ. — Я приношу вам свои извинения. Вы были правы. Спасибо, что присутствовали на операции.  — Это я должьен благодарить вас, профессор. Вы проделали сложньейшую работу, опьерация шла почти тринадцать часов, вы собрали ейе позвоночник по крупицам. Если это и правда поможьет поставить ейе на ноги, я останусь пьеред вами в вечном долгу.  — Ну что вы.  — .Я шесть лет искал лучшего врача. Если вы наконьец поможьете ей, это будьет один из счастливейших дньей моей жизни. Господин поднялся со своего места и поклонился. Хирург польщенно и смущенно улыбнулся и пожал руку мистеру Микагэ.  — Ейе покормят?  — Немного, да. Я распоряжусь.  — Спасибо.  — Я оставлю вам капельницу с сидативным раствором. Он поможет расслабиться и крепко поспать. Отдых сейчас вам нужен как никогда. — сказала ласково кошечка, закрепляя иголку в вене, удерживая дергающую руку госпожи. Врач ушел, а за ним и медсестра. В палате повисла тишина. Худжунумэ вновь склонился над супругой и стал плавно гладить ее по щеке и голове. — Тебье нужно как следует выспаться и отдохнуть. День был слишком долгим…  — Как и жизнь…  — Что?..  — Забери менья домой, пожалуйста!.. — неожиданно вскрикнула Уруко. Она крепко схватилась свободной рукой за плечо мужа и попыталась приподняться самостоятельно, но взгвизнула и вновь упала на кушедку, потащив вниз за собою и Худжунумэ, который опешил, не успев отреагировать. Он попытался ее обнять, взяться за ту руку, обхватившую его шею. Госпожа пыталась ухватиться за него сильнее, вертелась и стонала от прильнувшей ужасной боли в спине, запыхалась, но супругу удалось аккуратно уложить ее и придерживать на месте. Уруко затряслась и заплакала. — …Ньет, это ньевозможно…- заговорил он, опустил руки ей на плечи и удерживал. — Прошу тебья, — задыхалась госпожа. — Ты жье под капьельницей. — Прошу. — Твое состояние зависит от аппаратуры. — Прошу, пожалуйста. — Ньет, нье могу. — Я молю! — Ньет, Уруко! Она завыла, извиваясь от боли и судорог, и, услышав строгий отказ, затихла, задышала тяжело, переводя дух, и отвернулась, позволяя слезам стекать с щек. Худжунумэ низко склонился над кушедкой, крепко обнял жену, прижимая к груди, аккуратно приподнимая, стал гладить и утешать. Госпожа сипло дышала, хмыгала носом от слез и невыносимо жалобно скулила.  — Тебье ньечего бояться… Совершенно ньечего. Ты под присмотром врачей, они о тебье позаботятся, а я приеду как только смогу. Обьещаю…  — Ты оставляешь меня одну…  — … Ты нье одна. Всье хорошо. Успокойся… — говорил он и целовал ее по голове. — Я приеду как только смогу…  — Я же совсем могу пропасть… — тихонько плакала она, крепко держась за его одежду.  — Чо ты такое говоришь? … Ты очьень вымоталась, тебье нужьен крепкий сон и тишина. Я обьещаю, что приеду чьерез ньесколько часов… Ты жье сама всье понимаешь… Я посижу здьесь, пока ты нье усньешь. А тебье нужно спать… Худжунумэ осторожно уложил её, укрыл одеялом, хотя та все еще держалась и сопротивлялась. Но силы были на исходе. Прошли почти сутки, как она ничего не ела. Все тело сковывала и наполняла собой лишь боль. Мучительная и страшная боль, и сиановилась она сильнее и сильнее с каждым часом. Господин сел на свое место, взял Уруко за руку и утих, и она тоже, вновь устремив взгляд куда-то в пустоту.  — Закрывай глаза… Нье бойся… Спустя около получаса ее слезы высохни, хватка руки ослабла, дыхание полностью выровнялось. Веки еще немного вздрагивали, но потом расслабились, как и все тело. Уруко уснула. Худжунумэ тихо, стараясь на шуршать одеждой, поднялся, аккуратно положил ручку жены на одеяло, наклонился, чтобы мягко и бережно поцеловать ее щеку, на носочках вышел из палаты и плавно закрыл дверь. ***  — Как все прошло?..  — Удачно… Остается надеиться на лучшее… В городе было уже около четырех часов утра. Первые робкие лучи раннего солнца разрезали своим молочно-желтым светом тающее синее небо. Машина наконец затормозила за воротами дома. Худжунумэ неуклюже выбрался из нее, дошел в дом до дивана в небольшой прихожей, присел, чтобы снять обувь, после чего ненадолго замер, завалился на бок и в миг уснул. Догнавшая его Шензи немного опешила, увидев господина уже спящим, но потом вздохнула и робко укрыла его стянутым со спинки дивана пледом, и ушла. Глубокая ночь медленно уступала место рассвету, но в палате все еще было темно. Лампа потухла. Тихонько шумела аппаратура. Уруко уже не спала. Специальный корсет, надетый после операции для поддержания спины, невыносимо сильно сдавливал грудь, лопатки, да и весь позвоночник, очень ограничивая в движения. Любое доставляло боль. Да и дышать уже было невозможно. Госпожа плакала, жадно глотая воздух при вдохе, как рыба, корчилась от то тугой, то резкой боли в спине и сжимала ладонь, словно пыталась нащупать рядом руку своего мужа. Но ни ее, ни его не было рядом. Тишина угнетала.  — … Худжунумэ-э?.. Худжунумэ-э?.. — безысходно звала женщина, понимая, что нет его по близости, но очень надеясь, что вот-вот откликнется и придет. — Ты все-таки ушел… А я… Я так устала… Я так больше не выдержу… Ты даже… Не извинился… Значит, так и есть… Все так и есть… Она огляделась вокруг, и вгляд задержался на одной из маленьких полочек. На ней аккуратным рядом лежали хирургические инструменты. Уруко отчаянно стала пытаться выбраться из кушетки: она выдернула из вены иглу, отбросив от себя, отсоединила датчики, маску, схватилась руками за круглые борта, собралась с силами и на вдохе приподняла себя, с трудом переместившись на подушку. Позвоночник и корсет заскрипели, женщина закряхтела, но ее занесло: она обессиленно не выдержала вес своего тела, завалилась на бок и упала с кушетки головой вниз, потащив за собой и ноги и ударившись спиной о борт. Послышался громкий удар о пол. Через большие усилия и слезы Уруко вывернулась и стала подползать к полочке. Словно специально под ней стоял оставленный стул. Госпожа ползла к нему, стиснув зубы, кое-как волоча больное и ушибленное за собой тело одними только руками. Корсет давил еще сильнее, словно пытался остановить носительницу от необдуманных действий. Она задела дрогнувшей ногой стойку с капельницей, и та упала сначала на нее, а потом с треском и шумом на пол. Следующим испытаем был стул. Уруко схватилась за сидушку и тщетно попыталась поднять себя. Корсет не позволял изогнуться так сильно, чтобы взобраться. Тогда женщина взялась за ножки, приподняла на собою стул и стала пробовать ударить сидушкой полку. В какой-то момент это сработало, но сверху на нее посыпалось и остальное содержимое, среди которого оказался скальпель…