омерзительно прекрасные глазницы.

***

      Глеб, сидя на потолке, рассматривал свои ладони, на которых голубой краской извивались вены. В голове звенел пронзительный девичий крик боли и безнадежности. Резали девку без ножа. Новый эксперимент, новое отделение, новое будущее. По бледным щекам Голубина покатились слезы. Но его соленые слезы не были признаком человечности, это всего лишь рефлексы организма, защитная реакция на увиденное. Глаза же серо-голубые были обтянуты огромным количеством тонких, словно нитей, красных капилляров глазных яблок. В правой руке он лениво перебирал сгусток прозрачно-белой энергии. Вся комната Глеба была натянута льдом, трескающимся, но по-прекрасному узорчатым. Телепатией он старался зацепиться за девушку, в которую на данный момент вселяли инородное существо, но сознание «подопытного кролика» было затуманенным, непонятным. Кажется, она умирала.       Каждый второй умирает в этой школе от рук неопытных безмозглых хирургов-профессоров, которые, воодушевившись новым видом вакцинации или же заражением сверхсилами обычного человека, в этот же вечер переходили к практичной части своего «творения», «шедевра»! На самом деле, Глеб каждый день собирал пруфы на всех участников данной секретной организации, тем не менее выслушивая каждую деталь с чужих уст, залезая людям в головы, смотря на мир их обкуренными глазками. Он вселялся в людей, даже не видя их и не прикасаясь. Глеб просто был везде, он был всем, был воздухом, которым дышат эти наивные люди.       Глеб был тесно связан с жизнью данного учебного заведения. Он словно был в изоляторе, но в то же время отчетливо слышал разговоры тех или иных учеников, учителей, профессоров, обсуждающих новую идею. Почему-то они постоянно обсуждали что-то новое, постоянно пытались реализовать обычного среднестатистического человека в бога путем своих вакцинаций, пересадки тех или иных организмов в тело гомосапиенса, в последствии умирающего от неудачи опыта. Кажется, они просто недоумевали, каким образом Голубин и Раевский (второй из «демонов») стали такими, какие они есть. Профессоры двадцать часов из двадцати четырех исследовали анализы парней из индивидуальных изоляторов, в конечном итоге не узнавая об их телах ровным счетом ни-че-го. Эти два подростка, одиноко сидящие под десятками камер, были невообразимыми существами. То ли сыновья дьявола, то ли бога, не поймешь. Но профессоры все равно до последнего пытались найти те элементы, которые могли постепенно превращать обычного человека в практически бога, которыми являлись Голубин и Раевский.       Нередко профессоры вызывали парней к себе на «беседу», при этом перевязывая им руки, ноги и надевая на шею электрошокер, который бил подростков сразу же, как только чувствовался какой-то прилив агрессии или же магической энергии, старающейся выпуститься наружу. Профессоры старались разузнать как можно больше о парнях, записывая любую новую информацию, но в конечном итоге всегда выяснялось, что ребята были такими с рождения.       У Глеба не было отца, а у Раевского не было матери, и они оба никогда не видели своих вторых родителей. Это могло значить лишь одно — генетика, передающаяся из поколения в поколение без шанса на человечность. Из людей в них был лишь внешний облик, да и внутренности, все остальное — сущности монстров, живущих в них. Парни не могли рассказать о себе толком ничего, ибо больше половины своей жизни провели в изоляторе, подвергаясь тем или иным издевательствам над их телами в лабораториях школы. Сколько раз над ними проводили опасные, даже смертельные, эксперименты. Кидали в воду, привязывая к ногам тяжелый булыжник, и не вытаскивали детей даже спустя десяти минут, хотя были б эти дети обычными, давно бы скончались. Но заместо этого Голубин и Раевский познали, как дышать под водой. А также профессоры запихивали мальчиков в нагретые до предела печи, словно ебучий безжизненный металл, после чего на их телах остались милые ожоги, «воспоминания счастливого детства», да и печки, покрытые от основания до самой вентиляции многослойным тяжелым льдом, более были не работоспособны. Их с шести лет толкали в пропасть пятидесяти метров, закрывали в комнатах со специально приобретенными, эксклюзивными для нашей «великой» страны, экзотическими животными, внутренности которых после завершения испытания буквально соскребали со стен и пола. В ребят стреляли из настоящих российских винтовок. Их беспрерывно пять часов били током силой в 20 мА, но единственное, что поменялось в парнях, так это их психика и прическа. К огромному удивлению профессоров, большего эффекта на организмы Голубина и Раевского такой эксперимент не дал, хотя изначально предполагалось, что будет возможность летального исхода, поэтому силу с 3 мА постепенно повышали, а в помещении находилось больше половины профессоров и лаборантов, внимательно наблюдавших за состоянием восьмилетних на тот момент мальчиков. Путем многочисленных опытов, длившихся около двенадцати лет, разговоров и работ над их телами и разумами, профессоры лишь выявили всевозможные способности ребят. Оказалось, что сверхспособностей у них много, если уж не говорить, что все, поэтому развивать их приходилось раздельно от обычных детей, имеющих по единственному навыку в сфере магии, да и друг от друга они также занимались отдельно, ибо, как всем уже не в удивление, Голубин и Раевский терпеть друг друга не могут. Идет легенда, что когда-то давно, с шести по семь лет, мальчики жили в одном отделении. И Раевский, по сравнению с Глебом, был совершенно диким, проявлял агрессию ко всему живому, постоянно ввязывался в драки.       Но повторяю, это всего лишь легенда. Возможно, причина была не совсем в этом. А точнее, люди конкретно наговаривали на их взаимоотношения, но об этом чуть позже.       Профессоры, так сказать, в прямом смысле испытывали мальчиков с шести лет. Только в прошлом году над ними окончательно перестали ставить опыты. По расчетам лаборантов, профессоров и других сотрудников парни могли дожить максимум до девяти, но сейчас они оба почти совершеннолетние. Осталось лишь несколько месяцев до их частичной самостоятельности. Хотя совершеннолетие в этом учебном заведении ничего не меняет. К восемнадцати годам, максимум, что сделает начальство, так это подарит им кружку с блокнотиком и переведет Глеба и Раевского в другое место, где контроль над ними станет ещё крепче. Они на пожизненно будто в тюрьме, хотя единственное, что сделали — так это родились.       Как раз поэтому они и хотят убежать. — Артем?.. — вдруг немыми словами прошептал Глеб, закинув голову назад, словно в потолке крылся смысл. — Как мило, — белобрысый умиленно улыбнулся, наблюдая астральным зрением, как Артем сидел на полу сухой душевой и думал о Глебе, записывая чужой розовой ручкой что-то вроде мыслей на обрывке, выдернутого из чьей-то тетради. Приблизив взор к надписям, в глаза Голубину моментально кинулась выделенная зачеркнутая запись «…Глеб оказался ещё красивее, чем в моём сне, и это очень странно, что я вообще его встретил… Кажется, он мне даже симпатичен…»       А потом он перевел взгляд на последние буквы, которых Шатохин внимательно и медленно выводил на скомкавшейся бумажке. Слова: «Я очень хочу снова его встретить», — стали приятным бонусом для Глеба, но в принципе мужику было такое не в удивление. Он понимал, что заинтересовал пацана своей странной натурой, скорее, белобрысый на это и рассчитывал, ведь считал, что такой сильной энергетикой, как у Артема, пусть он и не относится к какому-то более перспективному отделению, нельзя не воспользоваться. Поэтому он решил, что будет оберегать этого невинного мальчика, ведь профессоры, узнав о таком трофее, решат, будто смогут слепить из него «ещё одного» бога. Снова.       Глеб знал об Артеме буквально всё и, честно сказать, ему сильно нравился характер Шатохина. Грустный, доверчивый, одинокий — он не притворялся и демонстративно выворачивал себя наизнанку людям в надежде, что его хоть кто-то поймет за это короткое время его жизни. И Глеб понимал его, как никто другой. Ему нравились эти серые огромные глаза, полные жизни и интереса, тонкие холодные пальцы, это теплое дыхание и постоянное волнение, доброта. Его сила заключалась в его характере, ведь он сам был таким же светлым, как и его способности. Возможно, что у него нет прародителей, потому что Глеб не чувствовал магическую ауру его родни, он вообще не чувствовал сходства между его родственниками и ним. Они были слишком разными, но дело не в индивидуальности организмов этого мира, дело в совершенной противоположности даже в биологическом плане. Возможно, Артем и есть первый в своем роде целитель-маг, но каким образом он таким стал? Это не то что бы невозможно, но достаточно странно для обычного человека.       Чем больше Глеб думал об Артеме, тем больше он им заинтересовывался. — Ты слышишь меня? — прошептал Глеб Артему на ушко, из-за чего парень парализовано замер, распахнув глаза на всю свою возможность. Глеб усмехнулся такому очевидному испугу и, сев рядом с душевой, в которой едва ли не склеил ласты Артем, зашептал дальше. — Я в твоей голове, милый. — Г-Глеб?.. — заикаясь, так же шепотом предположил Артем. Он сразу узнал его голос. — К-как это ты так? — Телепатия, — совершенно спокойно произнес Глеб, посмотрев на Артема, опустившего голову вниз, на обрывок. — Что ты там написал? — Эм… — глаза смущенно забегали из стороны в сторону, а руки машинально стали как-то прятать листочек. В данном случае, Артем запихнул обрывок под шампунь Лизы. — С чего ты взял, что я что-то писал? — Как наивно, — усмехнулся Голубин, облокотившись спиной на кафельную холодную стену. — Я видел, что ты его спрятал. Но я успел прочитать, не беспокойся, — вздохнув, пролепетал Глеб, не спуская взора с Артема. — Ты мне тоже симпатичен. — Мне все равно, выйди из моей головы! — тихо вскрикнул Артем, сжав в руках голову, будто это каким-то образом могло помочь. Чужой смех внутри разума Шатохина разбивался тысячами осколками, будто сжирая его изнутри. Тонкие пальцы потянули за короткие темные волосы, а скулы заиграли отдельной жизнью, ведь внутри этот острый смех резал по всем нервным окончаниям тела. Было жутко неприятно. — Ага, ты ещё лоб разбей, вдруг успокоишься, — саркастически проговорил Глеб, продолжая ухмыляться забавности сложившейся ситуации. — Я тебе не разрешал вторгаться в мои мысли, — злобно пробубнил себе под нос Артем, обиженно надув губы и комично сложив руки на груди, будто он мамка и сейчас начнет «серьезно разговаривать» со своим сыночком, наследившим не туда на сидушке унитаза. После таких «серьезных разговоров» в большинстве случаев можно получить пизды, да и в процессе не исключено, но к сожалению, Глеб был не рядом, он был только внутри его черепушки. — А кто тебя спрашивал? — это был совершенно риторический вопрос. Улыбаясь во все сто восемьдесят градусов, Голубин продолжал спорить с Артемом. Ему было в наслаждение наблюдать за таким эмоциональным человеком по типу Шатохина, так и хотелось обнять его и затискать, но Голубин был лишь несуществующим образом внутри стен ванной комнаты. — Это несправедливо, — отчаянно ответил Артем, драматично закрыв глаза ладошками. Его бледная кожа будто светилась в полутьме ванной комнаты, ибо из света горел лишь фонарик телефона, направленный вверх. — Вдруг ты узнаешь то, чего тебе лучше не знать… — Твоя сестра совершенно здорова, не беспокойся… С ней всё хорошо, и она тебя безумно любит, не сомневайся в этом… Ты спас её, и я горжусь тобой. — Откуда ты знаешь? — удивленно раскрыв рот, спросил мальчик. Худые ладони слетели с лица, приземлившись на ноги Артема. Его стеклянный взгляд направлялся куда-то в деревянную дверь, прямо ведущую в комнату, где всё отделение, кроме Артема, просматривало уже третий сон. Брови поползли вверх. — Не молчи! — Я же говорю… Я в твоей голове, — словно угрожающе ответил Глеб. — Сейчас ты будто открытая книжка для меня. Я могу узнать о тебе всё, что пожелается душе, но при этом ты обо мне не узнаешь ничего, пока я сам тебя в это не посвящу… — напряженное молчание. — И чего же ты молчишь? — Так… посвяти? Разве это сложно? — неуверенно пролепетал Артем, боясь, что его пошлют нахуй при первой же возможности, но Глебу наоборот понравился такой милый жест со стороны взволнованного хлопчика. Его мягкие щёки были такими соблазнительными, что Голубин уже не знал, куда себя девать. Ему всегда нравились такие милые парни, но черт возьми, этот был слишком хорош. — Ты мне нравишься, — улыбнулся Глеб, подойдя поближе к Шатохину, всё ещё смотрящему в никуда. Мальчик словно был в прострации, в своей голове, он будто был наедине с Глебом, смотрел на него, но не знал, что Глеб прямо здесь, и сейчас наблюдает за его стеклянным взглядом, видит насквозь, испытывает то же состояние. Они были слишком похожи морально, но слишком далеко друг от друга, чтобы посмотреть в глаза по-настоящему. — Если тебя раздражает мое резкое вторжение в твое личное пространство, то… — он сел рядом с Артемом и, прижавшись к его пульсирующей горячей шее, вдохнул аромат малинового геля для душа. Дешевая хуйня из фикс прайса, которой закупались власти для этой школы, но блять, как же пиздато она пахла! — …я готов спрашивать твое разрешение на это каждый ёбанный раз, — голос мужика как и всегда был мелодичным, бархатистым, слегка ленивым и четким для восприятия. Его голос можно сравнить с песней или звуком текущей водички, его можно было слушать вечно. — Это было бы превосходно, — победно ухмыльнулся Артем, сжав в руках толстовку Лизы. Девка решила отдать бомжу даром свою любимую вещь, что было благородно, но с другой стороны считать одноклассника бомжом было не так благородно, как в первом случае. — Не улыбайся так, я чувствую себя униженным! — засмеялся Глеб, продолжая едва ли не вынюхивать весь аромат малинового геля для душа. Тело Артема было по-детски мягким. Голубин хотел прикоснуться к нему, но это не было возможным. По ту сторону двери раздался недовольный, сонный голос Марии, которая требовала новенького вылезти из ванной комнаты, совмещенной с туалетом, и дать ей поссать. Недолго думая, Глеб решил не испытывать мочевой пузырь злобной девки, поэтому скоротечно попрощался с хлопчиком. — Иди спать, тебе на уроки через несколько часов… Я вернусь.       Открыв глаза уже в изоляторе и тревожно втягивая в себя кислород, Глеб прижался спиной к голубой стене, покрытой льдом. Под нечеловеческой температурой тела лед мгновенно растаял. Глеб схватился за область сердца, что заново начало стучать. Все эти десять минут его душа и тело были разделены друг от друга. Такая способность у него появилась три месяца назад, случайно и совершенно неосознанно. В дальнейшем Глеб просто стал практиковать новый навык, включая телепатию и разъединяясь с телом в том или ином местонахождении человека, разум которого объединялся с Голубиным. Это очень тяжелая техника сверхспособности, а возвращение в привычное положение слишком болезненное, поэтому Глеб старался не надолго разъединяться с телом. Максимальный срок — минут двадцать, и только один раз в день, ведь если повышать минуты, то сердце может никогда и не начать биться вовсе.       Вдруг в голову ударил крик девушки, которую он отслеживал до того момента, когда мысли всецело переключились на Артема. Голубин всем своим нутром чувствовал, что девушка просто-напросто разрывалась по швам в буквальном, мать её, смысле. В следующее мгновение послышался жуткий хлопок, больше напоминающий разрыв какой-либо плоти, и звук крови, хлестнувшей по всей лаборатории. — Время смерти час двадцать одна минута ночи, запишите, — произнес Сан Саныч, разочарованно вздохнув. Глеб словно слышал это напряжение в помещении. — Алена Шатохина…       Сердце Голубина застучало ещё быстрее. Он же только недавно сказал Артему, что с ней все хорошо… что она любит его. — Ну, тем не менее, успели взять её кровь, вдруг хотя бы узнаем происхождение нового пацана… Странный он какой-то, — проговорил его помощник. — Слишком сильный для обычных целителей-магов, — подтвердил Саныч, с кислой миной сев на креслице. — Подержим его ещё недельку-две в том отделении, все равно не агрессивный, даже не подрался за все время.       «Пиздец!»: пробежало в мыслях у Глеба и, закрыв глаза, он разорвал телепатическую связь с Сан Санычем. Предстояла сложная неделька.

***

      Сидя на уроках, Артем молча лыбился, ожидая побыстрее полдень, чтобы отправиться на прогулку. Вдруг там будет Глеб?       Лиза прекрасно понимала, что способствует такому хорошему настроению Артема. Ей не нравилось, что происходит в стенах этого ёбанного загадочного места и единственное, чего ей хотелось, так это безопасности, полной определенности. Она не могла пропустить мимо ушей тот факт, что Артем общается с Глебом, хотя это и запрещено, ведь уже однажды был такой случай, и никто не хотел возвращаться к тем событиям, которые привели к огромным потерям и хаосу. Глеб что-то задумывал, Лиза точно это знала.       Потому что она хорошо знала Глеба. Она знала всю ситуацию этого заведения, знала о нем буквально все, поэтому не могла держать в себе мысли, убивающие нервную систему. — Думаешь, его не убьют?.. — сочувственно прошептал на ухо Лизе Остап, поглощая рядом её кусочек яблочка. Он часто тырил у неё еду, но она его прощала, потому что он был единственным человеком, который когда-то наступил себе на горло и простил её.       А ещё Остап был одним из тех немногочисленных людей, которые знали ситуацию. Вся эта сложившаяся группа «прошаренных» всем сердцем не хотела повторения прошлых лет. — Надо предупредить его, — так же тихо проговорила Лиза, кусая бледно-розовые поврежденные губы. — Если Глеб замышляет что-то плохое, то мы не увидим второго шанса. — А если Глеб сделает всё хорошо? В то время всем рулил Раевский, поэтому все вышло из-под контроля… Прежде чем что-то сделать, Глеб продумает все «от А до Я», он же умный, — нашептывал Остап, нервно подрагивая ногой под столом. Стол чуть нахуй не перевернулся от напряжения, но после презрительного взгляда старосты Машеньки, Остапу пришлось мило улыбнуться крохотной целительнице и от греха подальше перестать надрачивать стол. — Я больше не хочу никому верить, — взволнованно прошептала Лиза, испытывая взглядом и так сломанную психику смеющегося от чьей-то шутки Шатохина, который боковым зрением враждебно принимал хмурый, обдумывающий взгляд Елизаветы. — Но как тогда мы свяжемся с Глебом? — Отделение телепатов… — не долго думая, Лиза выдвинула вердикт. — Может, они смогут заставить его поговорить с нами? — ища в глазах Остапа поддержку, рыжая метнула ему волосами по ебалу и взглянула в эти превосходные глазницы, волнительно мечущиеся по всей столовой. — Но тогда мы поднимем панику… Ты же знаешь, как быстро по этой школе расползаются слухи, — отчаянно смотря в никуда, депрессивно пролепетал Остап, вспоминая самые ужасные моменты в своей жизни. — Я не хочу оставаться в полной неизвестности блять! — злобно прошипела Лиза, словно подручная кобра, и демонстративно улетела со школьной столовки, задерживая на себе неодобрительные взгляды.       Остап остался в забытье.

***

      Внутри камеры была напряженная атмосфера. Скорее так, в камере между Остапом и Лизой была напряженная атмосфера, но всем остальным как обычно было поебать. Даже Артем лежал на своей мягкой и всегда убранной кровати, внимательно рассматривая в телефоне и, оснастившись наушниками, познавательный, дополнительный видеоролик учителя по магии, которые никто и никогда не просматривает в свободное время. В основном, он рассказывал теорию, ибо был человеком и мог показывать те или иные элементы на практике только на своих учениках, что, в общем, происходило всегда на уроках. — Вытащи из его уха наушник, ты ближе находишься, — Маша безразлично обратилась к Лизе, как обычно лежа на кровати Олега. Все их шипперили, но Олегу никто не завидовал, ибо Машка ещё тот геморрой в заднице. — Схуяли? — подорвалась и так напряженная Елизавета, сжимая в руке локоть Остапа, ежедневно терпящего домашнее насилие. — Потому что ты ря-дом, — все с таким же стервозно-каменным лицом ответил Машенька-Машечка-Машулечка, с героизмом вытерпев на себе презрительный смертельный взгляд рыжеволосой женщины.       Едва ли не выдернув из уха Артема наушник, Елизавета вновь перевела свой атакующий взгляд на старосту, естественно, под звуки болезненных стонов Шатохина, который недоумевал такой резкой агрессии, он же вроде постирал её толстовку, что не так-то. — Ты правда общаешься с Глебом? — холодно спросила Мария.       Всё внимание сокамерников обратилось на пару подростков. Даже Остап раскрыл в удивлении рот так, как будто шлюха перед еблей-марафоном. Такой резкий вопрос со стороны старосты не ожидал никто, особенно Лиза и её собрат, поэтому ребята шокировано рассматривали Марию, не понимая, откуда она вообще знает сей факт. — Я слышала ваш разговор, — словно читая мысли, ответила на потенциальный вопрос староста. Её ледяной взгляд был острее ножа. Иногда этот гомосапиенс женского происхождения мог удивлять до влажности в трусах. И в данном контексте речь далеко не о возбуждении. — Долго вы собирались молчать? — она угрожающе посмотрела на Артема. — Не надо делать ошибки, за это наказывают. — Как это? — Артем злобно нахмурился. Ему не нравилось, когда кто-то собирался нагло навязывать рамки.       Маша улыбнулась. — Хочешь проверить? Я тебе не рекомендую, — грозно ответила девочка, смотря на парня исподлобья. — Просто не делай этого. — Отъебись, — ответил Артем и, кинув на неё пренебрежительный взгляд, включил в правом наушнике голосовое сообщение девочки, находящейся в отделении гидрокинеза. Там сообщалось о выходе на прогулочный дворик. Дверь камеры неожиданно открылась. Все двери камер, которые выходили во дворик, открывались в это время. Ребята прекрасно понимали, что это значит, поэтому сокамерники вышли вместе. Все, кроме Олега. У него были свои причины.